О важности первого впечатления в условиях рухнувшего мира

Здание бывшей текстильной фабрики едва ли прогревается даже летом. Полутёмные коридоры, сырость, багряно-коричневые кирпичи и железные опоры, плохой водопровод — вдвойне иронично, учитывая, что у них за спинами плотина и запас воды, способный смыть половину города — и сбоящее освещение. Не то тюрьма строгого режима, не то судилище. После девяти вечера — комендантский час. Его франкцию могут считать самой жестокой и разрозненной, и Уильямс как никто знает настоящую цену этой репутации. Хочешь удержать хищника на цепи — не позволяй себе даже минутной слабости, так что он держит своих зверей в рамках. Комендантский час, разрешение на ношение оружия внутри периметра только его личной гвардии, сама личная гвардия — те, кто будут верны только ему. Загнанным в угол крысам нечего терять, но полковник не собирается позволить им допрыгнуть до своего горла — так что дисциплина в обмен на пищу, тепло и дом, защиту семьям и лечение. И звери смирно сидят на цепях.  Изгоям стоит держаться вместе.  Когда печально известный доктор В. Вальц приходит к нему, Уильямс не удивлен — но озадачен. Вальца ненавидят в городе, и едва ли кто-то рискнёт дать ему убежище и защиту, но опальный учёный держится так, как будто это он нужен Уильямсу. Как будто имеет право диктовать условия. Как будто ему есть, что предложить, кроме очередного витка ненависти и собственной сомнительной репутации — даже Уильямс, насколько бы не был далёк от медицины, помнит скандальный судебный процесс. Опыт над детьми, махинации с документами, нарушения любых этических норм — от множества лет в за решёткой и психиатрических освидетельствований его спасло только Падение. Но Уильямс смотрит в синие отчаянно-злые глаза и решается выслушать. Вальц просит многое: лабораторию, людей в подчинение, деньги, сырье, медицинскую аппаратуру и запас энергии, достаточный, чтобы постоянно питать ИВЛ, личное жильё в периметре базы, но так, чтобы ему не мешало соседство. В обмен на консультации по вопросам медицины — «я не фельдшер, Уильямс, чтобы штопать раны», — и потенциальную возможность вывести вакцину. Уильямс соглашается из восхищения такой наглостью — и приказывает следить за доктором едва ли не круглосуточно. Его территория, его правила. Гостя, кажется, не интересует ничего, кроме его науки — и ИВЛ, конечно. Уильямс в замешательстве смотрит на хрупкое, почти прозрачное тело девочки — обритая голова, исколотые капельницами руки, отсутствующее большую часть суток сознание. Доктор смотрит так, как будто готов разорвать ему горло голыми руками, если он хотя бы откроет рот — так что полковник молча выходит из дальней комнаты в отданном учёному крыле и больше никогда в неё не возвращается. И приказывает доставить два дополнительных генератора — не жалость, но уважение.  Вальц оказывается действительно полезен: в условиях отсутствующей этики он довольно стабильно обеспечивает фракцию стимуляторами, чистым спиртом и обезболивающими — самым необходимым в условиях рухнувшего мира. Уильямс приказывает вздёрнуть предыдущего врача — он решил, что может варить и распространять внутри фракции дурь — и Вальц подсказывает, кого можно найти на его место. Полковник признаёт знания своего пленника-компаньона, когда Вальцу удаётся остановить прокатившуюся по фабрике эпидемию холеры. Уильямс ничего не смыслит в медицине, но хорошо понимает в компетенции.  