Красивый, бесишь меня

кто-то в душу как в карманы, у меня другие планы. без истерик и обмана я пытаюсь быть собой.

— Приходишь как к себе домой, да? — спрашивает Сережа, и Арсений привычно виновато морщится: он — котенок из мема, и когда-нибудь его обязательно отпустит. Горох, видимо, чувствует неуютность, так что хлопает его по плечу, тушит окурок о край кофейной банки: некоторые вещи не меняются даже в самых богатых домах. — Господи, расслабься, это просто невозможно. Даже Шаст уже простил и отпустил. — Он — жертва. Арсений сам себе не особо верит. С момента их воссоединения с Антоном проходит полтора месяца, и за это время они приходят от «был такой косяк» к «спасибо, что эта хуйня нас свела». Арсений, конечно, вины своей не отрицает, но они не топчутся на месте, бесконечно обсасывая уже обсужденное: нескольких извинений и заверений в честности оказывается достаточно, и оба смиряются с прошлым, чтобы вместе — какая пошлость — смотреть в одном направлении. Арсений привыкает не только сучиться, но и счастливо барахтаться в романтичных соплях, а Антон перемежает подколы с тупыми подкатами, на которые Арс всякий раз реагирует недовольным «фу, как мерзко», чтобы тут же чмокнуть своего дурака в нос. Но Сережа — другое дело. Они не рефлексировали, даже не особенно обсуждали тот случай, да и ни к чему было говорить по душам. Они даже, блять, не друзья. Арсений сосредотачивается на Антоне, Сережа — черт знает, на чем; наверное, на своей жизни, и он вовсе не выглядит страдальцем. Но сейчас, когда они сидят в одном помещении, а Арс с Антоновых коленей не слезает, каждое колючее замечание все равно долбит по нервам, заставляя обратить внимание на настроение ближнего своего. Кто знает, вдруг Арсений — эгоист, забивший на чужую беду? — Ты тоже жертва тогда, я ж тебя подбил. Ты не помнишь, как сопротивлялся? — хихикает Сережа, подбирая с подоконника бутылку пива; своими посиделками они наверняка нарушают несколько общедомовых правил. — Да, я думал, что это аморальная хуйня, — говорит Арс, а сам думает, когда же его отпустит чувство вины: каждый раз кажется, что уже да, и всегда жизнь бьет лопатой по голове. — Не то чтобы я был не прав, но потом что-то пересилило. Не «что-то», а желание узнать Антона с другой стороны, но это он не озвучивает. — Блять, Попов, — неожиданно резко вздыхает Сережа; пивная бутылка звенит, зацепившись о стену, — все стебут вас за то, что вы нищенки, и я тоже хочу стебать вас за то, что вы нищенки, не сталкиваясь каждый раз с вот таким взглядом. — Каким? — Вот этим. — Сережа тычет пальцем ему в переносицу. — Как будто я котенок, которого скоро утопят. Или который сам утопился. Я уже тыщу лет не страдаю, можно сказать, даже не начинал, но если хоть кто-то из вас будет лить сопли на меня, а не друг на друга, то я вас нахуй пошлю. — Я себя сам нахуй пошлю, если еще раз к этому вернусь, — признается Арсений и, усмехнувшись, бьет его кулаком в плечо. — Супер, мою работу делаешь. — Сережа делает глоток пива; Арсов взгляд проскальзывает дальше, к окну, за которым простирается безжизненное серое нечто, которое по ошибке называют осенью. — Я вообще дохера думал и понял, что идея изначально была отстой. И я виноват в том числе, потому что решил, что меня могут полюбить не за меня самого. План — говно. — С днем философии, — смеется Арсений; ему бы занять рот хоть пивом, хоть сигаретой, потому что вести беседы о сути любви не тянет совершенно. — Пойдем к ребятам, заждались. — Так и знал, что ты к Шасту автоматически примагничиваешься по прошествии десяти минут. — Сережа фыркает, едва не спотыкается о ступеньку. — Вот снова, Арс, снова! Убери этот взгляд. Арсений отворачивается — и скорее проскальзывает за дверь. У Антона на коленях сидеть удобно, тепло и уютно — мешают разве что шутки про скакание на хуе, которыми Эд плюется в обоих с тех пор, как впервые находит у Арса под кроватью презерватив. Но это же Эд — для него в порядке вещей спрашивать, кто, кого и в каких позах, и отваливает он, только когда Антон начинает спрашивать то же самое про Егора. Арсений его поддержать не может: знает, что у них с этим вопросом проблемы, и трахаться «полноценно» они хотят, но не очень могут. Шутить о таком — паскудство, так что приходится одернуть и Антона, чтобы тот не цеплял больную тему. В голове Арс разгоняет что-то про больную тему и больную жопу, но в голове можно быть паскудой, никто не узнает. Арсений вспоминает, как впервые попал в этот дом. Монументальность высотки казалась тогда зловещей, уходящий в небо шпиль — пугающим и чужим, как и почти все вокруг. Даже дурацкий Антонов ремонт — позже, когда они с Антоном уже встречаются, Арс заставляет его прочитать лекцию