Моя Единственная Радость

      Что-то шло не так. В очередной раз. Это Радость поняла уже спустя пару дней после возвращения Алексея. Но ещё раньше собака смекнула, что когда неведомое «что-то» зачем-то с незавидным постоянством прётся в неизвестном направлении, то в принципе это нормально. Удручало совсем другое. То, что за чем-то-не-туда-идущим упорно волочится на другом конце поводка любимый хозяин. Опять же с незавидным постоянством.       Борзая всерьез недоумевала: неужели она настолько неизобретательна и предсказуема в своих выходках, что Фомину они наскучили, и он придумывает себе проблемы чисто для развлечения? Серьезно! Иногда, пытаясь вникнуть в телефонные разговоры хозяина, услышанные краем длинного уха, Рада мучительно не могла сложить в своем умном, но всё-таки собачьем мозгу, чего мужчине не хватает для нормального человеческого существования?       Ладно, окей! Термин «нормальное» в контексте повседневного образа жизни бандита вряд ли будет уместно применить. Особенно учитывая то, что он болен на голову как минимум в прямом смысле этого слова. Да и к человечности возникали вопросы. Особенно учитывая то, что он намутил при содействии Горыныча. И вот глядя на ситуацию со взрывом уже с этой точки зрения, возникали подозрения, что голова у воскресшего демона в обличии Леши Фомина, больная не только из-за мигреней.       Правда подобные выводы являлись результатом размышлений уже не Радости, а Паши Семенова. Сложно судить, насколько они были верны и правдивы, ведь майор оказался в самом центре развернувшейся аферы, и впечатления от произошедшего у него остались совсем не однозначные. Матом конечно можно было бы все эмоции полицейского сформулировать намного более коротко и ёмко. Но слава тебе, великий император Петр, что Семенов пусть и не интеллигент, но человек с истинно петербургской прошивкой речевого аппарата и словарного запаса. Хотя ругнуться очень хотелось. Да так, чтобы уши в трубочку свернулись. Причем не только у всех окружающих и ОСОБЕННО у Фомы, а даже у его белобрысой блоховозки. Даже несмотря на то, что находилась псина дома, километров эдак за пятнадцать от места встречи.       Поэтому выгнать авторитета из машины на свежий мороз показалось Павлу вполне подходящей альтернативой. А местами даже и более красноречивой, чем банальное посылание в пеший эротический тур по тому туристическому направлению, куда пацаны, живущие по понятиям, не наведываются.       Видеть Фому не хотелось хотя бы потому, что желание Семенова всё-таки вдарить этому упертому барану неумолимо увеличивалось в геометрической прогрессии. Ну или хотя бы резко тормознуть, чтобы бандит приложился лицом об подголовник переднего сидения. А кто его знает? Может мозги обратно на место встанут? Если они там, конечно, ещё остались. В чём Паша стал сомневаться вдвое сильнее прежнего после случившегося в ТК. При том старательно игнорируя тот факт, что Алексей и в былые-то годы их дружбы, нет-нет, да огребал от импульсивного полицейского по фейсу. И не исключено, что окончательно шифер с авторитетской крыши слетел именно после того «приветственного» хука на заброшке.       И, тем не менее, чисто для профилактики, проветрить вакуум в черепной коробке Фомину лишним не будет. Так что Леша, состроив до глубины души оскорбленную физиономию от небрежного семеновского «Пошёл вон», как не странно, реально вон из машины и пошел. Без возмущений и язвительных комментариев, лишь нарочито хлопнув дверью на прощание. Аж неинтересно.       