Полинейропатия

Досада, ощущение собственной беспомощности выедало изнутри. От злости хотелось сжевать подушку, что так приятно остужала, касаясь своей прохладной наволочкой щеки. В виски с раздражающей периодичностью, с гулом вбивали стальные сваи пульса, кровь с тем же ритмом пробивалась к голове, стучала в лоб. Сон втягивал в болезненные грёзы, глаза всё больше заплывали клеем, но закрывать их было бы слишком больно и отвратительно, к тому же, имел место быть лёгкий страх уснуть навсегда. В груди словно сидел ещё один человек: кислорода катострафически не хватало, приходилось дышать за двоих. Быстро, часто; нос не справлялся с задачей. Глотка давным-давно стала маленькой долиной Мак-Мердо, пить хотелось безбожно, хоть немного успокоить рассыхающуюся слизистую, но пальцы слишком просто двигали стакан, слишком легко стекло скользило по тумбочке. И ежу понятно — ёмкость пуста. Его оставили умирать. Тело пробирала лёгкая дрожь; его, казалось, поломали. Кажду кость на пополам, да и ещё пару раз, а суставы вывернули наизнанку. Как лечь? Набок, на спину — всё одно и тоже. Правее пупка зияла червоточина, прожигающая дыру насквозь; из неё вырывались остатки терпения и сил сдерживать муки, страх и озноб сливались воедино, когда пальцы сводили ледяные судороги. Хотелось раскрыться, стряхнуть одеяло и наконец освободиться от душащего парникового эффекта. Руки налились отборным свинцом, не поднять. Хотелось проверить, через какое количество времени Эван окончательно закипит, но немеющие пальцы явно не хотели тянуться за градусником до дальнего конца тумбочки. Потолок поплыл, чуть заплесневелые подтёки вновь зака́пали, начали стекать по размоченной, взбухшей, осыпывающейся штукатурке, простыня, казалось, тоже. А ведь не так давно он был вынужден заставлять себя глотать её, этот постепенно слипающийся на зыке и нёбе, застревающий заплаткой в горле белёсый порошок с примесью песка и пыли в надежде на лучший конец. Вся квартира утонула в сизом холоде, старые, запылённые, мутные окна совсем не удерживали какое-либо тепло, словно их и вовсе не существовало. Оборванные кем-то неизвестным обои зашевелились, чуть сползли вниз, но практически моментально вернулись на место. Серые полосы стен поплыли волнами, жар снова прикатил приливом к шее, нахлынул на лоб, следом ещё пара мучительных волн скачущего давления, в ушах зашумело и застучало; тот слабо, насколько позволяли ноющие мышцы, вжался затылком в подушку, чтобы на момент приглушить очередное напряжение сосудов. Беспричинная эйфория притворилась секундным ослаблением мучений, безжалостно прокралась в рассудок. В бреду показалось, что это был кто-то чужой, он шарился в соседней комнате. В глаз точечно ударил поток жгучего света неаккуратно повёрнутого в ладони карманного фонарика: тот проворно проскочил в щель между дверью и косяком, опалил радужку, лишив парня возможности оценивать окружение через зрение. Только-только, ещё ограниченный сонной слепотой, подошедший в ступоре замер: было достаточно прислушаться к звукам помимо шуршания крови возле барабанных перепонок. — Чего улыбаешься…? Разве тебе стало лучше? — возле кровати опустилось тело, фонарик встал на торец, направив приглушённый из-за садящихся батареек свет в заплывающий плесенью и раскалываюшийся от трещин потолок. — Я думал, тебя лихорадит вовсю, а у тебя, оказывается, ещё и силы остались. В полном бреду эйфория была уже совершенно прозрачна и незаметна, тот не чувствовал необъяснимой довольной ухмылки на лице. Лба коснулись прохладные пальцы, нырнули под отросшую чёлку, словно расчёской заправили её наверх; сумасшествие чуть сдало позиции, аж обомлев от проявления хоть какой-то заботы. Несколько нехитрых манипуляций, и ледяное стекло ртутного градусника уже обмораживало кожу под плечом. Чужая рука проскользнула под горячий затылок, пальцы словно в очередной раз нечаянно зарылись в волосы, чуть приподнимая голову, чтобы Эван наконец додумался самостоятельно привстать. Иссохшее горло всё-таки успокоилось, парень с диким рвением, насколько позволяла раскалывающаяся от боли голова, припал губами к стеклу стакана. Ледяная вода с чуть металлическим привкусом грозила новоприобретённым симптомом — болью в надгортаннике, но вряд ли это волновало больного сейчас, когда от потери влаги начинало жутко мутить. Щёлкнул блистер, тонкий металл блеснул в свете фонарика. Кашель, вода хлынула в дыхательные пути, следом разразился истеричный, вечно