Голос льда

«Молитва перестала приносить мне утешение в моих печалях и заботах». Сэр Джон с напряжением сжал пальцы, боль – резкая и даже приятная. «Так нужно, это моя кара за слабость. Моя Джейн всегда говорила мне, что терпение и настойчивость – мои лучшие качества. А я не могу справиться с волнением, сомневаюсь в своих решениях. Как же так? Вот и тогда, после встречи в кают-компании Джеймс посмотрел на меня так тепло и внимательно. Зато Крозье! У него пылали щеки и губы поджались, пытаясь удержать гневные слова». Существо, которое все называли «Безмолвной», спрятали в маленькой тесной кладовке, чтобы не смущала моряков. Хотя слухи о ней уже ходили по кораблю, матросы и солдаты перешёптывались, пытались мимоходом заглянуть в приоткрытую дверь. «Это непристойно, это разрушает моральный дух наших славных моряков. Может быть, и прав был Френсис, когда возражал против её присутствия и собирался отправить во льды». Френсис, мой неуклюжий и вспыльчивый Френсис. В тот вечер ты не мог совладать с собой, догнал меня у каюты и попросил разрешения войти. Но я не мог позволить себе такую слабость: разговор с тобой – как хождение по льду, никогда не знаешь, как сделать следующий шаг. Ты как будто нечаянно прижал свою ладонь к моей, твои пальцы, короткие и горячие, сжали мои. «Что это, зачем, что ты творишь, Френсис?» Но вслух губы лишь шевельнулись в шепоте: − Френси, я не готов сегодня к разговору. Слишком много проблем, я устал, ты же понимаешь. Твои глаза блеснули в полумраке, − Хорошо, конечно. Но мне не хочется, чтобы ты думал обо мне как о бездушном чудовище. Я просто беспокоюсь обо всех, и о тебе. О тебе – больше всего, ты сердоболен и благороден. А эти… Френсис сделал паузу, − …существа, они не ведают ни благодарности, ни милосердия. Будь осторожен, Джон. Ты исчез, словно проскользнув к трапу. И в унисон моим тревожным мыслям, лёд скрипнул, сдавливая борта корабля, надвигаясь извне своим могучим и злым телом. Табак рассыпался, пачкая светлый жилет мелкими крошками, трубка дрожала в непослушных пальцах. «Утешение? К кому идти за ним, к чьей груди прижаться? В этой груди должно биться доброе и любящее сердце. Как сердце моей Джейн. Почему же тогда перед глазами встает лицо с высокими скулами, тонким носом и капризно изогнутыми губами? Джеймс, милый Джеймс, ты не можешь быть таким нежным и заботливым, как она. Ты − другой, ты – мужчина, меня это пугает не на шутку!» − Не так, не тяни ее на себя! – Гудсир почти сорвался в крик, и остановился, только заметив испуганный взгляд Безмолвной. Она схватила старенькую матросскую рубашку и попыталась натянуть её на себя. − Ты должна вымыться, понимаешь, вода, она для тебя. Гудсир показал на бочку из-под солонины, которую хорошенько отскребли, вымыли и растопили в ней большие куски льда. Вода была такой приятной, теплой, щекочущей ладони, что Гарри на мгновение показалось, что он дома и матушка сейчас ждет его внизу к обеду, пока он принимает ванну. «Прочь, глупые мысли! Надо проследить, чтобы она действительно вымылась, а не вылила воду, как это было в прошлый раз. Безмолвная тогда удивленно посмотрела на Гудсира, и плеснула тёплую воду из большого блюда для бритья прямо на ноги Гарри. В её огромных, пугающе тёмных зрачках он, казалось, видел себя целиком. Недоумевающего, переминающегося с ноги на ногу, в луже воды на деревянном полу своей каюты. В этот раз нельзя допустить такую ошибку. Ей нужно вымыться, её тело пахнет мускусом, тюленьим жиром и терпким потом. Запах не вызывал отвращения, нет, скорее, дразнил и раздражал чем-то неуловимо грешным. − Давай же, ну, − Гарри нетерпеливо потянул рукав её рваного аткука . На нём – засохшая кровь, и следы, кажется, от когтей – длинные прорезанные полосы. Она послушно кивнула, поняв, что он от неё хочет. Под меховой курткой – ничего нет, только едва видное в зыбких лучах света тело. Гарри вздрагивает и отворачивается. «Как же так? Ей ведь должно быть холодно? Или они настолько дети природы, что не чувствуют холода, или их спасает тюлений жир, которым они мажутся?» По усиливающемуся шороху Гарри понял, что Безмолвная сняла всё и затихла, замерла, ожидая его команду. − Залезай в бочку, − доктор Гудсир махнул девушке рукой, не то, приказывая, не то умоляя. «Пусть она быстрее погрузится в воду, и я не буду видеть её торчащие соски и кривые ноги, бесстыдно широко расставленные, призывно подрагивающие». Она послушно полезла в бочку, и только услышав плеск, Гарри убрал руку от побагровевшего лица. Безмолвная стояла в бочке, намертво вцепившись в край и уставившись на него по-детски испуганными глазами. Заставить её мыться было невозможно – она не только не умела этого делать, но и, казалось, изнемогала от тепла воды. Гарри пришлось самому тереть её мочалкой, скользя по гладкой, безволосой коже. Спутанные волосы застревали между пальцами, их надо было разделять на пряди и намыливать. Влажная и скользкая их тяжесть была такой волнующей, что Гарри почувствовал напряжение в паху. «Повернись», - доктор Гудсир легонько тронул плечи Безмолвной, заставляя подставить ему спину. И невольно отпрянул – на гладкой, по-прежнему маслянистой, даже после жесткой мочалки, коже, бугрились шрамы. Глубокие борозды, уже поджившие, но все равно жуткие в своей первозданной жестокой красоте. «Что это?» - слова вырвались сами собой, неожиданно и испуганно. Девушка пригнулась, закрыла голову руками, содрогнулась всем своим худеньким телом, словно ожидая нападения. «Это какой-то зверь, медведь? Или это следы ударов? Её били?» Мысли метались в голове Гудсира, ему не хотелось говорить об этом со старшими командирами, но правильно ли будет утаить? Распахнутая дверь скрипнула неожиданно, Гарри Гудсир едва не уронил мочалку и, повернувшись, увидел высокую грузную фигуру сэра Джона Франклина на пороге.