Обнимать море

      Мрачные стены давили на мысли, добавляя унылую тоску, и хотелось поскорее выйти на улицу, чтобы вдохнуть полной грудью свежего воздуха. Вязкая темнота окутывала непроглядным туманом, поглощая все вокруг, пока в итоге не осталось ничего — только жуткая, разрывающая на куски боль. Хотелось кричать во все горло, выплакать целое море слез и лезть на стену от этого треклятого чувства, но, как назло, стены были слишком высоки, слезы давно пересохли, оставив после себя пустоту, а Заклятие немоты все еще сдавливало горло стальным ошейником, не позволяя проронить ни звука.       Гермиона сидела на старом деревянном стуле, прижавшись спиной к холодной сырой стене подземелья Малфой-мэнора, про себя считая количество капель, бьющихся о каменный пол. Это был единственный способ отвлечься и подумать о том, что пошло не так.       Пэнси и Тео не смогли держать под прицелом Люциуса, что стало роковой ошибкой. Почему так вышло? Что пошло не так? Возможно, на церемонии было столько гостей, что невозможно было найти обладателя длинных платиновых волос. Может быть, Люциус успел переговорить с одним из слизеринцев и забрался слишком глубоко в их мысли, дабы найти именно то, что ему было нужно. А может быть он и вовсе не появился на празднике, ведь с окончания войны мистер Малфой только и делал, что занимался своим холдингом и выстраиванием связей, которые успел потерять за несколько лет. Но этого всего она не знала.       Грейнджер задавалась вопросом: почему в тайнике не было флакона с воспоминаниями Драко? Это было единственное место, в котором Малфой-старший мог хранить свои самые ужасные и грязные секреты. Не хотелось верить, что он уничтожил этот злосчастный флакон, но варианты, где он мог еще его спрятать, закончились. Она чувствовала всем своим существом, что необходимое ей где-то в кабинете. Оно было где-то рядом, но было скрыто от ее глаз. Было ли скрыто? Этого всего она не знала.       Драко. Было слишком сложно и больно думать о нем, не говоря уже о взгляде, которым он проводил ее до двери. Он действительно смотрел на нее как бы не глазами, а мыслями, всей своей волей, как магнетизер, и смотрел невольно, не имея сил не смотреть. Он словно пытался найти в ее молчании крупицу надежды, каплю тепла и частичку отрицания, но на деле она просто молчала, скрывая целый океан слов. Он ни разу не посмотрел на Асторию, хотя та старалась его удержать за локоть, останавливая от скопившейся злости то ли на Гермиону, то ли на Люциуса. В тот момент ее действительно не существовало, и даже охранники, которые слишком сильно сдавливали гриффиндорку с обеих сторон, исчезли, и в комнате было только три человека. Поверил ли Драко отцу? Усомнился ли в своих чувствах и теперь ненавидит ее? Этого всего она не знала.       На лестнице послышались неторопливые шаги и ленивый холодный голос.       — Magicae ignis!       Внезапно вспыхнули факелы на стенах, освещая подземелья и высокого стройного мужчину с пронзительным взглядом и непроницаемыми чертами лица, которые до сих пор пугали до мурашек по коже.       — Обычно, мы гостей приглашаем в одну из наших гостиных, — в тишине послышался голос Люциуса, спускающегося по лестнице, — но для нежеланных гостей у нас уготовлена несколько своеобразная комната.       Он вскинул палочку и направил прямо в решетку камеры, в которой находилась девушка. Гермиона даже не сдвинулась с места, продолжая следить за каждым шагом Малфоя-старшего. На удивление, в его взгляде не было неприязни, злости или высокомерия. Там, в светло-серых глазах, не было абсолютно ничего, кроме равнодушия.       — Вам впервые удалось побывать в столь… необычном месте, ведь так? — задал он вопрос гриффиндорке, смахнув с рукава несуществующую пылинку, позже поправив золотые запонки.       