Чёрное в белом

      Шли дни, до экзамена оставалось всё меньше и меньше времени. Он был последним и, пожалуй, самым трудным — не столько физически, сколько психологически.       Да, я научился создавать големов и не терять все силы при этом, но мысль о том, что на экзамене мне придётся делать это из человека, до сих пор пугала. С мыслями о неэтичности происходящего я уже смирился, но страх и банальное отвращение никуда не ушли. Стараясь от этого отвлечься, я сам не заметил, как часто стал отправлять письма Нолану. Конечно, сами письма шли долго, но даже с Вироей и Корентином столь длительной и частой переписки у меня не было.       Сначала я писал о том, что нас с Искандаром на суде не будет, но желал ему там крепких нервов. От него через неделю пришёл ответ о том, что суд уже прошёл, чему я удивился, так как в пансионе об этом до сих пор никто не говорил.              «Ему, как мне кажется, вынесли довольно мягкий приговор, — писал Нолан, — аннулировали его лицензию мага и запретили преподавать. Теперь ему либо перепроходить обучение заново, чтобы работать как обычный маг, либо запечатывать магию и идти вообще в другую, не магическую профессию».              Но удивило меня тогда немного другое…       «К слову о суде: ты не знаешь, почему твоего Носящего не вызвали на суд? Обычно Красный Рубин узнаёт о судах, где участвуют их подопечные, первым делом».       Я тогда долго сидел и толком не понимал, о чём идёт речь. О Носящих тут вспоминали так редко, что я уже успел забыть о них вовсе. Но даже когда припомнил, что читал о них в первые дни пребывания в этом мире, всё равно не понял, почему кто-то из них должен был быть на суде. Я, собственно, этот вопрос Нолану и написал, так как ответа никакого у меня не было. Мог бы, конечно, спросить у Госса — быстрее бы было, но тогда это почему-то не пришло мне в голову.       Ответ пришлось ждать около недели, и, честно говоря, он только больше меня запутал.              «Если по-простому, то каждый Носящий должен следить за судьбой ребёнка, которому он дал появиться на свет. Обычно они не лезут в дела семьи, но если происходит что-то вроде суда, в котором один из фигурантов — их несовершеннолетний подопечный, они являются на эти суды, чтобы защищать интересы ребёнка. А ты несовершеннолетний ещё. Значит, даже если ты не едешь на суд, а вместо тебя выступает представитель пансиона, всё равно пришёл бы Носящий и выяснил, что происходит. И, скорее всего, ещё и попросил бы встретиться с тобой, чтобы убедиться, что ты жив-здоров и срочно спасать тебя не надо.       А на этом суде вообще никого от Красного Рубина не было. Может быть, конечно, твой Носящий мёртв или недееспособен уже, но странно, что ты об этом не знаешь. Но если даже это так, с небольшой заминкой они всё равно должны прислать к тебе кого-то, чтобы проверить».       Единственное, что я понял из этой проповеди, это то, что местный Красный Рубин — это не только медицинское учреждение и, видимо, реабилитационный центр для душевнобольных, но ещё и аналог органов опеки. Тогда действительно странно, что никто не пришёл. Интересно, а был ли кто-то на моём суде с Луизой, где вместо меня выступал отец и сестра? Должны ли были и тогда ко мне прийти и проверить моё состояние? Или из-за того, что это семейные разборки, никого не прислали… Странно это всё.       Я тогда толком Нолану ничего написать не смог. Сам понятия не имел, как, что и почему. Хотел даже написать матери или отцу с вопросом, уж больно прилипчивой оказалась эта странность, никак не шла из головы. Но всё решилось раньше, чем я успел это сделать.       Вечером, после пар, в дверь кто-то постучал. Госс ушёл открывать, но быстро вернулся, сказав, что это приходили ко мне, чтобы передать, что мне срочно нужно явиться к директору. Я удивился, но пошёл.       