Моя Единственная Радость

      Настроение было паршивое уже с утра. Причем у каждого по-своему. К примеру, Юля дула губы бантиком, поскольку ей так и не удалось сманить Фомина с собой в Англию. Охранники передвигались по внутреннему периметру дома четко по стеночке, поскольку кто-то из них якобы путался под ногами у Алексея Леонидовича, о чем шеф, собственно, и сообщил им без какого-либо намека на лояльность. Сам же авторитет тщетно пытался усмирить ополоумевшую Радость, безостановочно крутившуюся волчком в радиусе двух метров от него. И весь этот кордебалет на льду дополнялся тягостным ожиданием приезда Паши с Саней.       Памятуя о недавней, не слишком дружеской и крайне напряженной встрече майора с борзой, хозяин запер Раду в особняке, дабы не нагнетать саспенс ещё больше. Собака же устроила скачки-пляски возле дверей, дополняя свой своеобразный танец звонким аккомпанементом лая. На этот раз, не такого грозного и злого, с каким наезжала на Семенова, а более звонкого и возмущенного, поскольку её не взяли провожать «дорогую» гостью. А ведь Радость, между прочим, больше всех остальных обитателей особняка вместе взятых, ждала отъезда Юлии! И попробуйте докажите обратное! Борзая была готова переступить через свое отвращение к женщине и самолично приволочь её чемодан к багажнику автомобиля. Лишь бы эта мадама свалила восвояси как можно скорее. Это ли не подвиг?       Фомин рвения инициативной четвероногой блондинки не оценил. В конце концов, он-то помнил, что борза́я ему досталась может и не бо́рзая, но породистая. Не просто русская, а истинно петербургская, в которой чувствовалась тонкая творческая натура артистки погорелого театра. И поэтому умильная мордашка и демонстративно-спокойное поведение в отношении гостьи совсем не убеждали авторитета в искренности собачьих намерений. Что опять же стало поводом оставить Раду дома. Ведь этому тайфуну только дай волю, она закружит-завьюжит Юльку так, как ни одной турбулентности не под силу расстроить вестибулярный аппарат человека.       А после, уронив, ещё попляшет сверху. Поганка ревнивая. Бред! Вы только представьте: собака ревнует хозяина к женщине. Ладно, согласна, такое вполне имеет место быть не только в нашем клиническом случае, но и в реальной жизни. Но! Что гораздо интереснее, так это ответная реакция Юли, которая всерьёз воспринимала Радость полноценной конкуренткой в борьбе за внимание бандита. И женщину неимоверно раздражало, что с бестолковым животным Алексей гораздо более ласков и доброжелателен, чем с ней. Юля не исключала вероятность того, что делает это Фомин не намеренно, а чисто по привычке. Они провели в разлуке почти год, и редкие телефонные звонки вряд ли могли в полной мере компенсировать живое человеческое общение. Вот Леша, наверно, и завел собаку, чтобы хоть кто-то его любил за просто так. Но теперь-то Юля здесь, рядом. Тоже готовая любить его за просто так (и чуть-чуть за счета в заграничных банках). А авторитет почему-то обществу «любимой» женщины до сих пор упорно предпочитал компанию несмышленой псины.       Нет, вы только подумайте! Из двух блондинок в доме именно этой, четвероногой, было позволено таскаться за мужчиной попятам и, что самое обидное для самолюбия блондинки двуногой, спать в его постели. Мало того, эта вертлявая зараза имела наглость постоянно вклиниваться в их утренние диалоги за завтраком, настырно требуя внимания к себе и угощения просто за то, что она такая красивая и послушная лапочка-заечка. А Леша, вместо того, чтобы прогнать зверюгу, без преувеличения, с руки кормил это костлявое чудовище, даже не допуская мысли на неё ругаться. Ну скажите, какая нормальная женщина такое выдержит? Вот и терпению мадам настал предел, и она, в качестве последней возможной меры воздействия, предприняла попытку внушить бандиту, насколько плохо ему снова будет одному после того, как Юля с сыном вернутся в Лондон.       К разочарованию женщины, Фомин к её решению отнесся с пониманием, а в какой-то мере даже философски. И с изрядной долей морального облегчения от того, что хотя бы одним поводом для тревоги станет меньше. Наивный!       