прерывающийся на попытки выгнать жидкость из верхних отделов трахеи, смех, совсем не сдержанный и опасный. Дерек моментально подскочил, указательный палец вжался в губы, растрескавшиеся на отдельные подушечки от мороза и вредной привычки кусать, агрессивное шипение ущипнуло парня, но тот лишь разошёлся сильнее и громче, ярче, будто нарочно провоцировал псевдолекаря. — Тихо! Заткнись! Замолкни, слышишь?! Дерек затараторил, словно пытался разорвать того на лоскутки бешенным рычанием. Ещё немного, и, казалось, в чужой висок прилетит целый набор костяшек. — Зули ты ржёшь, урод?! Я тебя тут лечу, а он орёт на всю округу! Совесть имей, уёбок! Тот громко зашипел как змея, но улыбка не исчезла с чужого, такого раздражающего лица; Эван не перестал подрагивать, словно чуть подскакивать от периодичных смешков, больше походивших на начальную стадию истерии. — Невменяемый… — Нееет, это ты невменяем! — Решил-таки открыть рот задыхающийся от поддерживаемой температурой одышки и водянистого кашля парень. Знал бы Дерек, как ему страшно, и вовсе не от перспективы закончить всё мучительной смертью благодаря потенциальной гангрене, которая, благо, ещё не началась. Больно ощущения были схожи с самыми дикими его кошмарами из детства, даже из настоящего этапа жизни. — Это ж надо истратить последние таблетки. Он был прав. Судя по заметно похудевший аптечке, представлявшей собой серую косметичку, там помимо слегка сдавших позиции наглой ржавчине инструментов остались разве что рассохшиеся пластыри, да пара блистеров с неизвестными препаратами, должно быть, от какой-нибудь диареи, тошноты или головной боли. Дерек решил промолчать и лишь осуждающим взглядом усмирить разошедшегося в бреду Эвана, хоть это и не помогло. — Если ты думаешь, что меня это спасёт… — Антибиотики это не жаропонижающее. Ты и так пропил достаточно, так что… — Я думал, у тебя их жопой жри… Раз ты так просто тратишь их… На меня. Только сейчас Эван ощутил, что пролил воду, когда его пытались накормить последней таблеткой. Хорошо хоть, одеяло было плотное, и намокли только верхние слои покрывала. — Назови хоть одну причину, почему я не должен тебя лечить. — Ты и без этой причины знаешь десятки других… Мне нет смысла перечислять все. — Парень делал постоянные паузы, дабы пару лишних раз перевести дух, прежде чем сморозить очередную херню. — Ну давай. Мне интересно послушать то, о чём я и понятия не имею. Удиви меня. Дерек до последнего боролся за право впихнуть в охваченного лихорадкой парня блёклую красно-белую пилюлю. Не стоило так долго тянуть, но молчание продлилось около двух минут, и тот уже устал детально рассматривать не меняющиеся эмоции лежащего. — Я всё равно умру. — Сдался-таки наконец Войд. — Мы все умрём. — А ты философ. — Тем не менее… — Боже, замолчи… Дерек только-только понял, что перебил длинное повествование о несчастной жизни очередного забитого в депрессию человека, и с издёвкой, якобы с чувством сожаления, покачал головой. Либо Эван не заметил этого в полумраке, либо посчитал непростительным расточительством переключать тему разговора на поведение какого-то идиота, переход психики в зрелую стадию которого был, по всей видимости, мистическим образом прерван. — Я не думаю, что проживу долго. Так что ты лишь тратишь свои припасы зря. — Твоя неуверенность в собственном будущем совсем не означает, что жизнь будет коротка и бессмысленна. — Это болезнь, придурок. Тишина. — Хуйня такая. Я умру. Мучительно умру. — Что за болезнь? — Девчачья. Дерека не удовлетворил столь короткий ответ, и тот чуть наклонился вперёд, будто потянулся за дополнительной информацией. Эван приподнял руку ниже локтя, медленно пошевелив пальцами. — Херня одна. Как червь или паразит. Сидит в тебе, медленно жрёт, и ты никогда не знаешь, как скоро эта тварь перекусит тебя окончательно. — Глисты что ли? Предательски захихикать не позволил немой ответ максимально недовольного лица лежащего, что, казалось, пытался задушить его одним лишь взглядом: ручки коротенькие, не дотянутся, тем более из этого положения. — Я даже не знаю, будет ли мне больно. Не знаю, как умру. — Что за бред? Ты же сказал «мучительно». Может, водички? — Издеваешься? Название диагноза не даст тебе ничего, — Эван выждал паузу. Лица Дерека не было видно детально: свет сталкивался с его густыми волосами и, не в силах пробиться своими слабыми ночными фотонами, в панике бежал прочь, отражаясь от всюду битого стекла, но, судя