Голос льда

«Покажи мне, что это?» Пальцы Гарри Гудсира крепко сжимают костяную фигурку. Она больше не светится странным кровавым светом, но от этого не стала менее страшной. Безмолвная девушка сидит, опустив взгляд, тормошит тонкими пальцами край куртки. «Как объяснить ей, что я хочу знать, что это? И как она сможет ответить мне? Боже, как же болит желудок, это от консервов, пахнущих чем-то гнилым и удушливым. Но без них – невозможно переносить холод и тяжелый труд. Люди ропщут, но продолжают стоять вахты, скручиваясь от холода и боли в полупустых животах». − Покажи мне пальцем, подними его вверх, если это так. В тёмных зрачках девушки – искорки, они словно отражают волнение и страх самого Гарри. − Понимаешь меня? Подними палец. Тонкий смуглый пальчик девушки медленно поднимается вверх. «Она понимает наш язык. Значит, уже встречалась с такими, как мы. А кто лишил её языка? Что за монстр, или человек?» Гарри Гудсир закашлялся, в последнее время он всё чаще чувствовал боль в суставах, его язык покрывался белым сухим налетом, а кашель беспокоил не только утром, но вот так, днем, совсем неожиданно. − Это зверь? Гарри нарисовал на листе бумаги силуэт, напоминающий медведя. «Я выгляжу идиотом, конечно, это зверь, что же ещё?» Девушка опустила палец вниз, проследила за ним взглядом. − Человек? Снова вниз. − Чудовище? Оно ест людей? Гарри ухмыльнулся, вспомнив детские сказки о чудовищах, живущих в дебрях лесов и пожирающих путников. Но поднятый вверх пальчик заставил его поёжиться. − Почему у него светятся глаза? Девушка отпрянула от него так быстро, что Гудсир не успел удержать её. Забившись в простенок у дверей, она закрыла глаза руками и мычала что-то первобытное и от этого страшное. − Ты видел её, да? Уже сейчас, когда её переодели в человеческую одежду? Она даже на женщину похожа, эх, как же давно я не видел настоящую женщину и не трахался! Матросы, с тяжелым уханьем передвигавшие ящики с оружием, замерли и замолчали, разглядев в темноте высокий силуэт. − Командор, сэр! Вытянувшись, насколько позволяли тяжелые меховые куртки, они смотрели на сэра Джона уважительно и с опаской. Его сдвинутые жёсткие чёрные брови не предвещали ничего хорошего. − Что здесь происходит? Как вы, моряки флота её величества, позволяете себе такие слова? Где ваша богобоязненность и дисциплина? Чувствуя, как его щеки заливаются краской, сэр Джон отошел от застывших в немом почтении фигур. «Их бы надо наказать, но видит Бог, как я могу это сделать? Мы все пленники этих льдов, работаем, чтобы выжить, греемся мыслями о своих родных. Это их беда, что они грешат в мыслях. Надо будет упомянуть об этом в следующей проповеди». «Софи, Софи, Софи, перестань! Пожалуйста, перестань!» Девушка рассмеялась, её искренний смех всегда заставал Френсиса Крозье врасплох. «Откуда мне знать, что тебе покажется забавным? То, как я оступился на полуразрушенной ступеньке в саду твоего дядюшки, или как разлил белое сладкое вино на свои новые брюки, засмотревшись на тебя? Твой язычок, горячий и скользкий, подразнил моё ухо, спустился ниже, к жёсткому воротнику рубашки и внезапно исчез, спрятался за бархатистыми нежными губками. Ты собралась мне что-то сказать, я доверчиво наклонился ближе к тебе, а ты, проказница, пожала мои пальцы и принялась за свои шуточки. Эти наши забавы точно видели и леди Джейн, и сэр Джон, они ведь всего в нескольких шагах позади нас, прогуливаются по своему саду, торопясь надышаться ароматами уходящего лета. Сэр Джон ступает тяжело, величественно, мне всегда казалось, что ты рожден быть императором, ну или хотя бы адмиралом. Тебе всегда удавалось быть на голову выше всех окружающих, и ростом, и своими моральными устоями. Твоя религиозность, твое стремление всё сделать наилучшим образом, я изнемогал