Красивый, бесишь меня

когда город уснул на твоих руках без меня, когда делится мир пополам, но без тебя, когда ты поджигаешь ночи — не уснуть, знаешь, кто-то читает тебя наизусть.

— Он там что, все это время красится? — спрашивает Антон, вытягивая ноги вдоль Егоровой кровати; тот недовольно фыркает, но ничего не говорит. — По секрету, — фыркает сидящий рядом Эд, щекоча Антонову пятку, — он пролил гуашь на рубашку и пытается вычистить. — А что, у Арсения Попова резко осталась только одна шмотка? — влезает Егор и все-таки добавляет: — Сложи ножки подальше от подушки, пожалуйста. У меня чистое белье. — Поздравляю, а подушка тут при чем, — бурчит Антон, но ноги все-таки убирает; хотя какого черта, у него тоже чистые носки, но не обсуждать же это сейчас. — А что, реально, больше надеть нечего? И откуда у него гуашь? — Разрисовывал открытку-сюрприз для препода по немецкому. Видите ли, такая нежность проснулась, что сил не было терпеть. А шмотки, ну… это ж театр, собственно, че еще ждать. — Эд поддевает пальцами край его рубашки. — Сам-то приперся тоже не в трениках. — Да, потому что мне бы иначе раздали пиздов. А ему никто не раздаст пиздов. Я не смогу, даже если мы опоздаем. Это чистая правда: Антону кажется, что он ради Арсения сделает вообще все — но это не давящее ощущение вечного долга, а приятное вдохновение, придающее некоторого пинка под зад, вследствие которого он просто становится более инициативным. Ради кого-то другого он вряд ли поперся бы на свидание в театр, но одно Арсово «нам надо узнать друг друга лично» — и вот Антон покупает галстук-бабочку — правда, на механической застежке, чтобы не возиться. Эд шутит, что пластиковый фастекс на шее выглядит нелепо, но Антону плевать: у него цепь за многие тысячи не-рублей с тем же фастексом сзади, и ничего, это его стиль. — Да, твое терпение безгранично, — полусерьезно говорит Эд, кивая на часы, но кажется, будто речь совсем не о них; и действительно, он выжидает секунду и добивает: — Я когда услышал про тот прикол с Серегой, охуел так сильно, что мне выпавшую челюсть обратно вставляли. Знал бы раньше — распинал бы всех, честное слово. — И был бы неправ, это же не твое дело. — Антон пожимает плечами. — Отучайся уже всех воспитывать, ты не мамочка. Эд поджимает губы: видно, чувствует проигрыш, потому и не спорит, но осознание явно дается ему тяжело. — Ладно, я бы ворчал в себя, чтобы не брать ответственность за чужие действия. Я и не брал бы, просто сказал б, что это полный пиздец, а там пусть распоряжаются данной информацией по своему усмотрению. Так нормально? — спрашивает и смотрит почему-то на Егора: забавно, как влюбленность превращает человека в рыбу-каплю, которая жижей сползает к чужим ногам. — Бля, я реально пытаюсь, прям реально. Надеюсь, для полного просветления не нужно прекращать сплетничать? — Если и так, то полного мы еще не достигли, — усмехается Антон. — И, если тебе интересно, я сам не врубаюсь, как мое терпение это выдержало. Наверное, дело в том, что накосячили они тогда, а Арсений рядом сейчас, и он мне нравится, и… типа, нельзя же ставить крест на ком-то, если он один раз обосрется. — Это правда. Он может вытереть жопу, и все будет хорошо, — важно кивает Егор, а Эд пищит, как безумная девочка-фанатка: — Он тебе нравится! — Э-э-э… — Антон подвисает, как восьмая «Виндоус» на железе девяносто седьмого. — Я думал, это очевидно. Мы буквально идем на свидание. — Мне очевидно, но я рад, что тебе тоже очевидно, вот я о чем. — Эд лезет в карман за сигаретой, но вовремя вспоминает, что курить в общаге нельзя, поэтому просто прикусывает губу. — И классно, что все разрулилось, до этого было чувство, будто чат скоро рванет к хренам. Один минус в большой компании: когда кто-то срется, остальные либо тоже плещутся в этом говне, либо вынуждены стоять на берегу и ждать, не уползет ли под ними земля. Некрасивое. — Ничего бы у нас не ебнулось, — отмахивается Шаст, хотя не вполне в этом уверен, — побухтели бы немного, ну. Мы с Арсом и до этого не были подружками, но ты не видел в этом проблемы, когда хотел нас подружить. Поддевает беззлобно — но обиды нет, нет и раздражения; какая уже разница, их прошлые конфликты ощущаются дракой лопатками в песочнице. — Ты же сам знаешь, что это пиздеж, — говорит Егор, и Антон знает — знает, но даже думать о таком не хочет. — У вас бы искрило так, что было б опасно находиться в радиусе километра, и пизданулись бы в итоге вообще все. Это так работает. И я не осуждаю, понятно, что всякая хуйня может быть. Если мы с Эдей сейчас разбежимся, тоже всем пизда. — Эдя… — задумчиво выдавливает из себя Антон, крутит прозвище на языке. — Ублюдочно мило. — Ублюдочно — это мысль о том, что мы разбежимся. — Эд хмурится, подбирается как-то, становится похожим на бандита из девяностых: потрясающая серьезность. — У тя че, претензии какие-то