Голос льда

«У нее такие широкие плечи, это совсем несвойственно для женских тел. Впрочем, что я об этом знаю? Почти ничего, я ведь их изучал по анатомическим атласам. Единственная девушка, в которую, как мне показалось, я влюбился, отвергла меня без раздумий». Гарри Гудсир усмехнулся, отодвинулся, давая пройти Безмолвной. Она быстро освоилась в небольшом закутке для хранения канатов, который матросы освободили для неё, и даже сделала его уютным, на свой лад, пристроив в углу свой аткук, а на небольшой ящик для пороха, который ей принесли матросы, положила лист бумаги. Этот лист казался ей величайшей драгоценностью, она часто рассматривала его, вертя и так, и эдак, поднося к лампе и любуясь падающими на него бликами. Гарри это забавляло, и однажды он принес ей карандаш, и, пытаясь показать, как им пользоваться, занес его над листом. Девушка испуганно вздрогнула, схватила лист и, прижав к груди, метнулась в угол. Через несколько дней ему всё же удалось объяснить Безмолвной, как она может использовать это «сокровище». Девушка проявила завидное упорство и через несколько часов уже рисовала торосы, контур корабля и даже, профиль самого Гарри. Он рассмеялся и неловко похлопал в ладоши. «Она не понимает этого знака признания. Боже, как же для неё удивителен наш мир, и какими мы кажемся ей странными». Ей больше нравилось находиться в каюте Гудсира, он замечал это по тому, как блестят её глаза, как движения из робких и неуклюжих становятся осторожными и настойчивыми. Она брала с полок разные вещицы, рассматривала их, крутила в руках и иногда, тыкала в вещь пальцем и потом показывала пальцем на Гудсира. Гарри исподволь рассматривал её, удивляясь звериной грациозности движений, косолапой походке и глубине тёмных раскосых глаз. «Она пытается найти свою фигурку, часто осматривается по сторонам, а однажды, я застал её, открывающей ящик моего стола. Она испуганно отпрянула в сторону и замотала головой, мне пришлось пригрозить ей пальцем и строго сказать «нет», надеюсь, она поняла меня. Но после этого она не пыталась открывать мои ящики». Гарри Гудсир с удовольствием оглядел свою каюту, он всегда старался содержать её в чистоте, аккуратно размещал по местам свое небогатое имущество: фотография матери (увидев её, Безмолвная, сделала жест, как будто укачивает ребенка и ткнула пальцем в грудь Гарри). — Да, это мать, — Гарри невольно повторил её жест и улыбнулся. Шприцы и лекарства он прятал подальше в шкаф и запирал его, после того как застал девушку, пытавшуюся проглотить таблетки. — Нет, оставь, это не сахар, — Безмолвная уронила таблетки от кашля, которые раскатились по промерзшему полу каюты. Она любила сладкое лакомство, которое Гарри выдавал ей осторожно, и всегда наблюдал за ней, опасаясь, что незнакомая еда убьет организм туземки. Но она лишь жмурилась от удовольствия, поглощая небольшие кусочки. Вот сегодня эти таблетки и пригодятся. Гарри быстро собирал свою лекарскую сумку, судорожно соображая, что ещё нужно взять с собой. «Почему ему понадобился именно я? Ведь есть же доктор Стэнли, опытный и смелый. А у меня трясутся руки, ещё бы не каждый день меня вызывают лечить начальника экспедиции. Это всё последствия той вылазки на лед, нужно было остановить его, ветер был просто пронизывающий». Успокаиваясь, Гарри начал насвистывать и уже просчитывал в уме дозу лекарств. Выходя, он неплотно прикрыл дверь, и не заметил скользнувшую за ним маленькую тень. В каюте Джона Франклина – светло и почти жарко, Гарри не ожидал увидеть здесь и командора Фицджеймса, но по привычке, вытянулся в струнку, приветствуя старшего по званию. — Доктор Гудсир, — тонкое, нервное лицо Фицджеймса искажала гримаса волнения, он даже назвал Гудсира не причитающимся ему званием. — Ему стало плохо ночью, он не позвал на помощь, и мы обнаружили это слишком поздно. У него жар, лихорадка, он иногда бредит. А когда приходит в себя, говорит о каком-то проклятье и жалуется на боль в груди. Преодолев стеснение и страх, Гарри взял руку сэра Джона, ощутив какой страшно горячей она была, почти обжигая его ладонь. «Жар, очень сильный жар, и как теперь действовать? Мне нужен хинин, он здесь в саквояже, и нужно послушать дыхание. Возможно, это