Голос льда

Чарльз Гамильтон Осмер, интендант «Эребуса» деловито перечислял остатки продовольствия на каждого члена экипажа. «Испорченные консервы, заплесневевшие галеты, солонина, покрытая личинками червей». За каждой строчкой этого сухого доклада сквозил страх. Страх перед голодным и гнетущим будущим, ожидающим их совсем скоро. Переворачивая страницу, сэр Джон Франклин заметил, как дрожат у него пальцы. «Прости меня Господь, я не смог предсказать надвигающийся ужас»… Воспоминания о голоде в походе в устье Коппермейна, скрутили желудок в комок. «Нет, это невозможно! Что за злой рок преследует меня, и я навлекаю его на своих людей?» Командор прислушался, казалось, что в ответ его мыслям, лёд скрипуче смеется. «Это только кажется мне, я слишком мало сплю в последнее время, это лишь плод уставших чувств!» Стук в дверь каюты? Или это тоже галлюцинация, фокус уставшего разума и напряженных нервов? Но нет, стук становится громче и настойчивее. − Да? − Сэр, это я, командор Фицджеймс. − Входите. В полумраке каюты глаза командора лихорадочно блестят, а под ними – тёмные круги. − Вы плохо выглядите Джеймс, простите мне мою откровенность. Вы не высыпаетесь? − Нет, сэр. И причин для этого – много. Именно о них я и пришел поговорить. Сэр Джон вздохнул, старательно пытаясь не встретиться взглядом с молодым командором. «Он слишком молод» − говорили они, пожимая плечами, нагруженными эполетами. «Ему не совладать с таким тяжелым походом, с управлением людьми и военными кораблями» - строго хмурили брови величественные чины в Адмиралтействе. Да, командор Джеймс Фицджеймс был кандидатом в начальники этой экспедиции, но показался слишком молодым и неопытным для руководителей Адмиралтейства. Впрочем, отвергли они и другого кандидата, но совсем по другим причинам. Об этом сэру Джону не хотелось вспоминать тем более, о том, как утверждали его собственную кандидатуру. − Какие глупые разговоры о возрасте! Леди Джейн Франклин чуть отклонилась в кресле, чтобы поставить изящную чашку на столик. Она знала, что мужу нравится её лёгкая манерность, и она с удовольствием кокетничала с ним, то поигрывая пояском платья, то поглаживая свои пухлые пальчики с тонкими перстнями. В его больших зеленых глазах, в самой их глубине, загоралась искорка, которая медленно, но верно превращалась в то пламя, что увлекало их в объятия друг друга. − Ты сильный и выносливый мужчина, ты способен вести за собой людей, тебе не впервые это делать. Сэр Джон усмехнулся. − Вот это их и пугает, они все ещё называют меня «человеком, который съел свои башмаки». Леди Джейн возмущенно фыркнула и подошла к нему, − Постарайся забыть об этом печальном случае и не обращай внимания на их смешки и сплетни. Тот тёплый вечер, перешедший в страстную ночь, запомнился ему надолго. Вот и сейчас, непрошенные и нежданные воспоминания мешают слушать Фицджеймса. Остается только смотреть на его тонкое, породистое лицо и благодушно кивать. − Сэр, так не может больше продолжаться. Людям нужно внушить больше уважения к офицерам, они уже дерзят и плохо выполняют свои обязанности. Особенно это касается экипажа «Террора», где командор Крозье… − Джеймс, Джеймс, − сэр Джон Франклин почти застонал, поднял руку, пытаясь прервать Фицджеймса, который распалившись, ходил по каюте, нервно приподняв плечи. – Ты не должен так говорить о командоре Крозье! Он – ответственный командир, заботится о своих людях. – Присядь, успокойся. Какими волнующими могут быть мгновения дружеской беседы, когда больше нет необходимости говорить о делах, когда виски плещется в стакан тёплыми янтарными струйками. − Меня тревожат не только мысли о наших проблемах, сэр Джон. Глаза Джеймса такие же янтарные, в них приятно смотреть, улавливая, как от улыбки в их уголках появляются тонкие морщинки. − О чем же ты думаешь, Джеймс? Имя, всего лишь только моё имя, но какой же музыкой оно звучит в ушах! Бархатный голос сэра Джона участил биение сердца, во рту пересохло, а пальцы сжали лацкан кителя. «Только бы мне не ошибиться, ты действительно назвал меня по имени?» Джеймс Фицджеймс сделал шаг вперед, теперь он мог прикоснуться к своему любимому командиру, даже не слишком вытягивая руку. − Я думаю о вас, сэр Джон. О том, что вы как отец для своих подчиненных…для всех. И особенно, для меня. Как бы я хотел, чтобы мы могли чаще беседовать и лучше узнать друг друга. Простите мне эту дерзкую откровенность. Наступившая тишина давит своей неопределенностью, в ней всё: невысказанное признание, скромность, раздавленная нахлынувшей страстью, забытое ощущение близости к другому человеку. Сколько мы уже в этой мерзлой пустыне, без нежного тепла чужого тела, без этих губ, лишь слегка прижимающихся к моим…Боже мой, Джейн, моя милая Джейн как же сладки твои поцелуи! Что я делаю, почему поцелуи этих мальчишеских, обветренных губ доставляют мне такое удовольствие? А руки, руки с тонкими пальцами художника, такие сильные, что их прикосновения ощущаются даже через толстое сукно кителя, от этого и страшно, и приятно до дрожи. «Сказать ему о своих чувствах? Может ли он отвергнуть мои глупые поспешные порывы? Но он молчит, только слегка вздыхает и склоняет голову, подставляя для поцелуев шею. Я не могу отказаться от этого соблазна, мне хочется не просто прижаться к его большому телу, хочется раствориться в нем, стать с ним единым целым!» «Я никогда не чувствовал такого – мне хочется обнять тебя, до боли, до хруста сжимая твое гибкое стройное тело. Почему ты остановился? Мне нужны твои поцелуи, твое горячее дыхание на моей коже, твои объятия, становящиеся все теснее». Джеймс Фицджеймс выскочил из каюты своего командира, остановился, положив ладонь на леденящий холод деревянной перегородки. В его ушах ещё раздавался стон, хриплый, сдерживаемый стон сэра Джона в ту секунду, когда губы Джеймса разомкнулись и отпустили его…Оставив только лёгкий трепет естества... «Только не оттолкни меня, не отвергни, не считай меня отвратительным развращённым существом! Я осмелился сделать это из любви, мне не удалось сдержаться, я хотел большего, овладеть всем твоим телом, добраться до самых его таинств. Но даже то, что случилось между нами – сделало меня счастливейшим из людей, здесь, в этих льдах, среди мрака и страха!» «Мальчик мой, прости меня! Я не успел сказать тебе ласковых слов, ты так быстро убежал, словно боясь, что этот грех, наш общий грех, останется лишь твоим, принесет тебе страдания и кару небес. Нет, мы оба повинны в том, что произошло, мы позволили своим телам управлять нашими душами. Но, Боже, как же это было волнительно, страстно, и …возвышенно»