Это было, действительно, впервые, когда Гермионе пришлось оказаться в подземельях мэнора. Два года назад большое количество волшебников, которые боролись против Волдеморта и его приспешников, оказалось здесь также не по своей воле. Сколько было пролито крови в этом могильнике! Сколько криков боли и отчаяния услышали каменные стены, когда по ним скатывались вниз люди, до самой смерти сопротивляясь и сохраняя свое доброе имя! Гарри несколько раз упоминал о том, что в подземельях время шло по-другому, и полчаса могли перетекать в три, четыре, и постепенно, привыкая к темноте и запаху, можно сойти с ума, невольно подчиняясь жестокости этого места.       Все было именно так, если не хуже.       — О! Прошу прощения, — сквозь улыбку произнес Люциус. — Я совершенно забыл, что вы не можете говорить. Мое упущение.       Малфой поднял вверх свою палочку, нацелив на девушку, и прошептал заклинание. Связки вновь натянулись, как струна, и в легкие снова стал поступать воздух, которого до этого момента, казалось, не было вовсе.       Попытавшись сказать, Грейнджер почувствовала тяжесть и сильную боль в горле. Так бывает при гриппе, когда начинается воспалительный процесс в глотке и гортани. Говорить, оказалось, намного сложнее, чем когда-либо.       — Как вы себя чувствуете, мисс Грейнджер?       В его голосе не было ни капли сочувствия и беспокойства: только усмешка.       — Я… я в… порядке, — получилось шепотом, но это было хоть что-то. Хорошо было знать, что голос на месте.       — Вы уж простите, но у меня не было другого выхода, — развел руками Малфой, все еще смотря на нее сверху-вниз. — Вы могли все испортить, а я не люблю, когда все идет не по моему плану, — более жестко проговорил он.       Грейнджер держалась за горло, мягкими движениями массируя шею. Так было проще заставить себя собраться с силами и говорить громко в голос.       — Как вы узнали… о том, что я…       — Это было несложно, мисс Грейнджер, — не дождавшись окончания вопроса, ответил Люциус. — Прошу принять мой комплимент, вы хороши в стратегии. Но недостаточно.       В углу Малфой-старший нашел глазами сломанный табурет и трансфигурировал его в мягкое кресло. Поправив свою мантию, он удобно уселся, вновь смотря на Гермиону свысока, словно они были на допросе.       — Ваши друзья слишком часто глядели на меня, словно ждали, когда я уйду или перемещусь в другую комнату, — «Он про Пэнси и Тео». — Признаюсь, сначала я не придал значения их слишком явному интересу, но уже потом, когда я вышел из зала в фойе, заметил два зеленых хвостика. Они практически не отходили от меня, что крайне меня настораживало.       Нотт и Паркинсон все это время были на празднике. Глупо было думать, что они могли попасться. Они же слизеринцы, а слизеринцы всегда имеют возможность скрыться в толпе и слиться с ландшафтом. Но даже они, опытные в своем деле, не смогли бы скрыться от Люциуса Малфоя. Он видел все.       — Не расстраивайтесь, дело далеко не в мисс Паркинсон и мистере Нотте. Все намного проще, — заметив испуганное выражение лица девушки, сказал Люциус. — Не так давно я поставил на кабинет Оповещающие чары. Говорить вам о том, как они работают, — бессмысленно, поэтому продолжу. Я собирался поздравить Драко и Асторию с их помолвкой, ведь не каждый день удается женить сына, — он издевался. Откровенно, страшно и бесчеловечно. Это было слишком жестоко для ее хрупкого сердца. — Через несколько слов поздравлений я почувствовал вибрацию в брюках: это была моя палочка. Ваши друзья, не сводящие с меня глаз, лишь подкрепили мои предположения, и я прямиком направился к своему кабинету, прихватив с собой двух крепких охранников. Дальше вы все сами знаете.       Это было удивительно. Как она могла не подумать об Оповещающих чарах? Это же часто встречающееся заклинание, которым пользуется каждый третий член волшебной чистокровной семьи. Было огромной ошибкой не предусмотреть все последствия, и эта ошибка стоила ей слишком многого.       — Драко должен знать правду, — вдруг четко и громко проговорила девушка, сама удивляясь своей способности вновь чисто говорить. — Вы заставляете проживать его ту жизнь, которую он не хочет. Вы всегда ко мне относились как к насекомому, которое непременно нужно уничтожить, но Драко… — она покачала головой, закусывая губу. — Он не такой, как вы. И никогда не будет.       Его скульптурное лицо ожесточилось, а на скулах забегали желваки. Уголок губ его дернулся, и все веселье исчезло из взгляда. Грейнджер уже подумала, что он думает над Непростительным заклинанием, крепко сжимая древко в руке, но через мгновение он устало вздохнул, подняв голову к потолку.       — Ох, мисс Грейнджер! — протянул Люциус. — Человек никогда не присутствует там, где он есть на самом деле. Он всегда копается в прошлом или заглядывает в будущее, а просто быть в спокойном настоящем — такая редкость для его ума. Вы же знаете еще со школы, что не стоит наливать воду в кислоту, иначе пострадать можете не только вы, но и рядом находящиеся люди. Драко заслуживает намного больше, чем… — пока Люциус обдумывал, как более мягко назвать гриффиндорку, Гермиона начала принимать тот факт, что дальнейшее сопротивление просто бессмысленно. — Драко плохо разбирается в жизни, поэтому я позволил себе взять все в свои руки и помочь ему.       — Вы циник, мистер Малфой, — проговорила девушка, стараясь не издавать звуки боли из-за ноющей спины. — Если бы вы любили Драко, позволили бы ему самому сделать выбор.       — Циник? — из всего монолога девушки он услышал лишь это слово. — Мисс Грейнджер, цинизм — это искусство называть вещи своими именами. Цинизм — это отсутствие наивности. Вы слишком идеализируете человеческие чувства, поэтому так одержимы всеми этими сказками о любви.       — Как это просто — оградиться от всего, — фыркнула Гермиона, помотав головой в неверии, что их видение и мысли настолько отличны. — Вы действительно циник, который знает всему цену, но не знающий истинной ценности. Мне даже жалко вас, — искренне ответила девушка, но не увидела жалости в серых глазах. Там вновь было сплошное безразличие, вперемешку уже с неприязнью.       — Я не нуждаюсь в вашей жалости, мисс, — поднявшись и трансфигурировав кресло вновь в табурет, проговорил Люциус, убирая палочку за пояс. — Я пришел для переговоров, а не для того, чтобы слушать ваши философские размышления.       — Переговоры? — подняла голову гриффиндорка и сузила глаза. Она также поднялась со своего стула, скрестив руки на груди.       — Я предлагаю вам сделку, — он отошел к решетчатой двери, видимо, испугавшись, что Гермиона окажется проворнее и улизнет, когда представится возможность. — Я выпускаю вас из подземелья, позабыв о вашем проникновении в поместье и воровство, а вы исчезните.       — Т-то есть как?       — Вы вернетесь во Францию и продолжите свое существование вдалеке от Лондона. И от моего сына.       Она не ожидала такого. В голове была куча мыслей, предположений, но она никак не ожидала, что отправится в Бордо так скоро. Еще и против своей воли. Еще и не попрощавшись.       — А если я откажусь?       — Тогда… — мистер Малфой подошел ближе к девушке, уже не опасаясь ее побега. Грейнджер что внутри, что снаружи была в клетке, и ключ от двери был у него. — Вы мне не оставляете выбора. Мне придется вызвать авроров и обвинить вас в воровстве. Свидетелей у меня более, чем достаточно, а ваших защитников даже слушать не станут, вспоминая о том, на каком факультете они учились. Это шантаж, манипуляция — называйте, как хотите. Но вам в любом случае придется сделать выбор.       