Сначала его вполне логично потряхивало от холода из-за бодрящей прогулки вдоль лесополосы. Красивое дорогое пальто полезно оказалось только тем, что было красивым и дорогим. И зимним называлось только из расчета, что ходить в нём будут от дома/офиса до автомобиля и обратно. Причем где-то в местах с более щадящим климатом, чем Северная столица суровой России. С обувью, как не прискорбно, сложилась аналогичная ситуация, и Фомин решительно постановил, что по возвращению домой ботинки отправятся на экзекуцию к Радости. И хотя щенок после одной изжеванной пары больше так не хулиганила, мужчина не сомневался, что по его просьбе борзая с удовольствием растерзает эти гребаные туфли. На которых метров через двадцать подошва задубела до состояния ледышки, увеличивая шансы поскользнуться, наебнуться и отключиться от удара головой об нечищеную дорогу раньше, чем, наконец, соизволит явиться его нерасторопная кавалерия во главе с Ежовым на двойке вороных джипов.       Но самым унизительным и обидным напоминанием о встрече с майором Семеновым всё же оставались наручники на запястьях. Они определенно не вписывались в образ больше всего. И, прокручивая в голове тот момент, когда Паша защелкнул на нем злополучные браслеты, авторитет понимал, что зубы-то у него стучат от мороза, а вот руки потряхивает от самого осознания, что он так по-лохавски спалился и так покладисто позволил себя «арестовать».       Нет, в принципе, чисто теоретически, в порядке бреда, бандит мог врезать Семенову раньше, чем тот применил спецсредство. Особенно учитывая любовь самого майора к систематическому злоупотреблению мордобоем. Только вот у Алексея рука не поднималась бить друга в ответ. В принципе. Почему-то. Разумеется, только если речь не шла о тренировках. Паша, конечно, редкостная заноза в заднице, но всё-таки заноза своя, родная. В какой-то степени, наверно, даже любимая. К которой авторитет уже настолько прикипел, что и представить-то не мог, как вообще сможет долгое время существовать без личного занудного моралиста под боком. Вернее даже не то, что не мог - не хотел. Слишком уж привык, что принципиальный и правильный супер-мент Семенов, пусть скрипя зубами и играя желваками, но при любом раскладе не бросит и не предаст, всегда самоотверженно ринется на помощь.       Два года вынужденной разлуки дались не просто. И где-то в глубине подобия того, что у нормальных людей зовется душой, Фомин надеялся, что они всё-таки смогут вернуть прежнее взаимопонимание и доверие друг к другу. Честно. Радость пусть и являлась отличным слушателем и психологической поддержкой в одной морде, но единолично весь масштаб творившегося вокруг хозяина бедствия вывезти пока была не в силах. Да и учить собачьего ребенка водку пить бредовая затея. За подобное нерадивый хозяин почти наверняка будет бит уже не Пашей, а Иркой. А тут ещё неизвестно, что хуже.       Кстати, Семенов и вправду чем-то напоминал авторитету Его Единственную Радость. Наверно не самое лестное сравнение для бравого майора, но мы же помним, что Рада тоже не среднестатистическая красивая дурочка, а очень даже сообразительная девица, хоть и блондинка. В прямом как рельсовая шпала Семенове борзячьей хитроты и изворотливости имелось поменьше, зато твердость собственных убеждений и каких-то внутренних принципов прослеживалась достаточно схожая. Уж если Павел Андреевич «взял след» и задался какой-то целью, то переть вперед будет аки разрекламированная мин.обороной мифическая Армата, не обращая внимания на препятствия и внешние раздражители. Такая натура. Радость, конечно, старалась действовать не настолько в лоб, но абсолютно так же верила в саму себя, не приемля обращаться к кому-то за содействием, чтобы помочь хозяину. К тому же, полицейский который год отчаянно гнался за неуловимым Архитектором, не щадя собственной шкуры. Чем не охотничий пес?       Или, как в данной ситуации, псина сутулая! Сравнение ещё более нелестное, чем с умницей-Радой, но за металлические наручники в минус двадцать градусов авторитет посчитал это вполне равноценным оскорблением. Обозвать Пашу как-то более не литературно язык опять же не поворачивался. Хотя основания для того, чтобы завернуть крепкую трехэтажную конструкции отборного русского фольклорного жанра под названием «мат» имелись весомые, истинно петербургская прошивка речевого аппарата и словарного запаса, прокаченные у бандита аж до версии 2.0, ругаться на всю округу аки гопота с района категорически не позволяли. Разве что скандалить про себя с самим собой, и с Семеновым до кучи.       