Уже в кабинете меня ждал Леджер, стоящий у окна и что-то разглядывающий на улице, и довольно высокая, габаритная дама, сидящая в кресле для гостей. Она была укутана в чёрную пышную шубу, смотрела строго и даже чуть враждебно. Крупные локоны шоколадных волос спадали по плечам, впечатляющая грудь высоко вздымалась, а на шее висел кулон с рубином, огранённым в форме капли.       — Вот, госпожа, прошу любить и жаловать, — сказал Леджер, повернувшись к даме, — вы зря переживаете.       — Здравствуй, рэ-Моран, — сказала дама, проигнорировав директора и встав, оказавшись выше и меня, и директора на голову. — Я из Красного Рубина. Прости, что так поздно, но это нужно для формального протокола. Мы можем с тобой поговорить наедине?       Я неуверенно глянул на директора, но тот уже снова пялился в окно, и мне не оставалось ничего, кроме как согласиться. Директор выделил нам свободный кабинет, где мы остались уже без него.       — Итак, расскажи мне, как с тобой тут обращаются? Как прошло всё после суда?       — Да ну как… всё спокойно. Я же и не участвовал в суде.       — Хорошо. Тогда расскажи также о своём душевном состоянии. Я знаю, что в пансионе трудно, но не беспокоит ли тебя что-то особенное?       Я на секунду отвёл глаза. Разговора с психологом я не планировал, как и выливать на неё что-то из своих переживаний. Это её совершенно не касается.       — Нет, ничего такого.       — Ты не хочешь об этом говорить? — настаивала она. Я тяжко вздохнул.       — Не хочу. Не думаю, что это важно.       — Твоё состояние очень важно. Особенно с учётом того, что за стезю ты выбрал. Ты можешь мне доверять.       — Если я могу вам доверять, значит, я могу задать вам вопрос, и вы на него ответите?       — Конечно.       — Тогда расскажите, почему на суде не было моего Носящего как представителя? Это же вы?       — Нет, Софьен, я не твоя Носящая. После потери памяти тебе не рассказывали о том, что случилось?       Я отрицательно покачал головой. Что же ещё от меня успели скрыть родители?       — Не уверена, что имею на это моральное право, но если ты настаиваешь, то я расскажу…       — Настаиваю. Сейчас вы единственная, кто мне может что-то рассказать.       — М… Твоя Носящая мертва. Она погибла из-за несчастного случая четыре года назад, за полгода до того, как ты потерял память. Я слышала, вы были довольно близки с ней и её сыном. Госпожа маркиза рэ-Моран часто оставляла вас ей на попечение, пока была занята. Поэтому после её смерти мы переживали, как бы у вас не пошатнулась психика. Всё-таки это произошло у вас на глазах…       — А что конкретно произошло?       — Не думаю, что для тебя сейчас это будет лёгким знанием. Мы можем растревожить твою память, что может нанести тебе травму. А я тут не за этим.       Я нахмурился. То ли это что-то секретное, то ли слишком жестокое, чтобы она рискнула рассказывать мне. Снова эти тайны во благо. Впрочем, не думаю, что эта история будет иметь для меня какой-то вес в любом случае. Ответ на вопрос я нашёл, Нолан оказался прав насчёт смерти, остальное, если вспомню, можно и у Луизы спросить.       Конечно, будь на моём месте настоящий Софьен, наверное, случившееся для него значило бы больше, как и фигура Носящей, что ухаживала за ним. Для меня это пока что особо интересно не было. Да и не хотелось бы действительно расшевелить какие-то воспоминания. Конечно, такого не происходило со времён Лекарской Академии, но вдруг? Я не уверен, что хочу видеть воспоминания о чьей-то смерти. Тем более сейчас, прямо перед экзаменами. Ну нахуй, честно. Я лучше перестрахуюсь.       Больше мы к этой теме не возвращались. Она задала пару безобидных вопросов, попросила подписать бумаги о том, что она ко мне приходила и что я подтверждаю, что со мной всё в порядке, и ушла. А я смог выдохнуть.       