Голос льда

Рисунок выглядел слишком слащавым, совсем непохожим на резкие и правильные черты сэра Джона. Черты, в которых проступало и величие, и мудрость, и нежность. «Нежность… Боже, как же я был счастлив тогда, выскочив из его каюты!» Джеймс Фицджеймс скомкал лист, отбросил его и мечтательно улыбнулся, протянул вперед ладони, сделал поглаживающее движение. «Я так и не рискнул подойти к тебе один на один после этого случая, нет, после этой нечаянно свалившейся на меня радости. Я мог только рисовать тебя, снова и снова, вспоминая каждую черточку твоего лица, как ты зажмурился, отпуская на волю свою скрытую страсть, как дрогнули твои губы, отзываясь на мой призыв». – Вас ждут в каюте сэра Джона. «Как же безжалостно мне нарушили моё тихое уединение!». Командор Фицджеймс потянулся за кителем, бросив последний взгляд на незаконченный рисунок. Увидев кровь на пальцах, Гудсир лишь покачал головой, он почти отвык удивляться за последние месяцы. «Что могло произойти? Лопнула кожа, когда я взялся за фальшборт? Или я не заметил какой-то нарыв, разорвавшийся в самый неподходящий момент?» Кровь бежала тонкой струйкой, светлая, «мало витаминов, цинга», - машинально отметил Гарри Гудсир. Он полез в карман за платком, чтобы остановить назойливую струйку и вскрикнул от боли, прикоснувшись к фигурке, лежащей там. Боль – острая, как от удара ножом, пронзающая до кости, вызывающая судорогу на лице. Гарри замер, не дойдя нескольких шагов до каюты сэра Джона Франклина. «Не может быть, фигурка абсолютно гладкая, у нее нет острых краев. Или не было?» Потянув её из кармана, морщась от боли, Гудсир был готов ко всему. Но точно – не к этому. Красные светящиеся точки глаз и выступы, острые как лезвия, на краях лап, обагренные кровью. «Моей кровью», - Гарри Гудсир решительно постучал в дверь каюты, оставляя на ней красные отпечатки. — Не может быть! Это невероятно и это просто суеверие, недостойное моряков её Величества! Голос Фицджеймса дрогнул, обрывая фразу, он опустил глаза, хотя и понимал, что взгляды собравшихся обращены на него и это могут счесть слабостью. «Но сэр Джон, он не смотрел на меня всё это время, совсем не смотрел. Он лишь теребил пуговицу на кителе и почему-то пытался встретиться взглядом с Крозье. Неужели из-за этого я и сорвался? Боже мой, это бессмысленно и отвратительно, глупая ревность. И к кому? К этому деревенщине с плохо побритыми щеками, на которых красуется блёклая щетина? Я смешон и нелеп, как любой влюбленный». Опускаясь на стул, Джеймс Фитцджеймс проклинал себя за слабость и несдержанность, но повисшая после его слов тишина, невольно вынудила его посмотреть на сидевших за столом. Эполеты тяжелым грузом придавившие плечи, темные тени, скользящие по впалым щекам, неяркий свет, отражающийся в стекле бокалов. Взглядом художника Фитцджеймс подмечал и поникшие плечи Блэнки, и отросшие кудряшки Гудсира и упрямо выпирающий подбородок Крозье. И, конечно, сэр Джон, его большие глаза полуприкрыты, в уголках губ залегла скорбная складка, подчёркивая тяжелый подбородок. «Я боюсь и сомневаюсь? Какие же знакомые чувства, они преследуют меня всю жизнь, подрывают мой авторитет, не дают спать по ночам, застилают мой горизонт тёмной пеленой». Сэр Джон Франклин надсадно вздохнул, понял, что это услышал сидящий близко Фитцджеймс и едва заметно кивнул ему головой. «Ты прав, и не прав, мой мальчик. Мы все не имеем права на слабость, то, что рассказал Гудсир, посеяло первобытный ужас в наших душах. Но мы не можем быть такими безрассудными скептиками как доктор Педди, назвавший Гудсира «паникером»». Блэнки впервые заметил, как у него похолодели руки, когда он брал в них эту самую фигурку из кости. Она была странно тёплой, но абсолютно гладкой. «Я видел такие у аборигенов и раньше, но как Гудсир мог поцарапаться? Может быть у мальчишки льды, холод и эти постоянные звуки вызвали галлюцинации, и он сам повредил себе руку, чтобы привлечь к себе внимание, как и предположил Педди? Но как тогда быть с теми трещинами и бороздами на льду у бортов «Террора» и «Эребуса»? Как объяснить ужасные смерти Джеймса Уокера и Джона Уикса? Говорить ли об этом или благоразумно промолчать? — Я заметил эти борозды неделю назад, как раз перед этим…случаем, когда погибли люди. Блэнки сделал паузу, покосился на Крозье. Тот смотрел прямо перед собой, крепко сжимая в руке полупустой бокал с вином. — Я не могу объяснить это физическими явлениями, воздействием температуры или последствиями наших действий. Это явно следы живого существа огромного размера. И это существо могло пробраться на корабли, и эти звуки… — Мы верим в сказочных монстров, приписываем им жестокие убийства и поддаемся панике. Не иначе, нужно увеличить норму питания, или уменьшить потребление алкоголя. Доктор Педди презрительно глянул на бокалы Крозье, Блэнки и лейтенантов, явно не веря ни единому слову Блэнки. — По-вашему, доктор, фигурки могут нагреваться и царапать руки сами по себе? Или это тоже плод нашего воспалённого воображения? Так вылечите нас и забудем про обезглавленное тело и дело с концом, так ведь? Скрипучий голос Крозье казался холодным как лед, а его небольшие голубые глаза царапали мужчин, сидящих за столом как фигурка, лежащая на всеобщем обозрении. — Мы не можем пренебречь жуткими знаками и проигнорировать явные признаки присутствия, чего-то угрожающего рядом с кораблями. Мы не паникеры, но иногда лишь здравый рассудок не может объяснить все происходящее во льдах. Гарри Гудсир тщательно завернул фигурку в чистый носовой платок и протянул сэру Джону. «Мне повезло служить под началом такого честного и рассудительного командира. Он выслушал всех и не дал разгореться скандалу, уверен, мы справимся со всеми горестями, свалившимися на нас. Он убережет нас! Как бы я хотел сказать это ему, но он сурово смотрит на меня из-под своих густых бровей, и я не рискну обратиться к нему». — Я могу остаться? Мне нужно кое-что обсудить с вами, сэр. Повисшая в холодном воздухе пауза, густым осколком льда упала на пороге, рассыпаясь мелкими осколками, которые ранят в сердце и заставляют слезиться глаза. Джеймс Фитцджеймс шагнул в черную пустоту за низкой ковыляющей фигурой Блэнки. Дверь, закрытая широкой ладонью Крозье хлопнула вызывающе громко.