При воспоминании о том, что Паша, помимо прочего, для надежности прострелил колесо на Тахо, Фомин особенно сильно клацнул зубами. Хорошо не додумался то же самое с Рейджем повторить! А то зимняя резина на этого английского бегемота, знаете ли, не дешевая, но что хуже - не ходовая. А запаска летняя. А дорога, как и принято в матушке-России в зимний период времени, хоть и без особых колдобин, но почищена достаточно халтурно. А занос на полном приводе тот ещё экстрим. Короче говоря, не реализовалась благодаря Семенову перспектива телепать пёхом до дому, и на том спасибо!       Впрочем, даже на целом и невредимом Рейндже, Анатолию с водителем почему-то понадобилось непозволительно много времени, чтобы добраться до шефа. Ну не завьяловские же пятьдесят килограмм веса так внедорожнику скоростные показатели испортили?       - Рада бы пешком и то быстрее добежала, - проклацал зубам недовольный авторитет, одарив шофера таким ледяным взглядом, что тот за мгновение окоченел ровно до той же кондиции, что и сам Алексей. В почерневших от злости глазах снова стало легко угадываться то самое, нелюдимое и злое, недостижимое для понимания простому смертному. Только если возле суда эту бесовщину возмутило поведение окрыленной возвращением хозяина Рады, напрочь ломавшее весь образ серьезного криминального авторитета, то сейчас это было нечто такое… гнев, психоз, истерика и ярость, в одном флаконе. Подкрепленное в добавок пробиравшей до позвоночника дрожью. Причем опять же не замерзшего Фомина, а напуганного им водителя.       Но всё же это было не совсем то, с чем так отчаянно боролась Радость. Совсем не то. Вот эта вот…сучность, в противовес той кошмарной дряни, вовсе не пыталась изводить авторитета страшными сновидениями. Для неё, как и для Рады, мужчина стал хозяином. Сам того не желая и даже не понимая. Просто в тот момент, когда обвешанный гирляндами датчиков и капельниц Алексей, наконец, пришел в себя после полуторамесячной комы, сучность ожила вместе с ним. А возможно и наоборот, именно она вытянула бандита с того света. В любом случае, эта дрянь осталась существовать вместе с воскресшим авторитетом, иногда напоминая о своем присутствии неприятным саднящим ощущением, в тех местах, где остались следы пуль. Того, что возможно именно сучность на самом деле старательно подначивала его вытворять такой беспредел, Фомин не понимал. Ведь она уже давно стала неотделимой его частью, проросла где-то глубоко внутри, по сути заменив внутренний голос и прежнюю интуицию, закаленную многолетними разборками и криминальными махинациями.       На самом деле, как не парадоксально, но своей природой сучность чем-то походила на детскую шкодливость. В первую очередь потому, что между ними легко угадывалась одна схожая цель – кому-то что-то доказать. Только если обычные пакости ребенка в себе масштабной угрозы общественному порядку не несли, то выходки сучности, основывавшиеся на связях и возможностях авторитета, получались уже не столь безобидными. И то, что за подобное Алексей отделался лишь нравоучительной беседой и променадом по морозу, можно было считать величайшей милостью Фортуны. Или оплошностью Фемиды. Но это уже скорее вопрос терминологии.       С наручниками Ежов справился достаточно быстро. Однако бесследно майорские методы воспитания не прошли, и бандит не сомневался, что на запястьях ещё долго будут красоваться алые полосы от браслетов, явно намекающие на воспаление кожи. Или возможно даже обморожение. И ладно если только рук.       