По приходу домой Госс, предсказуемо, спросил, отчего это я зачастил к директору. Ну, я и рассказал ему без особых подробностей. А заодно отписал новости и Нолану, но уже более подробно.       Впрочем, обо всей этой странной ситуации я достаточно быстро забыл, стоило к подготовке к экзамену добавиться урокам с Барнэйбомом. Если раньше он муштровал меня на знание кругов преобразования, то сейчас мне заново стоило научиться чертить их. Но уже не мелом на доске, а Артхамом на земле. И мне казалось это пустяковым делом, только ни один из кругов не срабатывал. Оказалось, чертить сложные фигуры, когда тебе нужно не выходить из центра этой самой фигуры, — достаточно сложно. Так они же ещё должны получиться идеально ровными. Какая-то линия где-то не сошлась — черти заново. И пока я не освою это, не смогу перейти к мыслеобразам, то есть технике, при которой я просто представляю нужную фигуру под собой, тыкаю кинжалом в небо, и он чертится сам. Я пытался втайне от Барнэйбома — не получилось.       Тем временем големы становились всё сложнее и сложнее. Нам давали уже не просто набор из разных костей, чтобы мы научились чертить нужный знак на разных костях и соединять их хоть как-нибудь. Теперь нам давали скелеты животных. Сначала была птичка, собирать которую стоило практически под микроскопом, потом рыба, а потом жеребёнок. И всё это добро нужно было научить летать, плавать и бегать. Как это сделать, когда у птицы нет оперения, у рыбы нет плавников, а у жеребёнка мышц? Создать это всё из своей магии! Невооружённым глазом, конечно, все эти структуры видно не было, поэтому энергия тратилась не только на то, чтобы удерживать скелет в спокойном положении, чтобы он не распался, но и на то, чтобы включить второе зрение и что-то сплести из нитей. Стоит ли упоминать, что у многих просто не хватало сил на это, включая меня?       Болела голова, глаза, пальцы, чувствовалась дикая усталость. Стоило выдохнуть, и скелет разваливался. Ты будто бы должен держать над головой гантелю несколько часов к ряду. А Гараи и Леджер в один голос говорили, что тут нужна только концентрация и выносливость. А ни то, ни другое из воздуха не появится. Нужно тренироваться регулярно. Радовало только то, что на экзамене нужно будет продержать голема пару минут…       День экзамена близился. На последней практике Гараи сообщил нам, что экзамен начнётся в девять утра, около шестого корпуса. Нам нужно будет собраться на улице, нас встретят около входа и всё объяснят.       Шестой корпус был одним из самых отдалённых корпусов от нашего квартала, так что, чтобы прийти вовремя и не спешить по пути, стоило подняться хотя бы в восемь. Еда с утра совсем не лезла, я смог только выпить зефр и, дождавшись Госса, мы отправились по тропинке к центральной статуе, оттуда — к административному зданию, от которого тянулась дорожка, вымощенная крупными плоскими камнями. Это была улочка профов, на которой мне ранее никогда не приходилось бывать. Она тянулась к восточной части острова, по обе стороны дороги стояли одинаковые одноэтажные домики с односкатными крышами и, по всей видимости, довольно просторными мансардами. Пока мы шли, я насчитал их около тридцати штук, хотя, скорее всего, где-то мог сбиться.       — Волнуешься? — спросил Госс, когда улочка кончилась, а впереди всё было скрыто деревьями.       — Очень, — тяжко выдохнул я. Скрывать нет смысла, — вообще не хочу туда идти.       Госс мог лишь покачать головой и легонько хлопнул меня по плечу.       Слева, среди деревьев, показались какие-то чёрные кованые ворота. К ним не было вымощенной тропы, но, судя по вытоптанной траве, ходили туда относительно часто. На карте, кажись, там было обозначено кладбище. Знать не хочу, зачем на территории пансиона кладбище. Могу лишь надеяться, что это не оттуда нам притащат «материал» для големов.       