В какой момент доктор становится чем-то немного более важным, чем просто неудобный не-подчинённый, полковник сам себе не ответит. Крыло Вальца — самая южная пристройка, бывшая мастерская с отдельным вторым выходом на улицу. Рядом оранжереи с сырьём и фильтры для воды, всё, что может понадобиться доктору для работы. Уильямс идёт со стороны фабрики — надо спуститься на полуподвальный этаж, пройти тёмный коридор-галерею, и вот будут двойные двери. У них он оставляет своё сопровождение — Вальц как-то обещал оторвать руку «тому из твоих дуболомов, Уильямс, кто снесёт мне со стола лабораторную посуду». На территории доктора нет никого страшнее самого доктора, даже свой личный отряд, выделенный ему полковником, он не терпит внутри крыла. Вальца он находит в лаборатории — доктор сидит над какими-то записями, опять. От двери видно серый свитер, тёмные вены над растянутым неопрятным воротом и взъерошенный затылок. Уильямс ещё раз бьёт кончиком трости о косяк, привлекая внимание. Его молчаливый собеседник дёргает плечом и, кажется рычит, сминая в пальцах исписанную в три слоя бумагу. Листы, исписанные до чёрного слоя чернил, покрывают рабочий стол и кусок операционного. Со своего места полковник различает какие-то химические построения, небрежные схемы и цепочки преобразований — записи громоздятся друг на друга. Бумаги очень мало, а почерк у Вальца широкий и размашистый.  — Добрый вечер, доктор, — подчёркнуто вежливо отмечает Уильямс. Вальц поднимает на него глаза — всё та же отчаянная синева — и переводит взгляд на старинные переплёты окна. Опять заработался, потеряв время. — Завтра встреча с делегацией Миротворцев, помните?  — Всего семь лет, а они готовы на дипломатические отношения, помню. Партию стимуляторов на обмен приготовил, утром прикажу забрать и доставить в главный зал, инструкции записал, что-то ещё? Ему не терпится избавиться от навязчивого контроля, это очевидно.  — Ваш внешний вид, доктор, — Вальц кривится так, как будто собеседник предложил ему лично облобызать командира Миротворцев.   — Надену белый халат, хватит. Они знают, с кем идут на сделку, — он даже разворачивается от стола, смотря на Уильямса со сдерживаемым раздражением. Полковник встречает этот взгляд не менее тяжёлым ответным. Все знают о его приверженности дисциплине — в том числе и во внешности. Чистота, опрятность, уместность — даже противники заслуживают хорошую презентацию, а Миротворцы завтра не враги, а деловые партнёры. И Вальц со своими растянутыми свитерами, заляпанными реагентами брюками и следами от экспериментов на шее и руках в это никак не вписывается.  — Я помогу вам подобрать одежду.  — У меня в гардеробе не завалялось фрака, — огрызается доктор, но уже с нотками усталого смирения. Это всё ещё территория Уильямса — и сделка Уильямса.  — Я говорю не о вашем гардеробе. Идёмте. Вальц смотрит на него диковатым взглядом, как на глупца, но молча поднимается. Полковник выходит из кабинета, не мешая маленькому ритуалу. Сейчас доктор зайдёт в ту самую дальнюю комнату, потом соберёт записи, выключит свет и ту аппаратуру, что может быть выключена. Для кого-то, столь безразличного к внешнему представлению, он очень педантичен в работе. В свои личные комнаты Уильямс превратил кабинет управляющего. Приёмная, два кабинета — хватило пространства на спальню и собственное рабочее место. Четвёртый этаж главного здания, окна на непростреливаемую сторону без высотных зданий, выход на пожарную лестницу в конце этажа, комнаты для охраны — хорошее расположение. По коридорам и лестницам Вальц следует мрачной тенью, так тихо, что к его шагам приходится прислушиваться — с каждым месяцем в нём немного меньше человеческого. Но не полковнику бояться заражённых, он прекрасно знает, на что способны люди.  Дверь в свои комнаты он закрывает на ключ и убирает старомодную цепочку обратно за отворот жилета. Оставляет трость у двери — он не так в ней нуждается, как хочет показать. Луна бьёт в окна — белые блики по комнате. Уильямс щёлкает шнуром первого торшера — второй включает Вальц, сдвигаясь от двери и сразу к книжной полке. Ищет, что появилось нового. Дверца гардероба немного скрипит — стоит смазать. Уильямс осматривает ровные стопки ткани, переложенные пакетиками с лавандой — порядок должен быть во всём, включая одежду. От мысли подобрать Винсенту пиджак он отказывается почти сразу — действительно, подойдёт халат, не будет лишним напомнить о статусе. Миротворцы только пытаются казаться чистыми и не запачкавшими рук. Значит, рубашка, жилет и платок.  