есть? — Я попал на брачные разборки. — Антон закатывает глаза, хотя поддевать ребят тем, что они нищенки, уже неактуально: все стадии принятия пройдены, а компании остается только смириться. — Страшно представить, что мы с Арсом будем такими же. — Судя по тому, что я видел, вы будете куда хуже. — Егоров мобильник пищит входящим. — Твой бриллиант пишет, что ща выйдет уже. — Мог бы и мне написать. Антон ворчит несерьезно, но все-таки немного серьезно: остаточным эффектом от ссоры с Арсением у него остается дергающийся от сообщений глаз, да и в принципе Антон чаще напрягается, ищет подвох, нервно смотрит в камеру, как в «Офисе». И каждый раз прибегает с этим к Арсению, а тот прибегает к нему — так и играют в челночный бег, выуживая старые обиды. Это одновременно красивое и не очень: хотелось бы, чтобы таких проблем не было вовсе, но то, какими темпами они пытаются поддержать друг друга, вызывает у Антона едва сдерживаемое умиление: он пищит, как дурацкая игрушка-курица для щенков, когда наступаешь на нее двумя ногами сразу. — Я думаю, он просто не хотел светить фоткой, — говорит Крид и, конечно, поворачивает к Антону экран: Арсений по-дурацки улыбается, придерживая пальцами галстук. — Но воротник классно вычищен, молодец. Ставлю лайк. Он тут же скидывает в диалог россыпь разноцветных сердечек; Антон не уверен, что вообще мог оценить их разнообразие, пока в его жизнь не ворвался Егор, знающий многие тысячи эмодзи. Сомнительный талант, но какой есть — супергерои бывают разными. Антон сидит так еще минуты три, и внутри нарастает позорное нищенское скучание. Он даже не уверен, что такое слово существует — но точно есть эмоция, выкручивающая все внутри от волнения и желания увидеть Арсения прямо сейчас. Как есть — с пятнами или без, Антону вообще плевать; он спрыгивает — хотя скорее стекает — с чужой кровати, выходит из комнаты, чтобы нервно постучаться в соседнюю дверь. Арсений открывает почти сразу. — И часто ты встречаешь гостей в трусах? — спрашивает Антон вместо всего, что хотелось бы сказать, и сам себя немного презирает: ну скажи, что скучал, дурак, что тебе эти трусы. — Просто, ну… — Включил собственника? — Арсений фыркает, и на него даже злиться невозможно — слишком милый; так и сошлись. — Мы прям опаздываем? Шаст бесцеремонно шагает в комнату, качает головой: время встречи он назначает с запасом, так что ворчание получается не сильно тревожным, и они объективно успевают добраться, даже если выйдут еще через полчаса. Тем он и пользуется, когда тянется Арсения обнять — Арс в ответ льнет ближе, прижимаясь всем телом, и Антоновы ладони спускаются на поясницу, задирают рубашку, поглаживают низ спины с натянутыми синими семейниками в утячьих узорах. Под пальцами ощущаются выпуклые шершавые лапки, раскиданные по ткани поверх Арсовой задницы, и это парадоксально возбуждает. — Ощущаю себя педофилом, как будто хочу пятилетку, — ворчит он, — пиздец какой-то. И мы не опаздываем, но считай, что я тебе этого не говорил, если это приведет к новому переодеванию. Зачем нам вообще рубашки? — Это театр! Арсений отстраняется, смотрит возмущенно, пока Антон дурашливо вытанцовывает с ним вальс — хотя какой это вальс, они просто качаются, переминаются с ноги на ноги, обнимаясь; есть подозрения, что Арс-то умеет танцевать лучше, но подстраивается под чужой темп, а Антон грациозен, как сушеная рыба с пляжа в Анапе. — Это театр в здании завода. Он экспериментальный настолько, что твоим трусам никто не удивится. Думаешь, там будут подавать вот эти ублюдские бутерброды за триста рублей и шампанское в высоких бокалах? — Он хихикает. — Максимум — пиво, и спасибо, если не «Жигулевское». — Смотрите, Антон Шастун выебывается на что-то слишком дорогое. — Арсений закатывает глаза. — Что дальше? — Дальше ценитель театра Арсений Попов выебывается на все подряд, так что опоздает в театр. Доставай уже штаны. Арс ворчит что, мол, сложно одеваться, когда на твоей жопе лежат руки — и это не намек, но, видимо, все-таки немножко намек. Антон смеется, когда тот под официальную рубашку с галстуком надевает рваные джинсы из числа тех, где больше дыр, чем ткани, и черные кеды на небольшой платформе. Но спорить про внешний вид — значит опоздать точно, а Арсений все равно прекрасен в любом виде. Антон ощущает себя по-детски влюбленным: его радует, как Арсений двигается, как говорит, как садится на заднее сиденье такси, даже как ворчит на цену поездки, которую замечает краем глаза на экране чужого мобильника. Но какие деньги — главное, что они пафосно мчатся по вечернему городу, закат ползет по шпилям высоток, которые Антон обобщенно называет «те, что не мой дом», и Арс, пользуясь перегородкой между задним и передним сиденьем, держит руку у него на колене. Чертовски сложно не терять голову — в Антоне одновременно плещутся и переживания, и всеобъемлющая