по каждой картине, а заодно рассматривает семейные фотки и учится видеть красоту в странном дизайне кухни. Теперь он и вовсе знает, что в каком ящике лежит, где искать вилку, где — миксер, а где — свежую зубную щетку, если остаешься на ночь, а еще — выучивает каждый поворот Котельнической, пока едет вдоль всего дома на самокате. Он — почти — перестает удивляться, как меняется жизнь; и весенняя тусовка, на которой он жмется в угол, боясь рассказать о влечении к парням, вдруг превращается в ту, где он жмется уже к своему — и никто не говорит ему ни слова. — Погнали рассвет встречать, — говорит Егор вместо этого, воодушевленно спрыгивает с подоконника. — Пока рассвет начнется, я уже спать буду, — резонно возражает Антон. Арсений тоже не слишком рад: летние ночи проходят, ранние осенние — тоже, и сейчас рассвет можно встретить только потоптавшись в говне. — Ну вот куда нам ехать? — подает голос, оторвавшись от вычесывания Антоновых кудрей пальцами. — Мы уже в самом пафосном месте Москвы, с охуенным видом, выйди на балкон во второй спальне — там ебать какой рассвет будет. — Я знаю ресторан на реке, — вклинивается Заяц, но видно, что без особого энтузиазма, — просто сообщаю. — Хочешь ресторан — давай закажем, — припечатывает его Эд, и сейчас даже не хочется язвить, что он в кои-то веки может отказать любимчику. Впрочем, он тут же добавляет ласково: — Закажем, зай? Егор кивает — и на этом разговор оказывается исчерпан. Они обсуждают что-то про отношения — и это неудивительно, они всегда обсуждают что-то про отношения, сколько Арсений помнит эти встречи. Удивительно, но почти у каждого остаются еще не расказанные истории, кто-то ходит по второму кругу, но слушать все равно интересно и смешно, а еще иногда появляются новички, которые вносят разнообразие в то, что Антон называет старческим бухтением. Арсений прислушивается к тому, как Наденька вдохновленно вещает про секреты минета, и Антон, тычась носом в его щеку, спрашивает тихо: — Интересно? Учишься? — Я уже все умею, — гордо отрезает Арсений, и это правда — в минетах он действительно хорош; Антон после первого раза даже спрашивает, точно ли он был первым. Он не особо вливается в общий гам — просто слушает, наблюдает, как Горох вовсю подкатывает к Даше, которая, появившись только неделю назад из какого-то там академа, сразу захватывает внимание половины группы. Сережа выглядит довольным, Мартыненко — тоже, и Арсения окончательно отпускает. Он думает, что, учитывая обстоятельства, Сережа оказался самым адекватным. — Тох, — тянет он тихо-тихо, оглушенный внезапным открытием, — у меня мысль есть. — Антон кивает только, и прямо сейчас Арсений благодарен, что не нарывается на колюче-язвительное «неужели»: это сбило бы с толку. — Короче, самый адекватный тот, кто меньше влюблен. Ну или не влюблен, но у кого меньше эмоций, кто отстранен, понимаешь? Все гонятся за адекватностью, но невозможно быть полностью осознанным, когда ты тупая нищенка. Это так работает. — А с чего ты вдруг, — спрашивает Антон как-то грустно и удивленно, — задумался? — Просто анализировал, — пожимает плечами Арс, — ситуацию в целом. Я обосрыш, ты обосрыш, а Серега в белом пальто стоит красивый. Прикольнулся — и в кусты. Ноль претензий, сам понимаешь, но типа. Я потом еще два месяца под «Нервы» выл. — Потому что ты королева драмы, — влезает Егор; видимо, разговаривают они не так уж и тихо. — Антон, насади своего мужика на член, чтобы он перестал умничать. У нас тут не философский пароход. — Сказал человек, который узнал про существование философского парохода, блять, вчера. Арсений смотрит на Антона с неуместной гордостью: хорошо, когда можно расслабиться, потому что рядом есть рыцарь в сияющих доспехах. От бед спасет, в попу поцелует и подъебку придумает, так что можно расслабиться и не быть язвительной сукой самому. — Мальчики, — прерывает их Сережа, вдруг всплывший совсем рядом; Арсений даже пугается, когда тот появляется за спиной, внезапный, как привидение, — еще раз услышу, как вы обсасываете данную историю, и реально обижусь. Хорош. Было и было. Сережа на самом деле прав, потому что всю ситуацию знает узкий круг людей; хотя в этот узкий круг входит Эд, а тот настолько профессиональный сплетник, что об истории с перепиской могла слышать половина института. Но это теория, а на практике Арсению не хочется выворачивать душу наизнанку и признаваться, насколько он лох. Хотя Егор однажды говорит, что «лох» рифмуется с «Горох», так что это слово уже занято. — Ладно, ладно, — деланно ворчит Арсений и снова утыкается носом в Антоново ухо. — Уйди, олень, в свою страну оленью. Сережа показывает язык — господи, ему пять, — прежде чем вернуться к соседней компании.