Понять полный масштаб катастрофы не получалось, потому что от резкого перепада температур на улице и в салоне автомобиля колдоёбить начало просто люто. Настолько, что Алексею пришлось спрятать побелевшие ладони под пальто, цепляясь трясущимися пальцами за ткань собственного пиджака, в попытке найти какую-то точку опоры и унять дрожь в теле. Но лихорадить меньше не стало. От шарашившей на всю печки и подогрева сидений тоже особой пользы не наблюдалось. И это удручало. В какой-то степени даже пугало. Потому что загреметь в больницу с переохлаждением Фомину очень не хотелось. А с бронхитом или воспалением легких – тем более. Бандит и так за прошедшие несколько лет провел слишком много времени в лечебных заведениях. И, пожалуй, именно эти воспоминания возглавляли список того, что он так отчаянно хотел забыть.       Забыть тошнотворный запах стерильности и лекарств, заумные диагнозы и бесконечную вереницу разнообразных медицинских приборов. В особенности чертов аппарат ИВЛ, без которого авторитет в первые несколько месяцев «воскрешения» в прямом смысле был как без воздуха. Звук работы именно этого прибора Фомин, как говорилось в одной дурацкой передаче, отгадает с двух нот…с закрытыми глазами…в бессознательном состоянии. К сожалению.       По второму кругу Алексей стерпел бы многое, но только не ИВЛ. Одно только упоминание медицинского прибора могло довести взрослого мужика до самой натуральной панической атаки. Что там было про страх неизвестности? Забудьте! Неизвестность, конечно, пугала, но даже черная бестелесная мгла не могла и близко сравниться с тем, как холодело всё внутри, стоило только на горизонте замаячить призрачной перспективе применения шайтан-машины. Что угодно! Самые изощренные экзекуции и пытки, любые деньги или документы, подписанные хоть кровью! Лишь бы не эти проклятущие трубка или намордник!!! Пусть будут капельницы, тонкими прозрачными змеями оплетающие руки; медицинские электроды, намертво приросшие к коже; регулярные перевязки, после которых бинты всё равно с незавидным постоянством пропитываются кровью; больнючие уколы, бесчисленными следами от которых усеяны посиневшие вены. Всё возможное и невозможное! Только бы дышать. Самому. Просто дышать.       Порой авторитету казалось, что и своей-то собственной обычной человеческой крови в нем осталось от силы литр-полтора. Оставшийся положенный объем состоял только из той дряни, что кололи через капельницы и уколы. И хоть весь этот бесконечный калейдоскоп медикаментов смог возвратить Фомина из непроглядного мрака обратно в мир живых, особого счастья он от этого не испытывал. Ведь с того момента, как вернулись сознание и способность воспринимать окружающий мир самостоятельно, красок в нем в разы поубавилось. И как выживать в этом новом черно-белом мире, Фомин не понимал и по сей день. Потому-то и пытался так рьяно вернуть всё на прежние места. Ведь там, в прошлом, всё было проще и понятнее. Там просто было всё. Всё то, что необходимо, чтобы нормально жить. Не просто нормально, а даже счастливо.       Увы, судя по последним событиям, старания его особого успеха не имели. Но когда ж такие мелочи как стороннее мнение останавливали Фому? По итогу, вот это вот навязчивое стремление повернуть время вспять на данном этапе закончилось ночной прогулкой по морозу и неконтролируемым припадком трясучки. А в перспективе ещё и поездкой в больницу. Зашибись встретились-поговорили! Кажется, теперь помимо адвоката, на встречи с Семеновым придется ещё и врача таскать. А чтобы уж наверняка, можно и пожарный расчет. Должен ведь кто-то сразу тушить то место, которое у Паши время от времени подгорало на фоне нынешних закидонов дружка-авторитета.       