Выбирать можно только между лишними вещами. Мы выбираем свои радости и печали задолго до того, как переживаем их. Нелегко дуть и глотать одновременно. Сейчас Гермиона как никогда жалела о том, что у нее есть выбор. В обоих случаях она будет страдать, испытывая при этом чувство вины. Сейчас очень сильно хотелось заплакать и свернуться в клубочек, чтобы пережить этот момент и заснуть, чтобы проснуться и осознать, что это просто был сон. Но сейчас перед ней стоял выбор, который решал ее будущее. Сейчас ей нужно сдаться или бороться.       И она сделала свой выбор, понуро опустив голову и тяжело вздохнув. Послышался тихий смешок Люциуса, что говорило о том, что он доволен выбором.       — Вы сделали правильный выбор, — покачал головой он. — Попрошу вас теперь об еще одной услуге. Прошу уйти вас тем же способом, которым вы пришли сюда.       Малфой протянул волшебную палочку гриффиндорки и мантию-невидимку Гарри, и Гермиона, по-прежнему глядя в пол, забрала свои вещи и оделась, шагая к двери, открывшейся с характерным звуком.       Шагая к точке аппарации, Грейнджер ни разу не посмотрела прямо, все это время глядя себе под ноги и стараясь выдавить хоть одну слезинку, которая помогла бы справиться с отчаянием.       Позади громко играла музыка, свет лился из всех окон, а перед глазами до сих пор стояло истерзанное болью лицо Драко. Возможно, она видела его в последний раз, и не нашлось даже минуты увидеть его и объяснить все то, о чем она молчала. Теперь молчание действительно было золотом, а слова — бриллиантами.       Последний раз окинув взглядом мрачный Малфой-мэнор, гриффиндорка прошептала: «Прощай» и унеслась прочь, в голове прокручивая тот день, когда начало стало концом.

***

      Большинство любит дыхание переполненного зала, «бис», восторженные взрывы аплодисментов. Все смотрят на тебя, как на объект обожания или всеобщей зависти, и каждый стремится заглянуть чуть ли не в рот, ловя каждое слово. Такое бывает слишком часто, когда человек привык к публичным выступлениям или светской жизни, но не тогда, когда публикой были суд и присяжные, а объектом внимания — подсудимый.       Гермиона сидела в комнате ожидания, слишком часто дергая ногой и сдирая кожу вокруг пальцев. Она была первой, кто выступил в защиту семьи Малфоев, а точнее Нарциссы и Драко. Статус Героини войны теперь имел большую силу и влияние, но от речи, которую ей пришлось придумывать для защиты в течение пяти дней, зависело слишком многое — жизнь этих людей.       Вторым пошел Рон, заранее предупрежденный о том, что Гермиона планировала любой ценой спасти слизеринцев. Его очень удивило, что гриффиндорка старалась всеми силами защищать тех, кто всю войну придерживался темной стороны. Для него это был словно нож в сердце, который прокручивают с неимоверной жестокостью.       «Они сражались на стороне тех, кто погубил моего родного брата, а мне придется защищать их, чтобы их задницы не поджарили на электрическом стуле или не приговорили к поцелую дементора», — так думал Уизли, находясь в переполненном зале заседания.       Наконец, последним свидетелем вышел Гарри. С ним было тяжелее всех договориться, потому что именно ему Гермиона проговорилась о своих чувствах к Малфою. Не хватило времени, чтобы объясниться, но Поттер услышал достаточно, чтобы молча развернуться и войти в зал. Грейнджер понимала, что для него это был шок и непонимание, но другого варианта объяснить свое рвение помочь она не могла.       Спустя несколько часов дверь в зал ожидания отворилась, и в комнату вошел Мальчик-Который-Выжил. Гермиона тут же поднялась в надежде услышать что-то хорошее; что-то, что могло заставить ее сердце вновь стучать размеренно. По чертам лица друга она не могла понять истинных эмоций, а странная тишина доводила почти до истерики. И все же, Поттер оживился.       — Я сделал то, о чём ты меня просила. Я сказал им то, что думаю на самом деле, — глухо проговорил брюнет, поправляя очки на переносице.       — Что ты им сказал? — осторожно спросила девушка.       — Я сказал, что Нарцисса и Малфой не имеют никакого отношения к пыткам в подземельях Малфой-мэнора. А еще, что в войне они соблюдали нейтралитет, потому что постоянно были под колпаком Реддла.       Гермиона облегченно выдохнула и спустя столько времени улыбнулась. Всю неделю она не могла позволить себе расслабиться ни на секунду, пока Драко был под следствием. Не видеть его и фантазировать о том, в каких условиях ему приходилось находиться. После этого сразу становилось жутко, но ни о чем другом думать она была не в состоянии.       — Слава Мерлину! — выдохнула она. — Теперь все будет хорошо.       — Хорошо? — удивленно и с сарказмом в голосе спросил Гарри. — Я так не думаю.       Гермиона подняла на него свои глаза и, сузив их, подошла ближе.       — О чем ты говоришь?       Гриффиндорец сел за прямоугольный железный стол, отодвигая второй стул для подруги.       — Ты ничего не хочешь мне рассказать? Например о том, как давно ты влюблена в Малфоя?       Этот разговор должен был когда-то состояться. Гарри слишком проницателен и обладает хорошей памятью, чтобы сбросить все на выплеск эмоций или душевное расстройство. Врать было бесполезно, а скрывать уже бессмысленно, потому что хоть кому-то она должна была рассказать все.       Облизнув сухие губы, девушка медленно опустилась на свободный стул и принялась за свой рассказ.       Она рассказала лишь то, что ему можно было знать. То, о чем они с Драко говорили или что делали, Поттеру было знать необязательно. Она не вдавалась в подробности, но старалась не упускать сути. Весь монолог Гарри молча слушал, не произнеся ни звука. Он, словно завороженный, следил за ртом подруги, стараясь переварить большое количество информации. Спустя минут десять после того, как Гермиона рассказала завершающую историю о том, что Драко никогда не был истинным Пожирателем смерти, гриффиндорец сложил на столе руки в замок и поджал губы, отчего его лицо сразу сделалось старше.       — И ты все это говоришь только сейчас? — спросил брюнет, не переставая смотреть в стену напротив. — Почему ты не сказала раньше?       — Я подумала, — откашлявшись, заговорила гриффиндорка, — что это не так уж важно. Поэтому решила оставить все в тайне…       — Ты врала мне! Столько времени ты врала!.. — закричал на всю комнату Поттер, ненадолго прикрыв глаза и ударив кулаком по столу.       Он подскочил со своего места, шагами меряя небольшой зал. Гермионе лишь оставалось сдерживаться, чтобы не закричать в ответ, хотя она понимала, что отчасти он имеет право злиться.       — Сколько это уже длится? Месяц? Год? Два? — не успокаивался он, с прищуром взирая на девушку.       — С четвертого курса, — прошептала себе под нос Грейнджер, опустив глаза в пол.       — Ме-ерлин! — ударил себя по лбу Гарри. — И все это время ты делала вид, что ненавидишь его? Как ты могла столько времени скрывать это?..       — Именно поэтому и скрывала! — уже не сдержавшись, выпалила девушка, подскакивая с места. — Именно потому, что и ожидала такой реакции! Для тебя слизеринцы всегда были врагами номер один, а я пошла против твоих принципов и взглядов! Я сделала то, что посчитала нужным для себя, и за это я должна получать неприязнь? Осуждение? Да как ты можешь так…       — Этого всего бы не было, — обвел руками комнату брюнет, имея в виду их ссору, — если бы ты набралась смелости и рассказала мне все в самом начале! Мы же лучшие друзья, драккл тебя раздери!       На мгновение зал погрузился в тишину. Оба были сильно на взводе, и слишком много было сказано в этот день, чтобы еще как-то его испортить. Но им все же удалось.       Поттер сжал переносицу двумя пальцами и со вздохом покачал головой.       — Вот что, — спустя некоторое время сказал гриффиндорец, взглянув на девушку своими большими зелеными глазами. — За все семь лет я ни разу тебе не наврал. Я был честен с тобой от начала до конца. Были секреты, которые я не должен был тебе рассказывать, но посчитал, что ты вправе их узнать, потому что ты моя лучшая подруга. Но теперь, когда ты обзавелась своими секретами, я тебя не знаю. Ты не та Гермиона, которую я знаю; которую помню, — Грейнджер не нравилась интонация, с которой он говорил все это. — Ты не сказала мне, а значит соврала. Я не люблю вранье, и ты это знаешь. Для меня это сродни предательству. Получается, что ты меня предала.       — Гарри…       — Хватит с меня, — тихо прервал ее Поттер. — Я не хочу иметь в своем окружении человека, который мне не доверяет. Все кончено.       — Гарри…       Она смотрела на него со слезами на глазах, еще до конца не понимая того, что он по-настоящему может уйти. Вот так просто он сейчас развернется и забудет о том, сколько им пришлось пережить. Вот так легко он вычеркнет ее из своей жизни только потому, что она боялась открыто любить; боялась получить осуждение и непонимание.       И он сделал это. Он развернулся и коснулся ручки двери, сильно сжимая ту пальцами. Он сам не мог решиться на этот шаг, потому что если он выйдет за дверь, то обратной дороги не будет.       — Забыл, — он подошел ближе к девушке и протянул ей сложенный вдвое пергамент. — Это от Рона. Он тоже все знает, — и он ушел.       Теперь не осталось никого, кто был на ее стороне. Она осталась совсем одна наедине со своей болью и запиской Рона:       «Я думал, мы друзья», — было написано карандашом в записке.       И она заплакала.

***

      За окном грянул гром, и Гермиона на секунду испугалась этого звука. Каждое падение; каждый громкий звук теперь сопровождались ее испугом. Возможно, это пройдет. Но пройдет ли чувство пустоты в груди, что слишком давно поселилось в ней и не дает нормально жить?       Гриффиндорка сидела на своей мягкой кровати, держа в руках колдографию. На ней двенадцатилетние Рон, Гермиона и Гарри шагали по поляне, беззаботно смеясь и улыбаясь друг другу. Колдография передавала столько тепла и уюта, что было трудно поверить, что когда-то они действительно были такими: живыми, веселыми, дружными…       Дом был пуст, и лишь завывание ветра за окном заставляло девушку поверить, что она не одна. Родители, в связи с успешно проведенной операцией по возвращению памяти, ушли в магазин, чтобы накрыть стол и отпраздновать такой знаменательный день. Это было единственным лучом света, который смог осветить этот сложный и серый день. Как можно было испытывать столько чувств сразу: радость, разочарование и боль?       За окном что-то громыхнуло, и Грейнджер подумала, что это вновь проделки природы. Поднявшись, чтобы закрыть окно, гриффиндорка испугалась, увидев мужскую руку в окне.       Показалась платиновая макушка, а в свете молнии девушка смогла разглядеть бледное лицо с серебристыми глазами.       — Малфой? Что ты здесь делаешь?       Насквозь промокший Драко улыбался ей своей фирменной улыбкой, стараясь держаться за подоконник, чтобы не упасть.       — Упражняюсь, — ответил слизеринец, спрыгивая с подоконника и приземляясь на пол. — В одном маггловском фильме видел подобное. Решил попробовать.       Последний раз они виделись в зале заседания. Это было слишком жестоким испытанием: стоять за трибуной в двадцати дюймах от него и не иметь возможности прикоснуться. Они давно научились понимать друг друга без слов, и поэтому мимолетные взгляды уже говорили о многом, что было неизвестно всему Волшебному миру.       — Мило, — проговорил Драко, высушив свою одежду, осматривая комнату девушки. — Я думал, ты живешь в библиотеке.       — Когда-нибудь так и будет, — ответила девушка и скрестила руки на груди, за что получила усмешку в свой адрес. — Ты пришел отблагодарить меня?       