***

Они сидят на балконе часов, наверное, до трех, и едва не дожидаются рассвета — но Егор по-детски просится спать, Эд не может ему отказать и увозит к себе на квартиру, игриво шлепнув по заду, Сережа с Дашей уезжают вдвоем, и остальные тоже потихоньку рассасываются, оставляя после себя горы мусора, пустые коробки из-под пиццы и три пустые бутылки из-под вина. Это Эд хотел сделать глинтвейн — но получилось только всосать все вдвоем с Кридом, не успев даже нарезать апельсины. Арсений смеется над ними, лежащими с круглыми, переполненными жидкостью животами, так сильно, что падает со стула. Он вообще теперь часто смеется — по поводу и без, чаще — от Антоновых шуток, которые радуют своим абсурдом. Хихикает даже, когда тот выдает ему футболку с гордой надписью «Пивозавр» — через полчаса после того, как в очередной анкете на сближение выбирает, что его любимый напиток — воронежский квас. Арсений утверждает, что жизнь — сплошная ложь, и он страшно разочарован, а сам лезет пальцами под Антонову футболку, и пальцы у него холодные от начавшегося дождя, под который Арсений просовывает руки. На улице гремит пятый за этот месяц апокалипсис, и перед высоким высоточным окном он чувствует себя букашкой, качающейся на дубовом листке. А Антон тогда — кузнечик, неуклюжий и длинноногий, скачущий до кухни и обратно за бутылкой пива. Без ребят квартира кажется пустой; Арсений с необъяснимой ностальгией вспоминает время, когда не то что боялся, но тревожился перед лицом каждого из них. В процессе захвата Антонова сердца ему приходится общаться и с остальными, и Арсений узнает о них много новых вещей: например, Заяц классно клеит обои и приезжает помочь, когда Арс наконец согласовывает с соседом цвет стен, а Сережа шарит в латыни, так что с ним можно разобрать эти гребаные глаголы, перекидываясь ими по утрам в общажном душе. Теперь, спустя время, Арсению кажется, что он не только вступает в отношения с Шастом — он больше узнает о себе самом, меняется, перетекает из одного состояния в другое и как будто учится жить, если этому только можно учиться. Наутро Арсений просыпается первым. Тусовочный чатик рвется на части от нелепых размытых фото, личные сообщения — от Эдовых причитаний и шуток, слишком жестких для остальных. Антон лежит рядом — сопит и пинается как ребенок, и уверенно стаскивает с Арсения одеяло, но даже так остается милым. У Арса зудит единственная мысль — вспыхивает вдруг ярко, будто он — персонаж в игре, и впереди подсвечивается квест. Но Антон спит — и спросить не у кого. Арсений, ведомый шилом в жопе, подскакивает, на автомате забирая и телефон, и топает на кухню. Знает: Антоновы родители в отпуске, не приедут еще три дня, а значит, можно нагло ходить в трусах, не боясь щелкнувшего в двери ключа. У них было такое — Арсений тогда испугался, запрыгнул в огроменный шкаф-купе и шуршал оттуда, как толстая крыса, до самого конца инспекции. Он помнит и тяжелый слащавый тон, звучащий одновременно и мило, и грозно, и то, как пахло в прихожей ярким фруктовым парфюмом. Арсений по-хозяйски щелкает кофеваркой, и та, пыхтя, выплевывает в кружку американо. Он берет подсохший вчерашний зефир, обветрившийся кусок пиццы, одиноко лежащий на блюдечке, и утаскивает все на лоджию. Москва после дождя обманчиво тихая, и он, кажется, впервые понимает поэтов, находящих умиротворение в природе. Недосахаренный кофе горчит на языке, Арсений усаживается в кресло-мешок, где накануне Егор самозабвенно сосался с Эдом — сидеть бы теперь в нем без позорных флэшбеков. Упирается ногами в стену. — Доброе, — хрипит Антон откуда-то сверху; Арсений вздрагивает. — Что, напугал тебя, хоречек? — Шаст! — Арсений морщится; непонятно, с каких пор Антоновой целью становится придумать как можно больше дурацких прозвищ. Вертишься на паре — юла, рассказываешь истории на ночь — Шахерезада, кусаешься — волчок. — Почему хорек? — Сидишь мило, и к тебе наполнитель из кресла прилипает. Ты не видел в тиктоке, как хорьки играют в пластиковых шариках, и у них топорщится шерсть? Арсений фыркает. Антон выглядит как потерянный персонаж из «Бригады», серьезный даже с копной спагетти на голове, а рекомендации, оказывается, подсовывают ему хорьков. Что там еще, уточки и котята, кусающие большие человеческие руки? Арс