Кстати, про адвокатов. Маша, наблюдавшая провальные попытки авторитета держать озлобленную морду кирпичом, сильно не стучать челюстями и не дрожать в принципе, приныкалась у противоположной двери, стараясь мимикрировать под обивку сидения. Прямо как Рада в прошлый раз. Вот только в противовес собачонке, похвастаться умениями восстанавливать психологическое равновесие Фомина его адвокатша не могла. И всё, что ей оставалось, это сидеть молча и дышать тихо, наученной горьким опытом прежних попыток наладить дружеский контакт с клиентом.       Радость же, прямо с порога расчухавшая в прямом смысле слова потрясающее настроение хозяина, в экстренном порядке поскакала за ним. Сперва на кухню, где мужчина едва ли не залпом выхлебал стакан кипятка, с лимоном и заваркой. А потом и в ванную. Спорить с настырной блондинкой сил у Алексея уже категорически не хватало, поэтому он просто швырнул в собаку пиджаком. А потом рубашкой. Ну и далее всеми остальными предметами гардероба по списку, исключая разве что часы. Часы были старые и немодные, но очень дорогие - отцовские. И любопытный собачий ребенок наверняка бы захотел изучить их внутренний мир, безусловно, огребя впоследствии за порчу небывалых дрендюлей. А ссориться с собственной собакой Фомин не хотел.       Выбравшись из-под завалов хозяйской одежды, Рада улеглась под раковину, сквозь полупрозрачный пар, легкой дымкой обволакивающий пространство вокруг, наблюдая, как авторитет отмокает в горячей воде. И время от времени негромко предостерегающе буфала, замечая, что мужчина прикрывает глаза. Конечно, борзая безоговорочно нырнет в ванну, если понадобится спасать задремавшего хозяина, но уж лучше сразу предотвратить все риски позорного утопления в таком мелком водоеме, чем сигать с размаху в кипяток.       На шестом таком комментарии Фомин сдался, признавая правдивость собачьих опасений. Дрожь, вызванная то ли холодом, то ли злобой на всех окружающих, начиная с Семенова, включая Горыныча, и заканчивая самим собой, давно сошла на нет, и авторитета действительно настолько разморило, что отрубало просто мгновенно. Не бодрила даже саднящая боль в запястьях, появлявшаяся от соприкосновения травмированной кожи с водой. И стоило лишь на секунду остановиться в размышлениях по поводу событий минувшего вечера, как начинало клонить в сон. Поэтому никчемные несколько метров от дверей ванной до постели показались мужчине непреодолимой бездной, пересечь которую получилось только благодаря Раде, настырно подталкивавшей его носом в сторону кровати.       Уложив хозяина, борзая и сама ловко пробралась под одеяло, растянувшись под боком у Фомина во весь свой костлявый рост. Из щелки между одеялом и хозяином торчали только черный громко сопящий шнобель, и стопы передних лап. Самой блондинке в таком положении было не совсем удобно и душно, но интересы и потребности авторитета, разумеется, стояли выше её собственного комфорта. А авторитету срочно требовалось душегрейное существо в как можно более близком радиусе досягаемости.       Стало ли легче? Наверно. Теплее? Определенно! Неполные двадцать килограмм живого борзячьего веса грели сравни радиаторному обогревателю. И не только тело. Всё-таки Степан был не прав, так уверенно отрицая факт того, что Рада на самом деле оказалась во всех смыслах слова собакой-грелкой для своего хозяина. Борзая не могла дать дельного совета и помочь с решением накопившихся проблем, не имела полезных знакомств, и даже для того, чтобы напасть на кого-то и дать полноценный отпор, щенок был ещё мал. Зато Радость прекрасно умела слушать и даже в нужные моменты подавать знаки, одобряя слова хозяина, и, из-за такого поведения щенка, рассуждениями вслух с момента её появления в доме Фомин грешил всё чаще. Но это действительно помогало, потому, что что-то рассказывая и поясняя Раде (как бы идиотски это не звучало), авторитет порой замечал какие-то детали, прежде так не бросавшиеся в глаза. Пожалуй, когда ему, или вернее – им с сучностью, в следующий раз придет в голову подобный «гениальный» план, как со взрывом на парковке комплекса, эту идею лучше сперва обсудить с собакой, чтобы минимизировать риск повторения сегодняшней встречи с Семеновым.       - Господи, - страдальчески вздохнул Алексей, где-то на грани дремоты успев ухватиться за смысл своих бредовых рассуждений, - а крыша-то всё-таки едет.       Блондинка высунула морду из укрытия, и взглянула наверх. О чём это он? Борзая склонила голову сперва на один бок, затем на другой. Но ни под одним из ракурсов потолок вроде никуда не ехал, а значит и крыша на месте.       Мда…хозяину бы такую уверенность в своей адекватности, как его Радости.