от невозможности быть хотя бы немного таким, как ты. Пока не прекратил эти попытки, осознав, что мне, ирландцу и провинциалу, не дано приблизиться к такому идеалу. В тот вечер в саду, ты стал чуть свободнее и ближе, накинул свой дорогой сюртук на спинку стула, небрежно расстегнул пару пуговиц на рубашке. Я невольно залюбовался на твой чёткий профиль, подсвеченный мягким тёплым светом садового фонаря. Рубашка, мягкой складкой воротника, обхватившая твою шею, так заманчиво к этой шее прижималась, светлая кожа, и морщины на ней казались такими милыми, домашними и манящими. Софи даже слегка ущипнула меня за плечо, обиженная тем, что я отвлекся от неё, а когда я повернулся, презрительно надула губки. А что я мог поделать? Леди Джейн хлопотала у стола, предлагая нам чай и крохотные бисквиты, а я не мог наесться тобой, твоим обликом, строгим и нежным, в одночасье сломавшим все мои представления о женской любви и мужской дружбе. Я как мог, защищался от тебя, защищался грубостью, показным равнодушием, нежеланием безусловно повиноваться. Ты обижался, хмурился, и сдерживал свой пыл командира, никак не наказывая меня. Хотя, я понимал, как никто другой, что этого наказания заслуживаю… Вздохнув, Френсис Крозье надкусил зачерствевший холодный бисквит. Кухня на «Терроре» никогда не отличалась изысканностью, нравы здесь были попроще, чем на «Эребусе». Но эти бисквиты в маленьких плотных коробках, были здесь всегда. Они так некстати напомнили Крозье о летнем вечере и людях, которых он тогда был готов любить преданно и безнадежно. Впрочем, почему бы и сейчас не помнить об этих чувствах или даже возродить их? Заворочавшийся на стуле Блэнки, выдернул Френсиса Крозье из воспоминаний. — Так что, командор? Попробуете ещё раз обсудить дисциплину с сэром Джоном? Глуховатый голос Блэнки так уныло и безнадежно возвращал к проблемам, что Френсис невольно поморщился. — Конечно, это необходимо. Ты ещё упомянул о замерах льда вокруг «Эребуса», не так ли? — Да, я заметил трещины, которых при такой температуре и влажности, быть не должно. Или я не ледовый штурман. Блэнки пристукнул тяжелой загрубевшей ладонью по столу. — И вот ещё, командор. На льду есть какие-то следы, глубокие борозды, следы, словно от чего-то острого. — Тебе не показалось? Френсис всё никак не мог выбраться из приятной полудрёмы своих воспоминаний, вернуться к жестокой и страшной реальности. Но звук, раздавшийся снаружи, мигом заставил его покрыться холодным потом, Блэнки выпустил из рук кружку, которая с лязганьем упала со стола. — Что за чёрт? Что это, Блэнки? Что воет как сто демонов в преисподней? — Если бы я знал, а так только мурашки по спине, как у юнги, что впервые льды увидел. Зрачки в глазах Блэнки стали тёмными и большими от ужаса, «такие же, наверняка, и у меня»,— машинально подумал Крозье. — Завтра утром я иду к сэру Джону. Пора уже открыть ему глаза на все наши беды. И на это непонятное потустороннее завывание тоже. «Доктор Педди – трус, нежелающий видеть ничего, чтобы противоречило его понятиям о «достоверном и научном». Он так презрительно усмехнулся на сбивчивые попытки Гарри рассказать о том, что дикарка, возможно, хочет предупредить их о грозящей опасности, что Гарри даже не стал показывать ему белую фигурку. А она опасно мерцала своими красными глазами и становилась тёплой в кармане его потрепанной куртки. «Я должен рассказать это сэру Джону, он всегда терпеливо выслушивал всех офицеров, он сможет понять, и, может быть даже, объяснить, что это такое. Конечно, сможет, он ведь такой опытный моряк, он видел во льдах всё, он скажет мне, что я зря паникую. Решено, завтра утром я иду к нему». Поглубже запрятав в карман фигурку, и, завернувшись в одеяло, Гарри Гудсир уснул, прижимая колени к груди, чтобы согреться.