нежность, и раздражение, и пугающая уязвимость. Последняя отчаянно вскидывает голову, когда Арсений спрашивает между одним безымянным проспектом и другим: — Ты какой-то тусклый. Случилось что? «Не верю, что все так хорошо», — мрачно думает он, но это не ответ. — В выходные тусовка у меня будет, — говорит вместо этого, и память подкидывает уродливые воспоминания с прошлой вечеринки: как давно это было, — и че-то, ну… ссу немножко. — Из-за чего именно? — Не надо говорить со мной тоном психотерапевта, — взбрыкивает Антон, но даже сдвинуться не может — ему, в целом, Арсений нравится, и даже этот покровительственный тон вызывает какое-то умиление. Он пыхтит в себя секунду, другую, но только потому что не хочет глубже копаться в себе, но ведь надо. — Неприятные воспоминания с того раза, когда, ну… все началось. Если ты помнишь. Плюс мы с Серегой будем в одном помещении. — Вы и до этого были, — замечает Арс. «Справедливо». — Мы с Серегой будем в одном помещении с тобой, — поясняет Антон, и это не делает ситуацию лучше. — Бля, теперь звучит как наезд, но это не наезд… В плане, мне кажется, он может до сих пор меня немножко любить. Не слишком эгоистично так думать? В смысле, я ж не имею в виду, что он ночами не спит, думая обо мне. — Да, этим все лето занимался я, — невесело усмехается Арсений. — Но мы же сейчас не о том. Да, не о том, но Антона все равно придавливает непонятным чувством вины: в какой момент они настолько рассинхронизировались, что оказались в такой ситуации? Он-то помнит разговор на крыше, после — встречу на линейке, когда на Арса будто специально луч света падает, а между ними — ничего. И в этом «ничего», которое Антон заполняет своими делами, какими-то мелкими семейными проблемами и ленивыми попытками в учебу, у Арсения разворачивается драма мирового масштаба. Обидно до ужаса — и хочется скинуть с себя ответственность, хотя они с миллион раз сходятся на мысли о том, что никто не виноват, нужно забыть это и двигаться дальше. — Короче, — говорит он, возвращая диалог в более конструктивное русло, — я хз, будет ли ему нормально с нами. И нам с ним тоже, но он же не может не понимать, что наши отношения были, ну… пиздежом? В плане, там и отношений не было, мы не обсуждали, что прям встречаемся, но все равно. Это было, и щас он будет смотреть, как мы с тобой не отлипнем друг от друга весь вечер. — А мы не отлипнем друг от друга весь вечер? — Арсовы пальцы нежно-игриво скользят по внутренней стороне бедра, и если водитель и в ахуе от их разговоров, то платят ему как раз за вежливое молчание; Антон надеется только, что ему не испортят рейтинг в профиле пассажира. — Прикол, на той встрече я как раз переживал, как бы не ляпнуть че-то… знаешь, не особо гетеросексуальное, как будто меня бы пинком под зад выкинули. — Не. Там всем норм. — Антон фыркает. — Знаешь, как в анекдоте, я этих блядей три года собирал. Так вот, я этих пидоров… — Ты такой толерантный. — Арсений закатывает глаза, но тут же смеется: — И весьма коварный. Антон благоразумно решает не шутить про «ебите козу, Онегин». Они успевают в театр вовремя: спасибо и на том, хотя буфета действительно нет, зато есть бар — широкий, с по-настоящему шершавой стойкой, от которой Антон нахватывается мозолей прежде, чем успевает купить пиво в пластиковом, мать его, стаканчике. Все это так не вяжется с их рубашками; Антону хочется снять бабочку и выкинуть в мусорное ведро, но Арсений по-матерински нежно поправляет шелковые уголки и сам как-то приосанивается, так что все начинает выглядеть серьезнее. Все, что им нужно делать — не вести себя как самые гейские геи в мире; хотя Антон против стереотипов и вообще считает, что ориентация не влияет на поведение, но когда он обнимает Арса за плечи, пожилая дама с высоким гнездом на голове косится на них так строго, что Арсений отходит разве что не на метр, и кажется, будто переговоры с ним нужно будет вести, передавая записки через мимо проходящих людей. «Может, блять, еще сядем через три кресла», — мысленно ворчит Антон — у него страх сделать что-то не так и показаться «слишком пидором» проходит легко и незаметно, — но не озвучивает, потому что тогда справедливо получит по шапке. Возможно, дело еще и в том, что с Арсением легко: не всегда по жизни, но в театре — невероятно. Тот с детским восторгом попискивает от программок, которые раздают на входе, и покупает еще браслет и плакат с фото актеров, хотя еще не видел спектакля. И садятся они рядом; у Арса глаза горят — ощущение, будто именно от необычности этого места. Антона качает на волнах непередаваемого контраста: в памяти всплывают бессмысленно-серые походы с родителями. Они называют это «выйти в свет» и произносят таким тоном, будто где-то дают балы — правду говорят, что чем позже выбиваешься в люди, тем сильнее тяга забить комплексы чем-то показательно шикарным. Антон