***

      Утром вызвать врача всё-таки пришлось. Настолько авторитета скрутило, что сил не хватало исхитриться встать с постели так, чтоб голова не закружилась. Какое уж тут работать. И ладно бы, если он подхватил-таки простуду. Нет. События минувшего вечера ударили по здоровью Фомина не совсем так, как он думал. Вернее, он вполне допускал, что очередная отнюдь не дружеская встреча с Семеновым позднее может аукнуться новым приступом мигрени. Тем более, что последние несколько дней симптоматика именно на это и намекала. Но к тому, что на этот раз недуг ёбнет с такой силой, бандит готов не был.       Притаившаяся в ногах у хозяина Рада нервно ворчала, наблюдая за действиями медика. Чё это за врач такой, который не может увидеть причину мучений авторитета? Сама Радость без особого напряга внутреннего чутья легко улавливала, от чего так штырит Алексея. И бесилась, потому что доктор, совершавший неизвестные ей действия над захандрившим бандитом, с незавидным постоянством просил убрать животное, ссылаясь на то, что собака мешает осмотру. Блондинка уже собиралась послать шарлатана-врача ректально, себе под прави́ло, но Фомин мучительно застонал, стоило борзой только один раз звонко и возмущенно тявкнуть. Во благо любимого хозяина пришлось заткнуться. Но это не помешало собаке с недоверием и неприкрытым презрением смотреть на доктора. Его счастье, что Радость не умела так красноречиво щуриться, как люди. Иначе бы она непременно именно так косилась на шарлатана-медика.       Врач, кстати, и без того знатно от надменного собачьего взора прифигел. С Фомой, и подобным ему контингентом, доктор работал достаточно давно, но ещё ни разу за свою практику не сталкивался с тем, чтобы на него смотрели настолько свысока. Тем более - снизу вверх. Тем более животное. И потому неосознанно поспешил убраться подальше от странной псины с абсолютно человеческим укоряющим взглядом.       Проводив медика до самых дверей с той лишь целью, чтобы точно знать, что шарлатан свалил прочь с её территории, Радость поспешила обратно наверх. И, увидев, что в итоге хозяину от всех врачебных манипуляций легче стало совсем ненамного, окончательно убедилась, что врач не настоящий. Не то, что Ирка! Вот она бы точно быстро Алексея на ноги поставила! И наверняка без этой кучи таблеток и микстур, что после ухода псевдо-доктора живописным бардаком расположились на прикроватной тумбочке хозяина.       Но, поскольку самостоятельно звонить по телефону собачонка еще не научилась, а просить об этом кого-то из бестолковых охранников было затеей заведомо провальной, блондинке ничего не оставалось, как завалиться спать вместе с болезным авторитетом. Поэтому, борзая деловито обнюхала дремавшего на боку хозяина, фыркнула, намеренно-неуклюже перевалилась через него, получив при этом несильный поджопник, и улеглась позади, лапу положив мужчине на шею, а морду - на висок. Подбородком Радость чувствовала жар, исходящий от хозяина. Но не просто физически повышенную температуру, которую обнаружил врач, а маленький жгучий шарик, похожий на огонек, который лже-доктор так и не нашел. Эта штука чем-то смахивала на ту гадость, которая снилась Алексею. Но темная погань теперь редко мучила бандита, с каждым разом слабея, и Рада даже успела выработать своеобразную тактику, чтобы помогать ему справиться с дурными снами. Сучность так вообще борзую не беспокоила, поскольку вела себя намного скромнее и корректнее, и блондинка в принципе не подозревала о её существовании, ведь хозяина знала уже именно таким.       