по голосу, он легонько улыбается. Ни грамма доброты. Стоит ответить. Войд не стал ждать подбадривающих улюлюканий или острых комментариев, чтобы после начать объяснение недалёкому. — Заболевание нервных окончаний. В детстве было много осложнений, поэтому фатальный исход не будет для меня таким уж сюрпризом. — Что, прям на толчке могут «ударить в спину»? — Что-что говоришь? Ага... – Эван в притворстве сыграл роль посредника в странном разговоре. – Спинной мозг не расценил твоей шуточки по достоинству. — Наконец перевёл тот содержание переданного ему сообщения от органа. — Прости. Некудышный из меня комик. Дерек сгрёб торец одеяла в ладонь, потянул наверх, честно, исключительно из одних благих намерений; Эван круговым движением плеча приостановил попытки парня задушить его излишней заботой: импровизированная духовка не казалась ему привлекательным вариантом кончины. — Проваливай. — Не зазнавайся. Сейчас ты — беспомощная клякса, и только я могу собрать тебя обратно в единое целое, так что помалкивай. — Ну тогда ты — лопух. — Время снова превратиться в ребёнка. — Что за попытки инвестировать в потенциального мертвеца? — Но сейчас-то ты жив. Дерек подобрал фонарик, включил его наконец после очередной раздражающей паузы, в целях экономии запаса энергии в батарейках всего на секунду, чтобы понять, куда наступать не стоит по пути к своему лежбищу, протянул-таки руку. Эван покорно принял пилюлю в ладошки, щупая ватными пальцами на пыльном плато тумбы признаки присутствия стакана с остатками воды. Спустя промежуток молчания, длительность которого было обоим лень считать по секундам, антибиотик протиснулся через сжатое от призрачного, мнимого послевкусия жажды горло, пропадая в желудке. — Год. Густая шевелюра тёмным смородиновым кустом повернулась к Войду, как бы спрашивая «Что «год»?». — Я думаю, мне осталось столько. Может, месяц. Может, неделю. — Я уже понял, что болезнь непредсказуема. — Неа. Она уже вот тут, — парень приставил ребро ладони к самому концу горла, как бы имитируя лезвие воображаемой сабли, — тебе не понять, каково это, когда просыпаешься и понимаешь, что трудно поднять руки. — Знаешь, больше похоже на выдумку. Вдруг это какой-нибудь сонный паралич. С утра. — Хочешь, докажу? Дерек рассмеялся как можно тише и как можно более показательно, дабы Эван вдруг не вздумал решить, что смешок в дружеской манере. — Безымянный палец уже почти не чувствую. — Тот словно хвастался пережитым переломом перед одногрупниками в детсаде, гордо поставив руку ниже локтя в вертикальное положение и пошевелив всеми пальцами кроме одного. Четвёртый по счёту априоре у каждого плохо контролируется, так что для брюнета это не стало такой уж потерей. — Можно обжечь, поранить… — Отрезать. — Подсказал уже встающий от скуки Дерек, собираясь наконец уже закрыть вентиль этого потока пафоса и хвастовства собственным недугом, как бы следствия психологической травмы, нечаянно дав намёк на присутствие собственных. — Ты так жесток… Шоу уже было лёг в гостиной, притих. Разве что было различимо редкое ворочанье. Время тянулось слишком медленно, Эван и не знал, как вытерпит сегодняшнюю ночь до конца. Затем ещё день и очередную ночь. Выживет ли он вообще? Конечно. Ему ведь надо вести повествование за собой. У нас ещё три части впереди, какая смерть, боже! Нет-нет, ребят, сегодня отменяется, нам не до этого, мы ждём развития отношений. Пока рано. Впрочем, Дерек не долго молчал. Погружающийся в омут тягучей боли Войд уловил лёгкое шарканье в его сторону. — Ну что опять? — Завали ебальник. — Грубо отшил того Шоу, подходя к кровати и закидывая на неё одно колено. — Холодно, да? Эван не говорил с укором или подначивя, наоборот, будто сопереживая парню и мягко усмехаясь с ноткой заботы и нескрываемой добротой: самого брал то жар, то озноб, поэтому прочувствовать ощущения Дерека не составило труда. Тот перевалился через ноги Войда — всё равно уже не вырастет, переступать не страшно — и завалился вдоль края у стены. Кровать была одноместной, но Эван потеснился, поворачиваясь на левый бок, позвоночником к Шоу. Мёрзнущий Дерек не заставил себя долго ждать, совсем скоро прислоняясь спиной к чужой, постепенно прогреваясь от охваченного повышенной температурой тела. — Как называется -то хоть? — Прозвучало уже тише, звук отражался от запылённой стены, преодолевая множество углов отражения наконец попадая в сети барабанной перепонки Эвана, — Болезнь-то… — Полинейропатия.