со злостью думает, что матушкина тяга нацепить побольше побрякушек и сиять как новогодняя елка — из той же оперы. Арсений другой. Он хоть и упаковывается в рубашку, да только сверкает яркими носками и не заморачивается, как именно есть бутерброд. И вообще не заморачивается — как только гаснет свет, он скидывает обувь, прижимая колени к груди, и выглядит это так трепетно-нежно, что Антон забывает про неуместность. Коленки у него торчат — острые, тонкие, контрастирующие с развитыми мышцами рук с выступающими бугристыми венами. Антон по-школьному трепетно засматривается то на сцену, то на Арсения: взгляд то и дело косит вправо, и, пока в конце первого акта героиня самозабвенно танцует на столе в ангельских крыльях, он думает, что надо бы подарить такие крылья самому Арсу. В перерыве Антон позорно бежит поссать — ему не стыдно, конечно, но лень выползать с середины ряда; как назло, в фойе он сталкивается с той же женщиной, которую про себя прозывает деревом: на ней же гнездо! Она поправляет то, что имитирует бриллиантовое колье, и Антон рад: хоть кто-то выглядит так же неуместно. Остальные гости, видимо, решив, что это больше завод, чем театр, приходят в толстовках и джинсах. Он думает об этом всю дорогу до туалета и обратно, а потом, когда плюхается на кресло, Арсений подает голос: — Надо запомнить, что сюда можно не наряжаться. На будущее. — А ты планируешь еще прийти? — спрашивает Антон, едва удержавшись, чтобы не добавить главное: «со мной». — А тебе не нравится? — Арсений смотрит на него так, будто вопрос решен, но это же нифига не так: даже если бы они встречались, то не подписывали бы кровью соглашение о том, чтобы ходить в театр только вместе. Черт, да Антон вообще не фанат театра — больше Арсения, и ради этого не нужно надевать давящую в плечах рубашку. — Да, с музыкой странный прикол, но зато внезапность. Люблю сюрпризы. — Ты — любишь сюрпризы? — спрашивает Антон с нехарактерной паузой в середине предложения. — Я думал, у тебя все по полочкам разложено. — Все так. Но это ж я, а другие… классно, когда тебе что-то дарят просто так. И это не про деньги, типа, даже «Киндер» — классно, человек же обо мне подумал! — Я всегда о тебе думаю, — бурчит Антон так, будто лично его обвиняют в шоколадной недостаточности, — но я записал в записнушку. Шоколадные яйца так шоколадные яйца. — И еще, — продолжает Арсений, мечтательно смотря вдаль, — хочу, чтобы мне на день рождения что-то на асфальте под окном написали. Но это вообще безнадежно, там же всегда снег. Может, глобальное потепление сделает мне подарок, и тогда… — Я на снегу напишу. Если не забуду. — Нассышь? — фыркает Арсений, дурацкий Арсений, как только у него в голове эти шутки дурацкие умещаются, еще и соседствуют с академической образованностью. — Дурак, — нежно журит Антон, а потом свет — слава богу — гаснет, и начинается второй акт. К концу третьего они выползают из зала, и бульварное кольцо под ногами ощущается правильно и хорошо. Шаст сам не замечает, как превращается в романтика: ему тепло и уютно, он по-детски радуется огонькам-фонарикам на деревьях, тому, как по-летнему еще выглядит город. Это глупо, все-таки идет середина сентября, какая тут осень, но Антон каждый раз думает, что лужи, холод и говно на дорогах приходят по расписанию с первым учебным днем — и каждый раз его ждет сюрприз. — А ты собак любишь? — спрашивает Арсений, когда они предсказуемо и сопливо плюхаются в траву прямо на Чистых, под табличкой «купание запрещено». Антон не удивляется. Почти. Только немного, по инерции, но Арсова привычка подкидывать странные вопросы в случайное время — что-то, что становится уже привычным. Он говорит, что так проявляется желание узнать Антона лучше — черт знает, как этому помогает информация о том, какой формы воздушный шарик он хотел в детстве; тем более, Шастова семья тогда была небогатой, и из форм шариков он знал только круглую и овальную. Все «Щенячьи патрули» и поняшки появились позже, когда он уже был позорно взрослым для таких приколов. — Люблю, — говорит просто; это в принципе не подвергается сомнению, — причем всех. — И злых, и добрых, и психованных? У тебя большое сердце. На секунду Антону кажется, что Арсений сейчас пошутит, мол, он сам злой и психованный, но он молчит — только срывает травинку, обгрызает кончик. Антон неромантично думает, что, может, на нее срали утки или ссали собаки, как вообще можно тащить это в рот. — Нет, типа, всех цветов, форм и размеров. Не делю по породам. — Божественное провидение заключается в том, что в этот момент мимо них деловито вышагивает крохотная собака с огромными треугольными ушами, и Антон засматривается. — Доберман с родословной? Секси, давай обнимемся. Мелкая блохастая хуета с крохотными лапками? Тоже нравится! — Чувствую равноправие в твоих словах. — Арсений фыркает — и выглядит сейчас максимально