Радость даже не поняла, в какой момент её внутреннее чутье заглушило рвение попрощаться с гостьей. Желание попасть на улицу не для того, чтобы напоследок обтереться кудрявым боком о плащ Юли, из-за своего материала цеплявший на себя каждую пылинку, а просто чтобы притулиться этим же боком к хозяину, становилось всё сильнее с каждой минутой пребывания Рады в доме. И уж тем более возросло после того, как в ворота въехал знакомый черный автомобиль. Борзая, несмотря на приличное расстояние, легко разглядела знакомого импульсивного майора, выбравшегося из-за руля, и ещё одного человека, которого не знала. Вероятнее всего, это был тот самый Саня, которого хозяин с Юлей ждали вместе с Семеновым. Хозяин, кстати, вскользь упомянул, что Рада бы с ним вполне могла неплохо подружиться. Но вряд ли внутренний голос так настырно требовал выбраться из дома только ради того, чтобы познакомиться с малозначимым для борзой человеком. Потому что на самом деле всё было намного хуже. И чутье твердило, что собаке абсолютно точно нужно находиться там, у ворот, рядом с хозяином.       Увы, истинную причину своей тревоги Радость поняла слишком поздно, лишь когда услышала звуки выстрелов. И увидела как все, кто стоял в этот момент у ворот, хором попадали между автомобилями. Никчемные несколько секунд превратились для собаки в целую вечность, в течение которой она не могла понять, жив ли хозяин. В этот момент Рада готова была молиться всем человеческим и собачьим богам разом, только бы он остался невредим.       Замеревшее от автоматной очереди, собачье сердце теперь застучало так бешено, как прежде даже после быстрого бега не случалось, а лай из возмущенного перерос в истеричный. Вернее не просто лай. Скорее визг или даже…вопль? Собака натурально орала во всё горло, то кидаясь передними лапами на стеклянные вставки входной двери, то хаотично мечась из стороны в сторону, не понимая, что делать. Паника и поистине животный ужас мгновенно затопили сознание, путая мысли в голове борзой. Сердце же едва не разрывалось, колотясь уже где-то в горле, и Раде показалось, что именно поэтому так не хватает дыхания. Но собака продолжала надрывно верещать, будто все выпущенные из автомата пули попали в неё. Нахлынувшее отчаяние от невозможности что-либо сделать настолько сильным и тяжелым обухом шарахнуло блондинке по затылку, что она сама себя не слышала. Или скорее просто не понимала, что звенит в ушах уже не от стрельбы, а из-за её собственного полувопля-полуплача.       Всё происходившее слилось для Радости в одну длинную смазанную картинку. И резкость окружающий мир приобрел лишь в тот момент, когда кто-то из охранников распахнул входную дверь, спеша в дом за аптечкой. Тут же растеряв все «певческие» навыки, борзая чуть не сшибла несчастного с ног, сама на мгновение запутавшись в собственных лапах. Они неслись вперед намного стремительнее и резче, чем соображал затуманенный паникой собачий мозг. Раду настолько обескуражило и выбило из колеи всё случившееся, что она и понять-то не успела, как настолько молниеносно проскочила такое, казалось, непреодолимое расстояние. Даже не смотря на то, что рванула она напрямки через клумбу. Ноги настолько опередили в своем движении мысли в голове борзой, что сначала Радость затормозила в нескольких метрах от хозяина и только потом окончательно осознала и поверила, что он жив.       Мгновение спустя, эйфория и желание кинуться обнимать уцелевшего Фомина, сменились недоумением от того, почему все организованно сгрудились над Юлей, которая решила прилечь точно поперек дороги. Но, практически сразу же, собака почуяла металлический запах свежей крови, стремительно окутывавший яркой вуалью всё окружающее пространство. И распространялся этот мерзкий, тягучий аромат именно от блондинки. Вернее, от ран на её теле. Ох...выходит, гостье не свезло так, как хозяину и остальным?       Дернув от растерянности навостренными локаторами, Радость аккуратно подобралась ближе к хозяину и тихо буфнула. Но ответа не последовало. Возможно, мужчина вообще не заметил её присутствия. У него, так же, как прежде у самой Рады, в ушах до сих пор звучали отголоски выстрелов, хотя раньше такого никогда не случалось. Сквозь этот странный, ни на что не похожий гул, авторитет мог различить яростные вопли и ругань Семенова, стенания надрывавшегося над умирающей матерью Сашки. Но тихого скулежа позади услышать был не в состоянии.       