Я не ненавидел тебя.

***

      Образы прошлого сами всплывали перед глазами, они находили юношу даже в самом потаенном уголке особняка и душили, разрывали душу на части.       Дилюк… устал. Он устал видеть эти пережитки прошлого не оставляющие его ни на миг. Видения и галюцинации уже стали его неотъемлемой частью. В голове постоянно звенел чей-то шёпот. Он пробивал до мурашек, тянул к себе и затуманивал разум.       Всë своё время Дилюк проводил рассматривая фотографии, которые Крепус когда-то поставил на комоде возле зеркала в коридоре. Их накопилось довольно много, поэтому некоторые рамочки висели на стене.       Дилюк всматривался в каждую из них по несколько раз. Хотелось утонуть в воспоминаниях и забыть о горе и смерти, чей запах въелся в юношу и медленно убивал.       На одной из фотографий дети крепко обнимают Аделинду, а та звонко смеётся и гладит их по голове руками, на другой Дилюк и Кэйа резвятся и ловят кристальных бабочек.       Рядом с рамками, в не причудливой вазе, стояла трава светяшка, собранная в пышный букет, который Кэйа подарил Дилюку в один из тёплых вечеров.       Дилюк горестно усмехнулся.       Он ведь ещё тогда знал, что это недоразумение вырвало их с ни в чем не повинной клумбы и юноша даже догадывался с чьей.       На следующий день он встретил Минчи, которая расхаживала возле своих любимых цветов и кипела от злости, еле сдерживаясь, чтобы кого-нибудь не убить. У Дилюка в этот момент в голове сложился паззл, но юноша не рискнул подойти к разъярённой девушке и прямиком выдать Кэйю с поличным.       Он не хотел потом бегать за этими двумя по всему Мондштату и спасать его недоразумение от гнева ведьмы.       В самом углу комода лежал листок с рисунком. На нём были изображены держащиеся за руки Дилюк, Крепус, Аделинда и Кэйа, а вверху было большими, размашистыми буквами написано:       «Моя семья».       Этот рисунок Кэйа нарисовал через пару недель после того как попал на Винокурню и очень стеснялся его показать. Малыш тщательно старался его спрятать, но от любопытного Дилюка не скрыться никому. Красноголовый, увидев рисунок, расплакался и горячо обнял Кэйю, сказав, что всегда будет его любить.       Соврал ли он ему тогда?       На краю стола лежала любимая книга Дилюка с Кэйей. Именно с ней они уютно обустраивались возле дерева и с удовольствием читали её друг другу.       Теперь это место пропитанно кровью и горем по любимому человеку.       Дилюк словно снова оказался там. В этом отвратительном дне.       Вот он трясёт неживое тело Кэйи, из последних сил крича и умоляя его очнуться и пойти домой. Дилюк сжимал его холодную голову и всматривался в пустые глаза, пытаясь отыскать в них свет.       Как же жалко он выглядел.        — Семья. — проговорил Дилюк вытирая рукавом подступающие слезы.       Он вгляделся в зеркало.       Распущенные и грязные волосы обрамляли исхудавшее лицо и закрывали тусклые, покрасневшие глаза. Дилюк так и не поменял рубашку с той ночи, поэтому рукава на ней были разорваны. Больше всего удивления у юноши вызывало полное отсутствие шрамов, а он ведь так старался.       Дилюк желал смерти, но даже здесь боги не смиловались над ним.Как великодушно.       Смотря на себя в зеркале, юноша кипел от злости, настолько он был себе противен. Еще чу-чуть и он разобьёт его к чертям.        — Ты уже ничего не изменишь, стоит ли горевать, если мы не в силах перечить времени?       Дилюк замер. До чего же знакомые речи.       Сфокусировав взгляд, он смог разглядеть силуэт отца стоящего за своей спиной.       Как же это уже его достало.        — Что тебе нужно? — Процедил Дилюк, всматриваясь в ненавистное зеркало.        — Сделай верный выбор, 'Люк. Не ошибись как это чудовище.        — Не смей его так называть. — Прорычал юноша и уже сжав кулаки обернулся, но Крепуса там не оказалось.       Почему они не могут оставить его в покое?       Громко ругнувшись, Дилюк взял с собой рисунок и направился вниз. Спустившись, он снял с напольной вешалки любимое пальто Крепуса и покинул Винокурню.        — Я сделал свой выбор, отец.

***

      Аделинда кружилась по особняку в странном, но заворожительном танце. Ее движения были спонтанны, но всё ещё элегантны и нежны. Женщина в припадке сдирала ногтями кожу на лице и громко смеялась, но приходя в себя, смотрела на свои измученные руки и плакала.       Она везде видела еле понятный силуэт Кэйи, он преследовал Аделинду везде. Раньше, когда Дилюк разговаривал с ней, ей было лучше, но она неосознанно отталкивала юношу, не хотя признавать правду. И теперь он тоже покинул её. Она одна со своим безумием, прожирающим её затуманенный разум до тла.       Здесь её держал лишь старый граммофон, стоявший на первом этаже Винокурни. В любое время суток, в независимости день или ночь. В особняке разливались нотки классической музыки, раньше подобранной лично Крепусом.       Музыка удерживала женщину ещё в здравом уме. Заставляла всплывать перед глазами тёплые воспоминания о детях и добрых, мирных днях. Но женщина не могла вечно убегать от своего недуга.       В один из ясных дней, она больше не слышала музыки, лишь непрекращаемый шёпот извне, он твердил о безумии, смерти.       Женщина боялась самой себя. Она отыскала листочек бумаги и быстро начала писать:

Дилюк, я верю, что это сделал не ты. Я знаю это. Ты очень любил и отца и звёздочку и тебе больнее, чем нам всем. Они не имеют права так говорить. Не вини себя дорогой, будь сильным. Я всегда буду любить тебя и присматривать за тобой, где бы я не была. Прости меня, если можешь.

Аделинда

      Такой любимый душе граммофон, издающий музыку… Единственное дорогое, что у неё осталось здесь. Но он прекратил играть, как и ее жизнь в скором времени.       Аделинда спустилась в подвал, стараясь игнорировать вещи, стоящие вокруг. Все ей напоминало о былом счастье. Она улыбалась, пытаясь не дать себе вырвать ногти и содрать очередную кожу.       Она достала плотную веревку, которой раньше пользовались для работы. Подойдёт. Женщина тихо смеялась, то ли от счастья, что скоро это все закончится, то ли просто истерично.       Она поднялась в одно из своих излюбленных мест. Балкон второго этажа. Аделинда напевала себе под нос одну из полюбившихся душе мелодий. Кажись, дети ее тоже любили.       Закрепив веревку, предварительно встав на маленький стульчик, на одной из досок, что поддерживала навес, она медленно натянула петлю на себя.       Сначала женщина удерживала ее, но она была готова. Ничто ее здесь больше не ждало. Никому она больше не была нужна.       — Мы скоро встретимся вновь, мои милые дети. — Она улыбнулась, пихая со всей силы табуретку.       Несмотря ни на что, сначала было неприятно. Но Аделинда не жалела. Она видела звезды перед глазами, ждущую ее пустоту. И там не было страшно. Там было лучше, чем здесь. Там ее ждали.       Отдав этому миру последний вздох, женщина повисла на петле, хоть и бледная, но счастливая.