А вот та мелкая, юркая дрянь, что временами не менее настырно грызла хозяина изнутри, покоя Радости не давала. Потому что предугадать или почуять её появление было гораздо сложнее. Фиговина эта материализовывалась намного более резко и неожиданно, и могла настигнуть мужчину даже если он не спал. Но больше всего собачонку удивляло то, что хозяин даже имя этой штуке дал - Мигрень.       Появился коварный недуг спустя месяца три после «воскрешения». Алексей списывал это на резкую смену климата с умеренного питерского на субтропический кипрский. Но прежде такой дичайшей головной боли не бывало даже после перелета с самой жесткой турбулентностью. Теперь же средиземноморский климат совсем не радовал солнцем и теплом, а только мучил. Маму, конечно, расстраивать не хотелось, но пришлось продолжить реабилитацию где-то в менее жаркой стране. Но в Берлине, а впоследствии и в туманном Лондоне, близким к родному Петербургу климатическими условиями, легче стало не сразу и не на много. Приступы действительно стали не так периодичны, но боль оставалась всё такой же сильной, и мигрень могла не отпускать аж двое суток. Причем самым парадоксальным было то, что головная боль эхом отдавалась во всём теле, и особенно четко ощущалась в россыпи шрамов от пуль на спине и груди. По крайней мере, так казалось болезному авторитету.       За два с лишним года организм хорошо восстановился, и Фомин уже почти вернулся в прежнюю физическую форму, как и раньше способный отметелить любого обидчика. Но только с условием, что его в очередной раз не накроет приступ злополучной мигрени. Заграничные врачи на предъявы русского пациента, по классике, только руками разводили, поясняя, что доподлинно медициной причины этого недуга не установлены до сих пор, и заболевание может быть связано как с совокупностью факторов окружающей среды, так и с генетикой. Конечно, какие-то там дорогие и вроде как действенные таблетки доктора посоветовали, но легче от них практически никогда не становилось. Ни от таблеток, ни от докторов. Что тогда, что сейчас.       К сожалению, по возвращению в Питер хереть начало особенно сильно. Бешеный круговорот событий, точкой отсчета которым послужило скоропалительное покушение, а следом столь же стремительный арест, по-новому запустил этот адов круг Сансары, и с каждым разом боль стала накатывать резче и сильнее прежнего. Каким чудом в следственном изоляторе сквозь стук в висках смог пробиться защитный рефлекс, позволивший не только бестолковому адвокату втащить, но и дать отпор гоп-компании в камере, осталось такой же неразгаданной загадкой, как появление породистого щенка посреди ночи в пустом дворе.       Хуже всего становилось немногочисленными солнечными днями. А уж зимой, когда преломляющиеся от снега лучи света и нормальному-то человеку доставляли ощутимый дискомфорт, становилось паршиво едва ли не до тошноты. Причем в прямом смысле. Теперь Алексей всё чаще старался и вовсе днем не высовывать нос из кабака вообще, и из кабинета в частности. Наверно поэтому же интерьер в новых «Трех Кабанах» получился таким темным и казался не столько стильным, сколько мрачным. Ира вообще ресторан обозвала средневековым подземельем и бункером, даже несмотря на отделочные материалы и мебель, стоившие приличных денег. Но ветеринар и предположить не могла, что на самом деле темный цвет стен, приглушенный и рассеянный свет вокруг хоть как-то спасали хозяина заведения от светочувствительности, которой он обзавелся благодаря недугу. А сам Фомин рассказывать про внезапно настигшую его болезнь не решался. Хотя возможно стоило бы. Ирка пусть и собачий, но врач, и вполне могла посоветовать какое-нибудь действенное средство. Но выглядеть слабым и уязвимым в глазах подруги казалось авторитету непростительным унижением. Одно дело, когда ветеринар из него полудохлого пули вытаскивала, и совсем другое жаловаться ей на банальную головную боль. Позорище, да и только.       