умиляется: у него самого реки состоят из ремонтов, косплееров и каких-то блогеров, которых он предпочел бы не знать, а еще — из шуток про универы вообще и филфак в частности. И кто после этого нежная булка? — Не видел, — признается Арсений, и Антон тут же лезет за телефоном; это помогает в том смысле, что можно еще пару минут не говорить о наболевшем, но видео не радуют тоже. — Милые, да. А это безопасно? — Таких видео — тьма, думаю, если бы было плохо, их бы не было… — Антон садится рядом и нагло отхлебывает из небольшой Арсовой чашечки. — Ты еще не проснулся? — А что? — Грустный. — Хуй сосал невкусный, — отвечает Арсений на автомате, — ну да, есть тут одна херня. Не знаю, че я доебался. Вот молодец, думает Арс: сам переживает, сам обесценивает, какой умный мальчик. Он еще не понимает, хорошо или плохо для их отношений, что Антон видит его насквозь. Мысли, конечно, не читает, но настроение улавливает на ура — можно слукавить, но Арсений сам тогда взорвется от невысказанных гадостей. Его и сейчас изнутри распирает; неприятное ощущение, будто сутки поссать не можешь. — Ну? — коротко подталкивает Антон. — Ты мне не пишешь! Получается глупо. Арсений только пытается сформулировать мысль, и сонный скрипучий мозг работает еле-еле, а Антон уже смотрит непонимающе и уточняет: — Типа, доброе утро и спокойной ночи? Каких романтичных ритуалов тебе не хватает? Мы вроде на связи. — На связи — это то, что говорил мне папа, когда уматывал на работу, — парирует Арс и сам на себя злится: звуки изо рта вылетают, но понятнее не становится. — Это что-то, типа, что надо хлеб купить по пути домой. А остальное? Помнишь, мы о жизни пиздели, всю социалку обсудили, а книжки? Я знаю, ты читаешь, но рецензии больше не присылаешь. Что изменилось? Тупой вопрос — так думает Арсений, и это же читается во взгляде Антона. Очевидно, с тех пор, как они переписываются непрерывно, меняется все, но что делать, если Арсений скучает? Как глупо: человек уже его, живой, дышащий, его можно потрогать, обнять и чмокнуть в нос перед сном, а ему подавай буквы на экране. Он неиронично хочет не трахнуть Антона, а получить сообщение такой длины, чтоб не влезало в экран. — Не знаю, — пожимает плечами Антон, — дохера всего, если честно. Но я не думал, что нам это необходимо, мы же видимся постоянно. — А когда не видимся? — Мы встречаемся, и я все тебе пересказываю. Арсению кажется, что они говорят на разных языках. То, что имеет для него ценность и кажется очевидным, для Антона — пустой звук; и это странно, они ведь буквально так и познакомились по-настоящему. Хотя настоящесть в сети относительна — и, может, Антон поэтому не хочет туда возвращаться? — Но пересказ — это не то же самое, — пытается объяснить Арс. — Пересказ — это когда ты уже все пережил и приходишь рассказать кулстори, а когда ты пишешь, что видишь перед собой, и сам не знаешь, что будет дальше — это другое. И мысли на письме оформляются по-другому, ты должен понимать, ты ж филолог. — Ты-ж-филолог! — вздыхает Антон. — Слышал это миллион раз, а оно до сих пор некрасивое. И… прости, Арс. Я пытаюсь тебя понять, но, кажись, тут у нас сильно разное. Я напереписывался так, что на всю жизнь хватило, и теперь как будто… — Хочешь знать, что твой собеседник — тот, за кого себя выдает? — Арсений морщится, когда яркий солнечный луч облизывает лицо. — Понимаю, не осуждаю, но я — это уже точно я, и мы можем общаться не только лично. Особенно когда я занят, или ты занят… когда ты ездил на ужин к родителям, мы не общались два дня. — Он выдерживает небольшую паузу и поддается неприятным мыслям. — Блин, теперь звучит так, будто я конч, который не может без общения прожить два дня. Но я ж не об этом, а о том, что ты как будто прицельно избегаешь именно чата. У нас там все меньше… вообще всего! Арсений не хочет — а все равно повышает тон, и хочется сказать, что он не хотел, но он социальный ссыкун, и поэтому тупо ковыряет пальцем кресло, пока из разошедшегося шва не сыплется еще больше противных липучих шариков. — Не знал, что для тебя это важно, — говорит Антон, и это звучит не издевательски, а искренне: он по-человечески не догоняет. — Если хочешь, давай будем чаще списываться, и я буду транслировать тебе новости… — Ты сейчас даже в общий чат