расслабленным; он вытягивает ноги, упирается ладошками в траву, и руки наверняка станут зелеными, но как же сейчас плевать. — А я так себе к собакам. — Чувствую угрозу нашим отношениям. Антон смеется — но на самом деле немного дергается каждый раз, когда в принципе упоминает отношения. Они ничего не обсуждали, они не вместе, но он трусливо надеется, что так все и начнется — Арсений спросит, мол, есть ли у них какие-то от-но-ше-ни-я — в Антоновом воображении он выговаривает это слово именно так, выделяя каждую букву, — и тут-то Шаст подцепит его каким-нибудь «я думал, да?» или «а ты хочешь?» — и все будет хорошо. Но Арсений — сознательно или случайно — пропускает это мимо ушей, сосредотачиваясь на другом. — Мне кажется, невозможно любить всех подряд, — говорит, зажмурившись от солнца, — даже если мы о собаках. В плане, любовь же подразумевает глубокое погружение в чей-то характер, анализ личности, сопоставление, смирение с минусами и благодарность за плюсы. А тут, ну… идет, вон, рыжий, — Арсений тычет на спаниеля по ту сторону пруда, — и что? Он для меня — всего только щенок, такой же, как сто тысяч других щенков. — Но если ты его приручишь, вы станете нужны друг другу? — Антон улыбается; почему-то подловить Арса на цитировании оказывается приятно. — Я, знаешь, тоже та еще псина. — Но людей не приручают. — Арсений серьезнеет. — В смысле, там же про животных, они зависимы от человека, а если люди зависят друг от друга так сильно, то это уже пиздец какой-то. Но мы же не об этом говорили? — Мы говорили о чем-то определенном? — спрашивает Антон с легкой улыбкой и, сдавшись, тоже срывает колосок и начинает его жевать. — Давай еще вспомним, что любить всех — значит, не любить никого… — Это правда. — Если про людей — да. Но собаки? Как можно не любить собак? — Так же, как и людей, — пожимает плечами Арс. — Если тебе срут под дверь — теплых чувств не будет. Никому не нравится наступать в говно. И не надо о том, что за собаку отвечает хозяин. Это правда, но за взрослого человека ведь уже никто не отвечает, что делает ситуацию только хуже, и… Антон позорно хочет Арсения заткнуть — просто чтобы не обсуждать все эти гадости; зачем это сейчас, когда они молоды, влюблены и без очевидных проблем. И не грозит им никакая созависимость — у каждого своя жизнь и не поехавшая кукуха. Но Арс, кажется, сам понимает, что хочет чего-то полегче, потому что стихает, бесцеременно плюхается в траву и говорит вдруг: — Там облако на письку похоже. — Я тебя люблю, — просто отвечает Антон. Арсений, было зажмурившийся, смотрит пристально, приподнимает бровь. — Ты сейчас это понял? — Нет, слушай… — Если бы Антон был надувным матрасом, он сейчас выпустил бы из себя воздух, свернулся обратно в рулон и сам сложился бы в родную коробочку. — Я не имею в виду, что прям люблю, понимаешь? — Типа, не целиком? Арс веселится скорее — и это очень удобно, потому что обсуждать такое с серьезным видом Антон не может. У него и так колени трясутся, а бабочки в животе занимаются синхронным плаванием. Кто-то там утверждает, что это признак тревожности, и с чем тут спорить — само собой, он тревожится, не каждый день говоришь настолько важные слова. Хотя Антон в целом считает, что бежит вперед паровоза — но его устраивает, он добежит и еще уложится поперек рельсов, чтобы ему окончательно сорвало башку. — Типа, мы недостаточно знаем друг друга, и у нас еще куча своей стремной фигни, в которой разбираться и разбираться. Не думай, я тут не про обязательства на всю жизнь говорю. Просто, ну… в моменте. — Он пожимает плечами. — Забей. Может, я херню сказал. — Нет, мне все нравится, — отвечает Арсений — и не говорит больше ничего. Антон скребет пальцами по земле, так что под ногти забивается грязь. Бабочка вдруг оказывается слишком давящей, и он щелкает фастексом, снимает ее, расстегивает верхние пуговицы рубашки. Ладонь сама собой скользит на предплечье, где скрывается тату, о которой Арсений еще не знает. Антон все понимает в жизни, но не понимает, как сказать человеку, что набил тату с его цитатой. Легче не становится: горло сжимается не от аксессуаров, а от волнения — ему кажется, будто он выглядит форменным дураком. Ну какая любовь, что за бред, они общаются-то две недели, и до того не блистали особенной близостью. Так, поддался моменту, ляпнул, а Арсений теперь наверняка считает его дураком. — Ты мне тоже симпатичен, — говорит наконец Арс, и Антоново сердце спотыкается о ребра, выплескивается прямо в пруд, — рад, что это взаимно. — Когда начнем встречаться, подпишем бумаги? — Антон вскидывает бровь. — Не смотри на меня так, у тебя просто до пизды официальный тон. — Ну… мы можем. Арсений улыбается — и прежде, чем Шаст успевает сообразить, лезет в поясную сумку, достает огрызок карандаша и чек, на котором выцарапывает их имена, соединяет сердечком и дописывает: «встречаются с -дцатого сентября». Антон берет предложенную бумажку с благоговением: на обратной стороне красуется цена за два стакана крафтового театрального пива. — Если отношения не такие, то зачем они тогда, — улыбается нервно и добавляет, значительно понизив тон: — Я б тебя поцеловал, но сам понимаешь. — Понимаю, — отвечает Арсений — и не говорит больше ничего. Антон думает: дурак. Глупый совсем, и, наверное, желание поцеловать у него честнее, чем любовь — он вообще всю жизнь избегает громких слов, ощущая, что это слишком серьезно. А они еще и знакомы совсем недолго, но Антон ведь не виноват, что теперь, когда Арс в переписке высказывает свои мысли, а не только тянет чужие, прикидываясь другим человеком и не имея права говорить свободно, он оказывается еще круче и интереснее. Как детская книга с картинками, картами и кармашками с сокровищами: пасхалок не пересчитать, и сокровища только предстоит найти. Антон боится своей поспешности и магнетизма, с которым их приклеивает друг к другу. Но вот он вываливает на Арса ворох серьезности — и ничего плохого не происходит; они держатся мизинчиками, спрятав пальцы в траве, и наперебой заказывают ужин в «Макдональдсе», чтобы съесть его там же, на скамеечке у прудов. До общаги Арсений предлагает идти пешком — это странно, потому что, ну, четыре станции метро, и Шаст ворчит, что красота закончится там же, где кольцевая, но все равно идет. День уже клонится к закату, но солнце еще не заходит, просто вселенная золотится нежным ласковым светом. Арсений смешно показывает на всех проходящих мимо собак, а одного самоеда даже выпрашивает погладить. — Прикинь, собаку зовут Умка. Умка! — пищит восторженно. — А что не так? — спрашивает Антон и добавляет: — Еще недавно не думал, что у тебя бывает столько эмоций. — Умка — это медведь, — назидательно говорит Арсений, игнорируя вторую часть предложения. — Хотя этот крошка — тоже почти медведь, так что все справедливо. — А потом, будто переключившись в серьезный режим, добавляет: — А что у тебя с родителями? — А почему ты решил сейчас это спросить? — Я прикинул, что нужно, чтобы купить собаку, вспомнил про разрешение от родителей, понял, что мало знаю про твою семью, только то, что они богатые до пизды, и дошел до мысли, что мыслю стереотипами… — Арсений морщится. — Ужасная тавтология, прости. Ну и, раз мы теперь встречаемся, нужно узнать какие-то базовые штуки. Ты познакомишь меня с семьей? Антон качает головой. От мысли о том, что нужно представить Арса отцу, что-то внутри дергается, дрожит и прячется под пятку. Необязательно, конечно, говорить, что это Арсений, мы вместе — по-настоящему, как пара, и не пара носков или банок пива в холодильнике. Но необязательно озвучивать — у него во взгляде разве что не стоят сердечки, и ориентирован на Арсения он так очевидно, что не заметит только слепой. А Антонов отец слепнет, только когда нужно оценить достижения сына. — Моя семья еще не заслужила честь с тобой познакомиться, — отшучивается он, хотя внутри что-то неприятно колется: Антон в принципе не представляет себе сценарий, в котором это закончится хорошо. — Может, когда у нас будет более-менее мирная стадия отношений… — Что это значит? — Нужно подловить момент, когда я буду любимый сын, а не хуесос проклятый, — улыбается Антон, — хотя иногда я реально не против пососать хуй. Но это им знать необязательно. — Зато мне приятно. Арсений кидает взгляд из-под ресниц — и этого оказывается достаточно, чтобы Антон, позорно покраснев, перевел тему.

҂ ҂ ҂ ҂ ҂

Они впервые целуются на пороге комнаты в общежитии; на пороге — потому что Арсений шагает первым, и они сталкиваются сначала носами, а после — бьются передними зубами, пока наконец не находят нужный темп. Антон не то чтобы фанат публичности: в нескольких метрах от них маляр (читать: бедолага-должник с третьего курса) вымазывает стену краской, напоминающей сырое куриное яйцо, и пахнет все это так, что Антона ведет еще до поцелуя. Он хочет уже втолкнуть Арсения внутрь, захлопнуть дверь, — вряд ли все превратилось бы в сцену из порнофильма, где шмотки летят в разные стороны, а немытые руки тянутся к члену, — но мимо проходит Сережа. Идет с дурацкой кружкой с «Зачарованными», шлепает голубенькими тапочками: Антон видел их у него в бассейне. Антон прощается с Арсением так быстро, что это уже выглядит неприлично — и сам не понимает, почему; к горлу подступает неясный ком из печали и чувства вины, а еще — вины за эту вину, потому что какого черта он все портит, они же поговорили, все обязано быть хорошо. Но нет. Он слышит только зашкаливающий стук собственного сердца где-то на языке, и то, как Арсений скидывает кеды, наступая на пятки, и отшвыривает их в стену. И — ничего больше. — Привет, — просто говорит Сережа и зачем-то расшаркивается, — хочешь поговорить? — Как ты узнал? Антонова улыбка