Они с доктором примерно одного роста, почти одинаковы в плечах, но Вальц тоньше по бёдрам и талии. Брюки подберёт сам, хотя бы одни простые чёрные у него быть должны, а плохую посадку никаким ремнём не исправишь. Белую простую рубашку — стоило бы немного отгладить, помялась на вешалке, но на такое Винсент точно не пойдёт — он вешает на дверцу. Платок — глубокий синий, с серебряной нитью, самому Уильямсу такое не идёт, но это было подарком жены. Жены уже много лет как нет, подарок ни разу не пригодился, но доктору этот цвет будет удачен. С жилетом сложнее всего — он должен скрыть неподходящий крой рубашки. Впрочем, есть один вариант.  *** Полковник копается у шкафа — вешает на дверцу рубашку, перебирает что-то в выдвижном ящике. Вальц перестаёт скашивать взгляд и возвращается к книжной полке. Почти сплошь классика, хорошие издания в хорошем состоянии, но ничего для себя интересного он не находит. Впрочем, коллекционное издание Полианны — вряд ли Уильямс его открывал, переплёт совсем не помятый, в отличие от многих на полке, но Винсент смутно припоминает, что это подходящая книга для юных девушек. Попросит взять, может быть, Мие понравится — он ей почитает.  — Разденьтесь, пожалуйста, — голос Криса удачно отвлекает. Он держит на руке две вешалки — рубашка и что-то тёмное, жилет, что ли. На ладони синий платок. Ладно, раздеться так раздеться — Вальц короткими резкими движениями стягивает свитер и нижнюю майку, бросает в ноги кровати — покрывало, конечно же, без единой складочки. Не то казарма, не то музейные покои. Правую руку дёргает после сегодняшней инъекции, неприятно печёт — как вернётся к себе, запишет в лабораторный журнал. Полковник вежливо отводит взгляд, когда он раздевается. Вальц думает, что вот такое старомодное следование приличиям однажды его и убьёт. Рвануться ближе, пока не видит, свернуть шею — нет ничего проще. Стоит донести это до старого вояки.  — Штаны снимать? — берётся за ремень, пощёлкивая ногтем по пряжке.  — Нет, это вы, думаю, можете сами подобрать, — Вальц дёргает плечом. Что-то чистое было. Собственное отражение в мутном зеркале у стены — тёмные вены, пара новых шрамов на животе, слишком белая кожа — он почти не выходит наружу. Рубашка чувствуется на плечах странно — слишком тонкая ткань, жёсткие плечики, швы, мелкие пуговицы под пальцами. Пахнет лавандой и немного пылью — ею пахнет всё. Мягкое полотно обтягивает рёбра, сковывает по плечам — после свитеров такое ограничение неожиданно. Обвисает на спине, рукава едва заметно длинноваты, но это не его одежда — да ему и неважно. Внешний вид — каприз Криса. После первого мгновения плотный охват рубашки начинает казаться удобным. Ткань приятная на ощупь, приятнее шерсти. Вальц застёгивает ряд пуговичек до конца под терпеливым взглядом Уильямса и пытается красиво разогнуть спину. Собственное отражение даже льстит. Но вены всё ещё просвечивают. Жилет он берёт в руки и неожиданно чувствует под пальцами жёсткий каркас. И шнуры. Разворачивает вещь полностью — по спине, по позвоночнику тянутся две планки и шнуровка. Кажется, он видел эту вещь на Уильямсе, когда тот неприятно повредил позвоночник, но не догадывался о таком секрете. Логично, поддержка спины, но ему зачем?  — Можно будет подогнать по фигуре. У вас узкая талия, Винсент, — безмятежно отзывается Крис на вопросительный взгляд. Вальц надевает жилет поверх — движения медленные и осторожные, рубашка правда сковывает. Когда поверх хлопка ложится более плотная ткань, ощущение мягкости становится сильнее. Комфорт — это что-то странное, из времён до Падения, и его точно не было в планах на вечер. Рукам прохладно, тонкое полотно почти не защищает. Пуговички мелкие и скользкие, как Уильямсу хватает терпения возиться с ними каждый день, непонятно. Он пытается завести ладони назад, к шнуровке, но быстро понимает, что сам её не отрегулирует, так что неохотно разворачивается спиной к Крису — и лицом на зеркало, чтобы видеть происходящее.  — Благодарю, — невозмутимость Уильямса традиционна. Джентльменский момент — затягивать кому-то корсет.   Первое, что понимает Вальц — рубашка действительно очень тонкая. Горячие руки у шеи чувствуются так, как будто ткани вообще нет. Полковник сосредоточенно начинает поддергивать шнуры с самого верха — сводится в жёсткую линию воротничок.  — Скажите, если затяну. Вам должно быть комфортно дышать. Ему некомфортно дышать не от тугого жилета, а от… Чего-то. Похожего на тревогу, но приятного, от чего встают волоски на руках и хочется начать дёргать ногой, чтобы разбить момент. Вальц удерживает себя неподвижно и вслушивается в шелест шнура в петлях. Руки уже у лопаток — Крис мешкает, выравнивая длину шнура. Винсент вглядывается в зеркало так, как будто пытается увидеть там новую формулу стимулятора. Тяжесть чужой ладони — как же давно его никто не трогал по доброй воле. К моменту, когда руки доходят до поясницы, он уже готов рычать в голос — звук рвётся из горла. Жилет охватывает рёбра, прижимая мягкость рубашки, а позвоночник горит по той линии, где Крис его трогал. Это совершенно точно не побочные действия инъекции — и это он не станет заносить в лабораторный журнал.  К моменту, когда Уильямс связывает шнуры внизу в бант — старательно не касаясь ягодиц — Вальц начинает понимать, в чём суть его привязанности к жилетам. Плотная ткань даёт ощущение защиты. Надёжности. Заставляет держать спину — жёсткие планки только помогают. Когда Крис отходит за платком, Вальц откровенно выдыхает. Отражение в зеркале показывает красивый разворот плеч, узкую талию — полковник был прав — и полубезумные глаза. Стоит к утру убрать щетину и что-то сделать с волосами, чтобы соответствовать. Он методично застёгивает пропущенные пуговички на рукавах, прикидывая, где в это время взять пару вёдер тёплой воды — не хватало получить спазм сосудов и головную боль на весь завтрашний день.  — Развернитесь, пожалуйста. Мне надо завязать платок, — какой к чёрту платок, хочется спросить ему, я спать в платке буду, чтобы до завтра остался? Но Винсент молчит и позволяет подойти к себе.  Ткань отчётливо синяя — яркий лоскут вечернего неба или цвет образца RS-010 — с серебряным шитьём. Вальц сам заводит её под воротник, свешивая концы вперёд — платок скользкий, но плотный под пальцами, жестковатый из-за шитья. Крис стоит так близко, что можно расслышать мерное глубокое дыхание. Сухие горячие руки снова ощущаются на шее — уже спереди. Хочется рвануться — вперёд или назад. Крис, вероятно, пытается завязать морской узел — так долго возится. Рубашка в вырезе жилета слишком тонкая. Вальц считает секунды. Когда Уильямс заканчивает наводить ему марафет и отходит, открывая зеркало, приходится признать, что он выглядит хорошо. Стильно. Если бы это ещё не требовало столько сил и бесценного времени на поддержание.  — Вам идёт, Винсент, — голос чуть-чуть срывается на имени, но обострённый слух не подводит. Сексуальное возбуждение усиливает эффект мутации, это он всё-таки отметит в журнале.  — Спасибо, Крис. Ты был прав, так лучше. Я могу идти?  — Да, конечно. Доброй ночи. Крис идёт открывать дверь, вынимая цепочку из-за ворота, а Вальц сгребает одежду — впивается пальцами в шерсть свитера. Коротко дёргает головой в сторону полки с книгами — получает согласие, и осторожно вытягивает переплёт из плотного ряда. И выметается из личных комнат полковника так, как будто ему сказали, что лаборатория горит. Холодный воздух коридоров хорошо остужает через слишком тонкую ткань рубашки.