чаще пишешь, чем мне, — добивает Арсений, хотя уже незачем: Антон его слышит и соглашается, но новые поводы для печали накатывают волнами. — Это чтобы тупо держать всех сразу в курсе, когда надо, не то чтобы я хотел откровенничать. Распитый на двоих кофе заканчивается, и это трагедия: больше не спрятаться от необходимости говорить. Антоновы руки меж тем скользят на Арсовы предплечья, и на руке мелькает знакомая — до последней точки заученная — татуировка. Арсений был и остается в приятном ахуе: кто знал, что Антон настолько сентиментальный. И то, что они сидят на сеансе вместе, тоже умиляет — хотя с чего бы, Шаст ведь думает тогда, что набивает чужую цитату; это как если бы Арсений подглядывал за чужим сексом, но не участвовал в нем. Он хочет спросить: «а со мной ты не хочешь откровенничать?», но это будет звучать куда трагичнее, чем предполагает ситуация, так что Арсений говорит вместо этого: — Давай ты будешь побольше со мной лично общаться? Я был бы тебе благодарен. — «Нихуя себе, эту фразу можно отнести в палату мер и весов как образец осознанности». — Если не хочешь, можешь не… «…но нахер мы тогда встречаемся», — все-таки ворчит мысленно. — Ну нахер бы я тогда с тобой встречался? — спрашивает Антон, и все встает на свои места. Арсений удовлетворен — как если бы купил что-то на распродаже с девяностопроцентной скидкой, или высосал половину бидона воды после жаркой прогулки по деревне, или отправил реферат преподу за полторы минуты до дедлайна. — Вот и договорились? — мурчит скорее вопросительно, сворачивается калачиком, по-котячьи тычась носом в Антонову ладонь; тот нежно треплет его по загривку.

***

Антон Шастун В рот я ебал эти семейные сборища Антон Шастун Приезжай скорее Антон Шастун Скоро как скорая)))) Арсений по россыпи нервных скобочек понимает: Антона нужно спасать. Антон Шастун Они поймут, что мы ебемся Арсений Попов Как? Арсений Попов У меня если что смазка из жопы не капает Антон Шастун Я еще никого с родителями не знакомил Антон Шастун Хотя это и не знакомство прям ОФИЦИАЛЬНОЕ, НО...................................... Антон Шастун Ладно, у нас уже неделю держится добрая версия родителей Антон Шастун Раньше думал, что это нормально, типа, люди разные Но щас кажется, были бы уже либо суками, либо лапочками, не успеваю следить за перепадами настроения Сегодня у нас любовь, завтра иди нахер Арсений Попов Как я?) Антон Шастун Ты лучше Если бы Арсения спросили, пришлось бы признаться, что он волнуется тоже; но Антон, очевидно замученный собственными эмоциями, не уточняет, а Арс молчит. План — ноль из десяти, никому бы не посоветовал, но сейчас оказывается важно хотя бы прикинуться взрослым ответственным человеком, даром что голос наверняка сорвется на простом «Здравствуйте, мы с вашим сыном собираемся ехать в Питер». Это само по себе звучит как свадебное путешествие, и Арсений понятия не имеет, как подать информацию иначе. Хотя Антон задвигает что-то про дружеские приколы и про молодость, которая все прощает, и говорит, что его матушке в целом пофиг — только бы не позорил семью; а семью опозорить сложно, потому что всем плевать. Арсений с сомнением вспоминает стремные истории, которые для Антона, видимо, переходят в разряд нормы, потому что он весело рассказывает что-то вроде «ну да, закрыли меня однажды в шкафу, чтоб не буянил, ну так всего на пять минут же», «да что там за шпионаж, мама просто прочитала уведомления… ну да, закатила скандал, ну так она не так поняла» или «мне не запрещали поступать, куда хочется, просто немного пошантажировали, но смирились». Комментировать это — выше Арсовых сил, к тому же, не ему говорить что-то об идеальных семьях, но на встречу с Шастунами он все равно собирается нервно, ожидая любой подставы. Подставы не происходит — Арсений просто приходит, Антонова мама просто протягивает ему руку и говорит: — Здравствуй. — И смотрит будто на подопытного или на экспонат в музее. — В Питер, значит? — Я — Арсений, — говорит Арс вместо этого, потому что имя-то у него никто не спросил, и добавляет: — В Питер. Антон перетаптывается в коридоре за матушкиной спиной и выглядит в двенадцать раз меньше обычного своего размера; самоуверенность и наглость выкуриваются из него, являя миру уютного домашнего мальчика — в