Шестой корпус оказался одноэтажным, но очень длинным зданием. Несколько входов, одинаковые квадратные окошки с решётками, стены из серого кирпича… Выглядело довольно мрачно и очень минималистично. По сравнению с другими корпусами, которые пытались как-то украсить, этот будто бы строили или когда денег уже не было, или когда их ещё не было.       Около самого дальнего входа нас ожидали Гараи, Леджер и Ванда. Какие-то люди в тёплых рабочих робах сновали туда-сюда, какие-то из них таскали куда-то за корпус мешки, подозрительно похожие на трупы…       — Итак, — привлёк наше внимание голос директора, — ждём ещё три минуты и начинаем экзамен.       За эти три минуты до нашей толпы успели добежать ещё несколько студентов. Ванда сверилась с часами на руке, кивнула директору и начала перекличку. После чего они повели нас туда, куда пару минут назад сносили подозрительные мешки.       Стоило нам завернуть за угол, как мы увидели под стеной здания выложенные в ряд мешки. Какие-то меньше, какие-то больше… Их было не меньше сорока, словно раскопали братскую могилу. В конце ряда, напротив нас, толпились рабочие и явно чего-то ждали.       — Начнём. Мы называем студента — вы подходите, выбираете мешок, и его относят в отведённый вам кабинет. Там вы начинаете работать. Вам разрешено покидать пределы корпуса, совещаться, просить помощи у других студентов и мастеров, — перечислял Леджер, — но нанесение символики должно быть сделано вами. Не тратьте время на подкуп более способных магов, вы не сможете поднять голема, если не вы наносили символы на кости. На работу вам даётся сорок шесть часов. То есть послезавтра в семь часов начнётся просмотр вашей работы. Оцениваться будет качество очистки костей, нанесения символики. Так же вы должны свободно собрать голема и заставить его ходить в течение двух минут.       После этого начали вызывать студентов. Они выбирали мешок, рабочие подхватывали его, Гараи говорил номер кабинета, и они несли его туда, а студент шёл следом.       Меня пробирал мандраж. Значит, в этих пакетах всё-таки трупы. Боже, пожалуйста, пусть там будут не свежие трупы!       Когда вызвали меня, всё тело аж передернуло. Покусав губу, я указал на какой-то мешок, даже особо не присматриваясь.       — Четырнадцатая, — сказал Гараи. Рабочие подхватили небольшое тело и понесли. Я, еле двигая ногами, отправился за ними.       Внутри корпуса было холодно и пусто. Словно я попал в государственную больницу, в которой почему-то никого не было. Даже лавочки стояли под окнами, а справа были двери с номерами. Пахло медикаментами, травами и спиртом, по всему зданию отражалось эхо наших шагов.       Кабинет оказался похож на какую-то дикую мастерскую. Посередине стоял стальной стол, похожий на те, что используют патологоанатомы в фильмах; слева — полки с какими-то склянками разных размеров. Каждая была подписана, но отсюда рассмотреть пока было трудно. Справа — небольшие железные коробки, похожие на печки, но без труб для отхода дыма. На них стояли тазики с водой. А у противоположной от входа стены на всю длину вытянулся деревянный узкий стол с различными инструментами.       Рабочие уложили мешок на стол и, ничего не говоря, удалились.       Оставшись в одиночестве, я, наверное, около нескольких минут пялился на мешок. И пусть я уже точно знал, что там, мне хотелось верить, что это не так. И проверять свои предположения я совсем не спешил. Взгляд блуждал по всему помещению, лишь бы не натыкаться на этот треклятый мешок.       Около меня, оказывается, стояло пустое ведро. Зачем — не особо понятно, но, возможно, на случай, если чувствительного студента внезапно стошнит от того, что он увидит. Доверия это вообще не внушало…