кислая, как «Скиттлс» в белой посыпке. — Мы же друзья. «Да хуй его знает», — хочется ответить примерно так, потому что вряд ли дружбу сопровождает непрерывное ощущение неловкости, и Антон понятия не имеет, пройдет ли это вообще. Но за Сережей все-таки идет; может, из слов получится что-то лучшее, чем теперь. Тот ведет его к выходу из общаги, усаживает — почти буквально — на скамейку, закуривает, оглядываясь по сторонам. Сигареты у Сережи толстые, будто свернутые из папируса, и Антон не помнит, курил ли он раньше, но строить теории из разряда «нервы не выдержали» — себе дороже и нахер надо. — Так че там у тебя? — начинает Горох, и спасибо, что так, потому что у Антона в глотке слова склеиваются, как переваренные макароны. — С Арсюхой хорошо все? Я охуел, что вы не помирились сразу, думал, уже все, ушла эпоха. — У нас позднее зажигание. — Антон медлит; изливать душу все еще кажется странным. — Я сначала думал, что убью и съем вас обоих, потом как-то отошел, но все не было возможности… а потом я уехал, он тоже куда-то укатился, и еще раз решать вопросы в переписке показалось хуйней. Ну и… я думал, может, что все закончилось, пока немного отошел эмоционально. — А потом увидел его — и все, пизда дрозда? Сережа улыбается криво, и Шаст — со всей неловкостью и глупостью — не может не засмеяться. Да кто вообще так говорит? — Все так, — кивает, скашивая взгляд в сторону; там, у самого пруда, прыгает в траве черно-белый корги, и Антон как-то сам собой домысливает Арсову реакцию: вот где клиника. — Но, блин, можем мы хоть раз поговорить не обо мне и Арсе, а о тебе и мне? Сережа затягивается так сильно, что почти целая до сих пор сигарета в секунду тлеет где-то у основания. — Он же тебя больше волнует. — Это заблуждение — считать, что в отношениях люди зацикливаются друг на друге, и их больше ничего не ебет. К тому же, обсуждать особо нечего. С Арсением драмы нет, и это удивительно, с ним же, блять, всегда есть драма… Но как-то вывозим короче. «Как-то вывозим» — самая точная характеристика их жизни, учитывая, сколько вопросов висят нерешенными, но Антонов оптимизм сильнее всего на свете. Он живет в мире пони и радужных бабочек, и в его голове все уже хорошо. Потому что да, с тех пор, как Арсений появляется на линейке, мысль о том, чтобы совсем-совсем расстаться, кажется абсурдной. — А у нас с тобой драма есть? — спрашивает Сережа, выцепляя самое важное, и Антон кивает. — Мне кажется, есть. И это ублюдочно, типа, я же сам ее придумал, разгон как у «Порше Турбо». Но я подумал, что будет тупо сидеть вместе на тусовке, потому что мы с Арсом, и ты… — Буду страдать и плакать в углу? — Улыбка кажется не грустной совсем. — И резать вены, глядя на то, как вы счастливы без меня? — Ну… в твоем исполнении звучит как мем, — жмется Антон, и сейчас ему кажется, что проблемы вообще нет: сам придумал, сам обиделся, а Сережа не выглядит страдальцем; он таким никогда и не был. — Это и есть мем, Тох. Ты классный, но… четыре месяца? Когда тебе восемнадцать, ты можешь страдать по кому-то максимум две недели, а потом находится кто-то еще круче, — пожимает плечами он и встает, чтобы выкинуть окурок. — Так и случилось, я переварил ситуацию и стал жить дальше, нахер бы я иначе с тобой общался? Или ты все лето об этом не думал? — Я все лето ни о чем не думал, — признается Шаст: самое искреннее, что он в принципе из себя выжимает. — А вообще, это разные вещи. Одно дело — просто общаться со мной, другое — видеть перед собой… — Попугаев-неразлучников, я понял. Нет, ноль проблем, честное пионерское. — Сереже хочется верить. — А если будешь спорить со мной о моих же чувствах, то будешь ничем не лучше мамочки-Эда. Ты же тоже заметил? Он когда попытался со мной поговорить, я, мягко говоря, прихуел. — Он это рефлексирует. — Антон кивает и молча протягивает руку, выпрашивая сигарету; Сережа поджигает ее, зажатую в Антоновых зубах. — Я тебя понял. Ноль драмы. — Ноль драмы, — эхом отзывается Горох. Сигарета заканчивается быстро — и не остается поводов сидеть рядом; тем более, у Антона есть еще одно дело — он идет с Сережей в общагу, и за эти двадцать шагов они лениво обсуждают предстоящий семестр и то, как Антон обосрался с обновлениями «Фифы» так, что она в принципе не запускается. Сережа обещает глянуть позже, видимо, как раз на тусовке, которая должна переехать в высотку — а потом дорога кончается, будто нить Ариадны приводит Антона к нужной двери. Он колеблется секунду, прежде чем неловко постучаться. Арсений показывается на пороге, смешной и домашний, в шортах с Пикачу — когда он поворачивается, чтоб пропустить Антона внутрь, у него на заднице видно широкий желтый хвост. Антон вспоминает прикол с тем, что у хвоста Пикачу нет черного кончика, хотя все думают, что есть — а потом вообще ни о чем не думает, потому что становится страшно. Слова собираются криво, как