серых пижамных штанах и растянутой футболке с надписью «Пивозавр». В подчеркнуто дорогом интерьере он выглядит неуместно; босые ступни скользят по плитке под мрамор, зато Арсений в желтых носках с енотами в сотый раз чувствует родство. Нет, он получает, конечно, свое «приятно познакомиться», и сам отвечает тем же, но легче не становится: Арсений чувствует себя нежеланным. Потому что улыбки в этом доме пластиковые, и все выглядит декорациями к спектаклю. Но доиграть-то нужно. Антон Шастун Не ведись, не все так просто............. Арсений смотрит на Антона из-под надетых для солидности очков; мама разливает чай по чашечкам из фарфорового сервиза. Все в доме выглядит так, будто нужно было выставить напоказ кучу денег, и то получается плохо: с тем же успехом мебель может быть с рынка на окраине, просто сделанная под старину. Но Арсений послушно опускается в мягкое кресло с ручками в форме львиных лап и улыбается уведомлению от Антона же. Антон Шастун Хотя удачно, что папы нет, мамми без него прям по-другому себя ведет Арсений Попов Мамми — это которая шугар, солнышко Антон отрывается от мобильника, чтобы показать Арсению язык. Чашки оказываются на подносе, поднос — на столе, и перезаваренный чай горчит на языке; Арсению неуютно настолько, что он боится попросить сахар. — Мы отдохнуть просто, — говорит Шаст, и видно, что слова из него выталкиваются со скрипом, поцарапывая горло, — там друзья есть, и некоторые наши еще подъедут. Сходим на встречу с Сальниковым. Арсений Сальникова знает весьма опосредованно и даже не уверен, что Антон действительно собирается на встречу, но, видимо, он входит в круг одобренных лиц, так что матушка улыбается и кивает. — Сальников — хорошо. Что-то новое у него вышло? — Вышло. Антон кивает, пускается в рассуждения о современной русской литературе — что-то в его словах нагло слизано с институтских лекций, но Арсений давно перестал его недооценивать и знает, что у него в голове хватает своих бриллиантов. Обидно только, что в семье их, видно, не ценят: Антонова мама кивает, но мыслями находится очевидно далеко, и беседа течет через пень-колоду. Арсений теперь понимает, что имеет в виду Шаст, когда говорит про изменчивость семейного климата: вроде все хорошо, они болтают о жизни, но ощущается так, будто их постепенно опускают в прорубь. Холодно, неуютно, совсем не по-божески. Антон Шастун Сегодня хороший день Арсений косится на экран, гадая, как Антон ему пишет, если смотрит прямиком на мать. Но пальцы под скатертью тычутся об экран, и, боже, как нужно было научиться печатать и даже открывать чат вслепую? Арсений Попов Будет прям еще лучше, когда мы свалим Арсений Попов Извини Антонов взгляд опускается ниже всего на секунду — он улыбается в диалог и, одним махом допивая чай, говорит вслух: — Мы пойдем уже, наверное? Поезд вечером, а нужно еще вещи собрать. — Не вовремя вы, конечно, — сетует матушка, выставляя чашки обратно на поднос ровной линией; еще немного — и они исчезнут, как в тетрисе, — сейчас и судоходный сезон закрыт, и погода паршивая. Зонт возьми обязательно. Антон кивает с таким выражением, что становится ясно: никакой зонт он не возьмет. Они уходят — удаляются, учитывая обстановку — в комнату, и Арсений удивляется снова: помещение выглядит не то что не жилым — пластиковым, как из домика Барби. Там, в высотке, дизайн оставляет желать лучшего, он странный и вычурный, но живой, а здесь… Арсений проходится пальцем по стопке запылившихся сборников для ЕГЭ, смотрит на плакат с Ньютоном на входной двери — с каких пор Антон стал фанатом физики? И уродливый розовый коврик при входе выглядит так, будто его стащили у куклы «Братц». — Ты эту комнату не выбирал, да? — спрашивает он с усмешкой, плюхаясь на кровать, застеленную белоснежным покрывалом; из-под него виднеется такое же больничное белье, накрахмаленный уголок простыни. — Не особо. — Антон улыбается. — Папа настаивает, чтобы я приезжал сюда хотя бы на каникулы, хотя все равно увозит нас то туда, то сюда. Летом вон на Мальдивы летали. Такое себе удовольствие. Хотя, казалось бы, пальмы, солнце, белый песок… Вон, видишь плакат? — Он тычет в сторону Ньютона. — Это я попросил Эминема, а мне сказали, что у меня должен быть достойный пример для подражания. Так и висит