Вне стен кабака помогали только наглухо тонированные стекла Рейнджа, и такие же черные очки, которые Фомину с недавних пор приходилось носить даже зимой. Смотрелось это может и странно, но хотя бы спасало от рези в глазах, из-за которой каждое моргание мерзким точечным ударом отдавалось в висках.       Собственно, последние несколько дней, мотаясь по делам, мужчина именно так и пережил, старательно игнорируя симптомы продромальной фазы . Как-то не до того было. И теперь, видимо в отместку за такое пренебрежительное отношение к собственному здоровью, злоебучая болячка решила кинуть авторитету соответствующую ответку, так сказать «сняв его с пробега» на неопределенное количество времени.       Но, признаться честно, даже не смотря на то, что хозяин явно чувствовал себя хреново, Радость вполне устраивало, что он остался дома, пусть и пришибленный этой таинственной Мигренью. Хотя бы выспится.       С момента возвращения Алексея из неизвестных щенку краев с загадочным названием «Тюрьма», он снова что-то делал, куда-то ехал и с кем-то о чем-то общался. Причем вдвое рьяней, чем прежде. Уезжал из дома чуть свет, и возвращался поздно, к тому же настолько уставшим, что засыпал, едва добравшись до постели. А порой и на диване, если пытался поработать вечером в гостиной. А если понимал, что не упахался до нужной кондиции, то шел догонять положенную норму на беговую дорожку, которую на самом деле люто ненавидел. Физически проблем не возникало, а вот психологическое ощущение того, что он тупо нарезает километры, по факту не сдвигаясь с места, очень быстро выматывало авторитета. Действовало настолько безотказно, что пару раз мужчина почти слетал с тренажера, потому что ноги уставали быстрее, чем занятый самоедством мозг успевал это осознать.       Рада такого поведения хозяина не одобряла. Собаке, небезосновательно между прочим, казалось что он сам намеренно себя выматывает и доводит до такого удручающего состояния. Просто чтобы не оставалось сил думать о чем-то постороннем. Возможно, народная мудрость про то, что собаки похожи на своих хозяев, работала и в обратную сторону. Потому что в погоне за недостижимой целью возврата невозвратного Фомин готов был загнать себя так же, как это происходило с поймавшей кураж охотничьей собакой. Но, увы, иногда случалось и так, что увлеченная гоном зверя борзая или лайка уходила слишком далеко, отбиваясь от своры. И тогда легко сама становилась добычей, например, для волчьей стаи.       Радость про опрометчивые неудачи своих предков не знала, но инстинктивно понимала, что нельзя давать хозяину слишком далеко уйти за неизвестным ей, но таким желанным для него, зверем. По-видимому, и без того измученный организм бандита это тоже чувствовал, и в свою очередь пытался притормозить бешеные скачки в неизвестном направлении именно приступами мигрени. Чтобы уж наверняка не дать рыпнуться с места. Хуевый метод. Однако действенный. По крайней мере, такие редкие моменты спокойствия и затишья позволяли Раде проанализировать, или скорее даже прочувствовать всё происходящее с хозяином, и обдумать дальнейший план действий по внесению в черно-белую жизнь авторитета хоть каких-то цветных впечатлений. Вот только кто бы преданной собачонке объяснил, что она сама не первый месяц и являлась тем лучиком света, успешно спасавшим дурного хозяина от окончательного падения в бездну темноты и отчаяния.       Только Радость этого пока не знала. А Фомин всё ещё с таким раскладом не до конца смирился. Но и сопротивляться уже перестал. По крайней мере на то время, пока монотонное пыхтение над ухом постепенно заглушало мучительную боль в голове.