уродливый китайский конструктор. — Думал, ты не откроешь, — признается, усаживаясь на кровать Арсового соседа. — С хрена ли? Арсений вскидывает идеальную, будто выщипанную бровь — узнать бы, что он с ними делает, но сейчас не время. — Ну, я вроде как ушел с Сережей. — Антон морщится; озвученная причина звучит нелепо. — Не знаю, почему это должно быть проблемой, но как будто… — Да, я понял, ты считаешь меня извергом, тираном и мудаком, который будет ворчать на любое общение моего парня с другими. А я тут при чем? — Издеваешься? — Несомненно. Тон у Арса колючий, но на него и обидеться не выходит: во-первых, Антон понимает, что он прав, во-вторых — в цепких фразах теплится очевидная нежность. — Не, реально, — говорит Арсений, усаживаясь рядом, но тут же разглаживает ладошкой одеяло, будто оно не изомнется через секунду, — проблема есть только у тебя в голове. А место королевы драмы в нашей паре уже занято, так что вытащи хуй из головы и перестань… — Ты ужасно поддерживающий. — Антон смеется, неловко приобнимает его за плечо, и они оба едва не бьются затылками о стену. — У меня, кстати, еще не было хуя в голове, не хочешь попробовать? — подмигивает он, и это даже ощущается тупо. — Подкат — ноль из десяти, не засчитан. — Но ты уже со мной мутишь. — Пока что, — ворчит Арсений, но Антон почему-то уверен, что тот не хочет это менять. Они молчат секунд пять, и все это время Антонова рука поглаживает чужое плечо, процарапывает верхние позвонки, чешет загривок и возвращается обратно, а потом Антон — фигурально выражаясь — собирает яйца в кулак и говорит: — Мне нужно тебе кое-что сказать, — выдыхает и продолжает тут же, не давая Арсу вставить хоть слово, способное поколебать его уверенность, — я сделал татуировку. — Проблемы с памятью? — щурится Арсений. — Я помню. Я даже там был. И чуть не ебнулся, потому что ты решил не показывать, в чем там прикол… Я так и не видел ни разу, до сих пор зудит, как глисты в жопе. Хотя у меня не было глистов. В глубине души Антон думает: хорошо, что он решил с чего-то Арсения подразнить и не показать ему этот чертов эскиз. Тогда это было скорее желанием поддеть, но теперь, представляя его реакцию на собственную цитату, выведенную на Антоновом теле, он подозревает, что их отношения сломались бы еще тогда. Кто-то обязательно поехал бы крышечкой, второй не смог бы его удержать — ну, или Арсений решил бы, что ему такое не надо; тоже вариант. — Да, об этом. Я сделал татуировку с чужими словами, которые показались мне очень вдохновляющими. Звучит сопливо, но это так. И… Он поднимается, расстегивает рубашку — Арсений смотрит на него пристально, но молчит, не шутит даже про незапланированный стриптиз. Антон по-дурацки комкает рубашку, складывает на колени, пытаясь скрыть наготу, но иначе никак: рукава не закатываются настолько, чтобы обнажить нужный участок кожи. Он морщится — и протягивает Арсению руку; давно заживший рисунок кажется сейчас таким же драматичным, как клеймо Пожирателей смерти. — Вот, — выдавливает из себя Антон, улыбается несмело, — только не думай, пожалуйста, что я ебнулся. В моменте это казалось гениальным решением. И я уже объяснял Сереже, что это не столько в память о человеке, сколько просто чтобы зафиксировать классную мысль… но он после этого сказал, что нам не нужно встречаться. Надеюсь, ты не сделаешь так же. Антон застывает, наблюдая, как Арсеньевские пальцы проходятся по запястью, скользят по татуировке — Арс нежно поглаживает дверь, после — окно, и наконец нажимает на каждую букву. Кажется, будто у него с татуировкой происходит странная, ему одному понятная прелюдия — Антон убеждается в этом, когда Арсений наклоняется и неуклюже целует куда-то в слово «еще». — Ты набил мою цитату? — спрашивает тот нечитаемым тоном, но тут же весело добавляет: — Нищенка. — Я еще не знал, что это твоя! — Антон соображает не сразу. — Звучит хуево. В смысле, тогда не имело значения, чья она, но сейчас, кажется, начинает. Странно? — Пиздец как. Но у меня есть одно условие. — Арсений щурится по-лисьи хитро, и Антон вопросительно наклоняет голову. — Допиши вот тут, крохотными буковками, автора. Или хотя бы инициалы. Или мою подпись. А то нечестно. — Арс… Антон на секунду думает, что это он странный, если условие не вызывает у него такого уж восторга: зачем топорно писать имя, если все и так понятно? — У тебя такое лицо, будто ты говна навернул, — совершенно не по-отличнически замечает Арсений. — Расслабься, я же не дурак, чтобы требовать такое. Мне кажется, это мило, что все так сложилось… Ты позвал меня на сеанс, еще не зная, что именно набиваешь. Символично. Романтика… — Знак судьбы, — бурчит Антон, вспоминая, как половину сеанса он думал о том, бреет ли Арсений ноги, а вторую — просто дико хотел поссать. — Наш союз закреплен на небесах. Арс улыбается — и снова чмокает его в предплечье.