теперь. А потом Арсений улыбается до ушей, потому что Антон подходит к двери, отгибает уголок плаката — и показывает небольшую полароидную фотку увешанного цепями рэпера. Арсений думает, что любит его, вот сейчас, когда Шаст прикладывает палец к губам, мол, никому ни слова, но все равно добивается своего. Он ведь всегда такой: делает вид, что согласен, а шпарит по-своему — потому что точно знает, чего хочет. И если Арсений не потерпел бы к себе такого отношения, то в том, что касается родителей, поддерживает эту тактику полностью: ибо нефиг. Нормально воспитывайте — нормально будет. Под сбором вещей Антон, видимо, понимает «скинуть в рюкзак пару завалявшихся в углу шкафа футболок и запасную зарядку», так что справляются они довольно быстро. Такси до вокзала обещает ползти добрых полтора часа, и это — из центра в центр, но Арсений не ворчит: они валяются на заднем сиденье, и Антон почти наполовину стекает на пол, а потом — быстро-быстро усаживаются в «Сапсан», билеты на который оплачены не Арсением. Это все еще неприятно покалывает внутри, мол, что за жизнь содержанки — но Антон двести раз повторяет, что ему никто ничем не обязан, просто лучше поехать вместе, чем платить на равных и не поехать совсем никуда. Логика прекрасная, и спорить с ней сложно. На подходе к поезду Антон подпихивает его коленом под зад, мол, вот-вот опоздаем, и на ходу пишет сообщения матушке и отцу, отчитываясь о каждом шаге: те ведут себя так, будто Антону не девятнадцать, а пять. А потом связь пропадает, и остается только бесконечный зеленый забор на фоне сереющей опавшей листвы за окном. Поезд мчится неожиданно быстро — кажется, они только садятся, и Антон заряжает планшет, одновременно пытаясь сделать домашку по языкозу, а вот уже динамик, пыхтя, сообщает о скором прибытии в город-герой Ленинград. Арсений снимает, наверное, единственные проводные наушники на весь вагон, и спрашивает тихо: — Помочь? — Где ты был три часа назад, — ворчит Антон, но они оба знают, что, если бы помощь была нужна, он не постеснялся бы вытащить Арсения из нирваны и ткнуть носом в суровые конспекты. — Нормально, в отеле допишу. — А отель у нас… — неуклюже начинает Арсений, вдруг понимая, что не помнит об этом ничего. — Нам же всего на одну ночь? — Да, там прям недалеко.

***

«Недалеко» оказывается соседним зданием — Арсений пялится на надпись «Город-герой Ленинград» и шипит Антону в плечо что-то о нерациональной трате денег. Номера там оказываются слишком пафосными, хоть и пропахшими советским союзом; Антон рассказывает что-то про семейные отпуска, которые проводили здесь же, и что других достойных мест он не знает. Арсений тоже не знает — в путешествиях он останавливается в восьмиместных хостелах, где соседи бывают более сумасшедшими, чем он сам. Но, по сути, похуй: они сходятся на том, что Арс отдаст, когда заработает, и он сам напрашивается оплатить ужин — кафе с видом на Невский, где их застает дождь, похожий больше на конец света. Туча наползает на город быстро, как в фильме ужасов, погребая под собой проспект, машины и переполненные тротуары. Антон неловко поправляет слишком легкую куртку. — Может, зря поехали-то? — спрашивает Арсений, когда молния в очередной раз процарапывает небо. Впрочем, недовольным быть не получается: до Антона в его жизни не было ничего спонтанного, а билеты на «Сапсан», взятые за два дня до отправления, ощущаются именно так. И дело не в деньгах даже, — при желании можно отдохнуть хоть на триста рублей в день, а он ведь не совсем нищий, — а в том, что это нужно собираться, куда-то ехать, что-то смотреть, спать не в своей кровати. Сложно и будто бы незачем, если можно оставаться человеком в футляре — а потом появляется Антон. — Главное ведь не где, а с кем, — отвечает тот, но на улицу косится все-таки с сомнением и глубже стекает в кресло, — и вообще, это романтика города. — Воспаление легких и температура — сплошной секс, — показательно ворчит Арсений, хотя жаловаться ему не на что. — А как у тебя так получилось с родителями? Он перескакивает с темы на тему, выпаливая то, что горечью оседает на языке: Арсения бесит, когда хороших людей не оценивают по достоинству. Плевать, что он сам буллил Антона почти полгода, прежде чем они нашли общий язык — это другое: Антоновы