Борзая не решилась лезть к мужчине, отчетливо улавливая, что вот именно сейчас, именно в данный конкретный момент, она совсем ему не нужна. Всецело провалившись куда-то глубоко в ненавистные воспоминания о том, как больно и тяжело умирать, Алексей не увидит и не услышит собаку, как бы она не пыталась до него достучаться. Но лишь до того момента, пока искромсанное пулями тело Юлии не покинет её тщедушная душонка.       Радости было вовсе не жаль блондинку. Нет, она ни в коем случае не злорадствовала тому, что мадам прилетел такой мощный кармический бумеранг за всю ту херь, что она успела натворить. В этом плане борзая по-прежнему оставалась существом миролюбивым, и считала, что ни одно злое дело не заслуживало того, чтобы за него платили жизнью! Возможно, Рада на какой-то момент и успела испытать облегчение, осознав, что Юля больше не будет мотать хозяину нервы. Но, когда увидела, как на это среагировал сам Фомин, поняла, что нервотрепка его не только не закончилась, но и стала неотвратимо прогрессировать в сторону психоза и депрессии.       Или столбняка. В прямом смысле слова - бандит так и остался сидеть возле бездыханного тела Юли даже спустя время. Семенов кое-как оттащил сына к машине, попутно выслушивая от него упреки в свой адрес вперемешку с судорожными всхлипами; позади топталась Рада, обеспокоено урча от напряжения и неопределенности происходящего; туда-сюда метались охранники. А Алексей так и пялился зомбированным взглядом уже даже не на мертвую женщины, а просто куда-то сквозь.       Окружающий мир, без того блеклый и унылый, теперь, казалось, окончательно померк до черно-белого состояния. И единственным цветным пятном среди серости вокруг остались алые разводы крови на легкой женской блузке. А самым ярким ощущением в теле – обжигающая боль под зарубцевавшейся кожей собственных шрамов. Прогрызавшая насквозь, от трех собранных по кусочкам рёбер до позвоночника и обратно. Нестерпимая, как не парадоксально, до полного оцепенения, до замедления собственного сердечного ритма. Настолько всеобъемлющая, что не хватало сил нормально вздохнуть или, уж тем более, отнять онемевшие пальцы от безжизненной хрупкой ладони Юльки.       Рада терпела долго. Вплоть до момента, пока не уловила вдалеке вой сирены реанимобиля. Но даже по мере приближения машины скорой помощи хозяин так и не отвис. Только когда в щеку ткнулись взволнованно сопящим влажным носом, авторитет пришел в себя. Относительно. Не то, чтобы совсем в себя, но, по крайней мере, стал понимать, что хаотичные движения окружающего пространства на самом деле имели определенный смысл и логику. Хотя сам отошел от Юли не столько осознанно, сколько рефлекторно, потому что секундой раньше схватился за ошейник борзой, и именно Рада отвела его к автомобилю, в сторону от всей той суеты, которую подъехавшие медики навели вокруг покойной.       Всё оставшееся время собака так и просидела возле хозяина, уже привычно упираясь плечом в его ногу. Поток сменявших друг друга людей казался нескончаемым, и борзая недоверчиво косилась на каждого из тех, кто подходил к Фомину с какими-то вопросами. По-хорошему, блондинка чувствовала, что в принципе, оставив ненадолго хозяина, ей стоило бы пройтись до машины Семенова, на пассажирском сидении которой, ссутулившись и угрюмо глядя на окружающих, притаился подавленный невосполнимой утратой паренек. Ему поддержка и успокоение требовались ничуть не меньше, чем здоровому взрослому мужику. Но у паренька был отец. Неуклюжий, ласковый как шкаф и такой же тактичный в некоторых моментах, но всё-таки отец. Близкий и родной человек. У авторитета же теперь не осталось никого. Кроме Рады.       Понимал ли это сам Алексей? Вряд ли. Опустошенный взгляд так и не обрел какой-либо адекватности или осмысленности.       Даже спустя полтора часа после расстрела Юли.       Даже после полфлакона нашатыря, щедро вылитого медиками на вату, подсунутую прямо под нос бандиту.       У борзой от этого амбре чуть глаза в кучу не съехались, пока она безостановочно чихала и трясла головой. Хозяин же по-прежнему остался стоять бледной мраморной статуей возле Рейнджа, ни то, что не реагируя на страдания любимой собаки, а в принципе не проявляя признаков жизни. Ни отчаяния, ни гнева, не говоря уже о каких-то более сложных человеческих эмоциях. Словно внутри кто-то (вероятнее всего, небезызвестная нам сучность) переключил тумблер, отвечавший за проявление этих самых эмоций, ограничивая доступ информации, чтобы не дать в полной мере понять и переварить случившееся. Алексей разговаривал, давал пояснения людям вокруг, и даже иногда соглашался с какими-то их утверждениями, отрешенно кивая головой, но Радость понимала, что всё это он делает скорее по инерции, чем осознанно.       