простуда? Или, упаси боже, какая-то инфекция?» Пока мысли Гарри метались в панике, руки делали привычную работу. — Помогите мне! Приподнять и посадить сэра Джона в постели оказалось не такой простой задачей. Понадобились усилия Гарри, Фицджеймса и вестового, чтобы усадить командира. Командор обвёл их мутными глазами, попытался облизнуть потрескавшиеся губы и что-то пробормотал. Влажная рубашка никак не хотела приподниматься, и Гарри даже вздрогнул, когда его ладони прижались к спине Франклина. Стетоскоп, приложенный к коже, был холодным, и сэр Джон дернулся всем своим большим телом, пытаясь отстраниться. — Нет, сэр, нет, так нужно, прошу вас, потерпите. Гарри сам слышал, как дрожит его голос, «только не сейчас, наш командир нужен нам здоровым, пожалуйста», — молился он, сам не замечая этого. Слава Богу, хрипов в груди не было, лишь шумное дыхание от жара и тяжелое биение сердца. — Нужен хинин, чтобы снять лихорадку, обильное питье и покой. Гарри помог уложить сэра Джона на подушки и полез в свой саквояж за порошком. Джеймс Фицджеймс вздохнул с облегчением, прикрывая за собой дверь каюты командира. «Теперь можно надеяться на благоприятный исход, жар стал понемногу спадать, эти несколько часов были ужасны, но я был рядом с ним, и это – главное». Сквозь мутный взгляд и несвязные речи, постепенно, проявился прежний сэр Джон. Он даже подозвал к себе Фицджеймса и попросил заняться приготовлениями к ремонту перегородок на «Эребусе». Чьи-то гулкие шаги раздались внезапно и совсем близко. «Конечно, кто же это может быть ещё?» Запыхавшийся, потирающий красные замерзшие руки, Френсис Крозье, шел по направлению к каюте командира, словно не видя Фицджеймса. — Он только что уснул, ему нужен покой, пожалуйста! Джеймс, сам того не замечая, сорвался в крик. — Почему меня не оповестили сразу? Я что, по-вашему, не должен знать о таком несчастье, — Крозье часто моргал, словно ему мешали намёрзшие на ресницах льдинки. — Я послал к вам вестового, как только смог, мы все беспокоимся о нем, и я не слишком был озабочен субординацией. — Как на вас это непохоже, Фицджеймс, дайте пройти, я не наврежу ему больше лихорадки. Лицо Джона Франклина на подушке казалось лишь бледным её продолжением. Запавшие глаза, оттенённые длинными ресницами, резко очерченный небритый подбородок – Френсис едва удержался, чтобы не броситься к постели, встать на колени, и поцеловать чуть приоткрытые губы сэра Джона. Тишина, убаюкивающая, усыпляющая, приносящая покой. Вокруг тебя темнота, ты как в детстве обнимаешь подушку, наслаждаясь последними мгновениями перед пробуждением. Сэр Джон вынырнул из забытья, глубоко вздохнул, «боли нет, и жара, кажется, тоже. Я болел? Или это мне только снилось, как и моя Джейн. Она обнимала меня за шею, что-то ласково бормоча, как всегда, после наших ласк». Шорох внизу, около постели, что это? Или кто? Рука сама потянулась к верхнему ящику тумбочки, где лежал пистолет. «Может быть это наш пес и я зря нервничаю? Как в мою каюту может попасть кто-то еще? Конечно, он, а я – старый паникер» Осторожно спустить ноги, стараясь не задеть собаку, и на всякий случай, взвести курок. Нечто, лежащее внизу, зашевелилось, ощутив прикосновение босой ноги сэра Джона. Свет лампы выхватывает блеск глаз, тонкую фигурку, резко выпрямившуюся и двигающуюся навстречу сэру Джону. — Что ты здесь делаешь? Слова вырываются со свистом, на крик сил не хватает. Девушка протягивает к нему руку, осторожно прикасается к груди. Её тёмные глаза сливаются с тьмой, маленькая ладонь – горячая, а её прикосновения – мягкие и осторожные. «Там, где сердце, она прикасается к груди, словно прислушиваясь к биению сердца. Что тебе нужно дикое существо?» Движения тоненьких пальцев завораживают, «нужно убрать оружие, она не опасна. А у меня трясутся руки, и я могу навредить и ей, и себе. Она осмелела, прикасается к моему лицу, взъерошивает бакенбарды. Как там говорили про неё матросы? Она – почти женщина, они хотели её, грубое животное. Её тело – тёплое и податливое, а маленькая грудь – сама скользит в ладонь. Когда она стояла голой в каюте Гудсира, её соски казались жесткими темными ягодками…» — Прочь, убирайся прочь! Ты понимаешь меня? Уходи, тебе здесь не место!