же родители копают под него, судя по всему, много лет. — Сначала все было нормально, — говорит Антон, опровергая Арсеньевский тезис; тон у него спокойный и рассудительный, — но потом отец начал зарабатывать, и это ударило в голову. Вот и стали соответствовать тому, соответствовать этому. Мало ли, что подумают. Бля буду, раньше мы были счастливее, ну… как ячейка общества. Арсений смотрит на него, измазанного пастой по самый нос, и не может сдержать улыбки. — А лично ты? — И я был счастливее, — улыбается Шаст, — но это потому что в детстве. Когда ты пиздюк, тебе плевать на все пафосное и дорогое. Было бы че поесть — и все, жизнь удалась. У нас никто не буллил за такое, потому что никто богатым и не был. Но что касается родителей… — Арсений, кажется, даже дыхание задерживает: они редко касаются этой темы, и каждый байт информации оказывается на вес золота. — Иногда приходишь к мысли, что нужно строить отношения с теми, кому они хотя бы нужны. Кто хочет картинку — получит картинку. — Как я? — все-таки цепляется Арсений. — Как ты. — Антон тянется, чтобы щелкнуть его по носу. — Но я тоже сначала думал, что ты сноб, зазнайка и хейтер других людей чисто за бабло в кармане. И ужасный душнила. Я еще помню, как ты двести восемьдесят раз исправлял мое «звонит» на «звонит», потому что так важно соблюдать ударения! — Ты перепутал. Снова. И я тоже помню, как ты пил пиво на подготовительных и, сука, всегда садился так, чтобы мне не было видно. — Я так садился, потому что у меня со зрением жопа и спина болит, такую каланчу выдерживать. — Антон мастерски наматывает спагетти на вилку; Арсений так не может, у него все растекается по тарелке прежде, чем он успевает сказать «ура». — Но мы с тобой смогли изменить мнение друг о друге, хоть и с приколом, а они — нет, и если им это не нужно, то и мне тоже. Арсений мог бы поспорить: сказал бы, что родители — важное звено в формировании личности, и для психики важно отпустить обиду, если не разобраться в ней; но это потом — сейчас они выползают на Невский, мокрый от пятиминутной бури, и говорить о глубокой психологии — значит похоронить романтику. — Я не все мнение изменил, — говорит Арсений, хотя разговор уже перетекает на другую тему. — Все еще считаю, что ты мажор с золотой ложкой в жопе и иногда срать хотел на других людей. — Это полезное качество, — справедливо замечает Антон. — Не переживай, я тоже все еще считаю, что ты душнила ебаный. Арсений, идущий на небольшом расстоянии, чтоб не примагнититься окончательно, картинно закатывает глаза. Думает: хорошо, что они дошли до стадии, в которой могут так же кидаться друг в друга какашками, но это сойдет за флирт. А может, это изначально и было флиртом, просто никто не понимал этого — кроме Эда, тот лез с намеками задолго до официального начала их отношений, но кто бы его слышал. Арсений представляет Эдово коронное «я же говорил», от которого тот, впрочем, отучается, чтобы не быть гиперопекающим лохом, и смеется так, что Антон вопросительно поднимает взгляд. — Начинаю думать, что все знали все про нас раньше, чем мы сами знали, — поясняет он; дождь начинается снова, и Арс накидывает капюшон стащенной у Антона куртки, чтобы не закончить прогулку с гнездом на голове. — Да ну, не все. — Антон озорно улыбается. — Только Эд. Но он всегда все знает. — Думаешь? Нужно будет спросить у него, что будет дальше и не убьем ли мы друг друга к херам. Арсений делает вид, что шутит, хотя вопрос действительно актуальный: ему тоже интересно, что будет дальше. Там, за границей их поездки, второго года обучения и всей учебы в принципе. Но это бред, никто не покажет ему карту жизни прежде, чем та с ним случится. Да и обещать любовь на всю жизнь никто не может, это было бы неправильно. Главное — сейчас им, кажется, хватает. — Алкогольное мороженое! — с детским восторгом говорит Антон, почти спотыкаясь о выставленную на тротуар вывеску. — Попробуем? У Арсения миллион возражений: это дорого, сейчас осень, мороз и дождь, и никто не знает, что там в составе. Это опасно, глупо, и они не планировали пить. Арсений может быть занудой, когда захочет. Но сейчас он улыбается, кивает и говорит, первым запрыгивая на ступеньку у входа: — Чур, мне виски с колой. Антон обгоняет его и придерживает ему дверь.