Бандит своими глазами видел, как угасала жизнь в Юле; чувствовал, как холодеет её ладонь, и плевать, что в реальности такого быть и не могло чисто физиологически; безучастно наблюдал, как бездыханное тело скрыл под собой плотный черный полиэтилен. События последних нескольких часов стремительно закручивались бешеным ураганом четко вокруг Фомина, но он до сих пор отказывался принять неизбежность гибели некогда любимой женщины. Вероятно, тот самый тумблер, который переключила сучность, не просто лишил мужчину возможности дать какой-то ярко выраженный эмоциональный ответ, а вообще напрочь отключил рациональное восприятие действительности, так необходимое человеку в принципе, а особенно в его «профессии».       В какой-то момент борзой вообще начало казаться, что в тех местах, где хозяин трепал её навостренное ухо, шерсть уже примялась, а возможно и вовсе начала стираться - настолько механическими и однообразными были движения его пальцев. А уж то, насколько монотонно и безэмоционально звучал хозяйский голос, от которого прежде так млела Рада, и вовсе призывало выть. По-серьёзке выть. Не как забавлявшегося от безделья щенка, а как настоящего взрослого волка, отчаявшегося и загнанного в угол. Радость ведь так любила слушать, как разговаривает хозяин. Особенно с ней. И в каждом произнесенном слове собака легко распознавала сиюминутную смену его настроения, искажавшую произношение на никчемную четверть октавы. Но сейчас, как борзая не навостряла локаторы, ничего кроме безжизненности и пустоты в ответах Алексея она уловить не могла.       Собака в принципе не понимала, почему всё именно так. Они с Юлей не нашли общего языка, но тем не менее, за то время, что женщина провела в их доме, Рада поняла, насколько привязан к ней сам авторитет. Она была для него близка и в то же время слишком не доступна. Почти так же, как Ирка. В этом плане в обеих женщинах действительно улавливалось что-то схожее - одна только возможность общения с ними, пусть и неосознанно, но радовала Фомина.       Радость не знала, но самый абсурдный парадокс во взаимоотношениях её хозяина с женщинами заключался в том, что Алексей собственноручно отдалил их обеих от себя, возведя в этот ранг «прекрасного и недосягаемого». В большей степени именно руководствуясь неписаными законами криминального мира, не поощрявшими личных привязанностей, рассчитывая своими действиями оградить от неоправданных рисков и опасности. Но, как показала печальная практика, даже подобные превентивные меры не всегда оправдывали свою эффективность.       С Ирой всегда всё складывалось проще. С ней авторитет мог огрызаться и пререкаться. Не всерьёз, но легко и без напряжения, давно и основательно притупив прежние симпатии к ветеринару. То уже дела далеко минувших дней.       А вот события двухлетней давности, положившие начало новому душевному раздраю, были ещё слишком свежи в памяти, и справиться с болезненными воспоминаниями оказалось гораздо сложнее. Потому на Юлю бандит, как не старался, всё равно смотрел виновато. Именно сквозь призму прежних совершенных ошибок, повлекших за собой уйму проблем. И удивлялся, насколько легко перенесла это сама Юлька, не утратив позитивного взгляда на жизнь, и не возненавидев мужчину за то, как он ей эту жизнь умудрился усложнить, а местами так и вовсе поломать. Юля почему-то не обвиняла и не требовала компенсаций за испорченные нервы. Но и не особо сопротивлялась попыткам Алексея загладить былые косяки.       Вряд ли мадам являлась настолько тонким психологом, чтобы понять насколько авторитету важно убедить самого себя в том, что он сделал достаточно для искупления совершенных проступков. Юлька ему просто в этом не мешала. Как ни крути, но для неё окружающая действительность не успела так отчетливо окраситься серыми тонами, и не затянула в безликий круговорот похожих друг на друга дней мучений. Моральных и физических. Да, мир оказался куда более жесток, чем виделось раньше, но всё же не потерял для Юли ярких красок. До самого последнего её вздоха…