Малфой развернулся и еще несколько минут постоял на своем месте, пока не решился сделать шаг в сторону девушки, чтобы обнять ее за талию, продолжая улыбаться.       — А должен? — с наигранным удивлением вскинул брови слизеринец.       — Я спасла твою задницу от смерти, а ты еще спрашиваешь, должен ли ты сказать «спасибо»? — уже с ненаигранным удивлением в голосе спросила Гермиона, стараясь не поддаваться искушению обнять его в ответ.       — Ты бы в любом случае сделала это, — пожал плечами он. — В тебе слишком много гриффиндорского. И сострадания, что иногда жутко раздражает.       Это была иллюзия; фантазия. Она манила сказочным блеском, кружилась в вихре разноцветных надежд, влекомая красотой… И после этого ты в тисках, в стальном кольце объятий, из которого не хочется вырываться, потому что тогда миражи снов растают. Не хотелось признавать, что она нуждалась в его прикосновениях больше всего на свете, потому что в его руках она могла быть в безопасности. Но это было именно так. Она корабль, несущийся далеко-далеко, а ее море было спокойно.       — Ты помнишь разговор в Хогвартсе? — вдруг спросил Драко. — Тот самый, когда мы виделись в последний раз?       Конечно помнила. Как она могла забыть тот день, когда Малфой сделал ей предложение? Ей казалось, что он уже и забыл про это, а если и помнил, то предпочел отмахнуться от своих слов и все сбросить на помутнение, которым он привык прикрываться, как оказалось, с третьего курса.       — Помню, — кивнула Грейнджер, сглотнув.       — И?..       Гермиона сначала не поняла, чего ждет от нее слизеринец. В его взгляде было слишком много, чтобы разобрать, что конкретно он хочет слышать. И вдруг она поняла, что он хотел видеть. Его большой палец погладил костяшки ее руки, и Гермиона почувствовала прилив нежности, тоски и желания не прекращать внезапную ласку. Возможно, он намекнул на то, что имел в виду, и это был хороший способ.       Она подбежала к своей прикроватной тумбочке, что-то упорно ища. Ящиков было немного, но вещей оказалось в несколько раз больше, чем того позволял небольшой, невысокий шкафчик. Немного погодя, Драко увидел, как Грейнджер вынула из ящика что-то, похожее на шкатулку. Из неё она достала предмет, крепко сжимая руку в кулак.       — Я прошу тебя не злиться и не психовать, — почему-то именно с этого начала гриффиндорка, и Малфой заметно поник. Ему в голову приходили различные плохие мысли, но гриффиндорка вновь смогла удивить, когда: — Я нечаянно села на него, и теперь это больше похоже на сломанную проволоку.       В руке она действительно держала что-то отдаленно напоминающее кольцо, но сильно погнутое. Драко старался отреагировать нормально, но в итоге не сдержался и захохотал, что есть сил.       — О, Мерлин! — продолжая смеяться, крикнул Малфой. — Грейнджер, ты неподражаема.       — Я думала, ты будешь злиться, — без намека на веселье сказала девушка.       — Злиться? Грейнджер, да я рад, как никогда! — уже с обычной улыбкой проговорил слизеринец.       — Тогда в следующий раз я подарю тебе наперсток и скажу, что это кольцо с сапфирами, — возмущенно сказала гриффиндорка, развернувшись, чтобы сделать шаг назад, но Малфой оказался проворнее.       Она покачнулась, чуть не упав, и он обнял ее за плечи, чтобы через несколько секунд вновь сжать ее талию.       — Так значит… это да? — неуверенно, но с надеждой в глазах спросил Драко, ожидая ответа гриффиндорки. — Ты согласна стать моей?       Они смотрели друг другу в глаза, и обоих охватило неожиданное волнение. В его глазах отражались ее карие — влюбленные, счастливые. Чувства переполняли ее с головой, заставляя практически растворяться в его крепких объятиях и чарующем взгляде. Это чувство сильное, всепоглощающее, подталкивающее к необдуманным решениям, но сейчас она была уверена, как никогда.       — Я всегда была твоей, — прошептала ему в губы Гермиона, медленно поднесла руку к его лицу и легко провела по щеке.       В уголке его губ загорелась улыбка, и серебристо-серые глаза засмеялись громче, чем когда-либо. Вот ноги оторвались от пола, и сильные руки схватили ее и закружили в объятиях.       Гермиона много смеялась, словно и не было тех часов, когда она сидела в зале ожидания и ждала приговора; когда она слушала обвинения Гарри в том, как она жестоко поступила с ним и разрушила их дружбу; когда казалось, что те мгновения счастья остались в Выручай-комнате и сгорели вместе с ней, не оставляя даже мгновения радости.       Наконец он так крепко её поцеловал, что она захотела, чтобы он ещё крепче сжал ее в своих объятиях и целовал, пока не закончится воздух в легких. Его губы буквально впились ей в рот, но это не причинило ей боли. Его язык ласкал ее губы, пытаясь прорваться внутрь, и она едва сдерживала его яростную атаку. Ее тело выгнулось, чтобы встретить его прикосновение, которое он дал ей своими руками. Она хотела, чтобы он прикасался к ней, гладил ее, — она хотела его без остатка. Ей было все равно, что он сделает дальше. Она просто не хотела, чтобы он останавливался.       Прервавшись, Грейнджер часто задышала. Всё вокруг виделось как в тумане, а губы, покрасневшие от бурных поцелуев, были сухими и потрескавшимися.       — Давай уедем? — он никак не мог унять учащенное дыхание, но его вопрос был слишком громким для небольшой комнаты.       — Что? — также неровно спросила девушка.       — Давай уедем из Лондона. В Италию, Францию, Сан-Марино. В Волшебном и маггловском мирах столько стран, где можно начать все заново, — с воодушевлением в голосе сказал Драко.       — Ты серьезно? — в неверии сузила глаза гриффиндорка, удивляясь его решимости все больше.       — Абсолютно. Меня здесь ничего не держит. А тебя?       Он был прав. Что ее держало здесь? Друзья, которые уже не были таковыми? Всемирная слава, о которой даже думать не хотелось? Лишь родители, которых она не сможет увидеть. Они были единственной причиной, по которой хотелось остаться, но воспользоваться шансом начать новую жизнь с любимым человеком… Есть жертвы, благодаря которым жизнь может стать лучше.       — Гермиона! Мы дома! — послышался на первом этаже крик мамы, и гриффиндорка выбралась из объятий слизеринца.       — Я согласна, — тихо проговорила девушка.       — Отлично, — так же тихо сказал Драко, что-то прикинув в своей голове. — Но есть еще кое-что.       — Что? — недоверчиво посмотрела на него Грейнджер.       — Ты познакомишь меня со своими родителями.

***

      Раннее утро. Десять часов. Многие в это время уже вовсю бегали по офису или занимались чем-то, что подразумевает «работа». Над поместьем уже занималась утренняя заря, и единственный, кого он мог видеть в этот ранний час, было его собственное отражение в зеркале.       Драко сидел в своем любимом кресле, устремив свой взгляд в угол на напольное зеркало. В руке он держал стакан с недопитым огневиски, почти соприкасаясь с полом. Утренняя прохлада не помогала привести в порядок мысли, а бессонная ночь сказалась на его самочувствии. Сероватый оттенок его щек гармонировал с темными кругами под глазами. Затуманенный рассудок от алкоголя плохо воспринимал происходящее, а отсутствие рубашки на теле заставляло испытывать уязвимость.       Всю ночь Драко не сомкнул глаз, вспоминая прошлый вечер. Это было на грани фантастики, про которую пишут в излюбленных и примитивных романах. Казалось, что через какое-то время на сцене появится ведущий и скажет: «Спектакль окончен. Занавес!», но ведущий так и не появился, а аплодисменты заменились непониманием и удивлением.       На кофейном столике лежал новый журнал для девушек, который Астория купила еще вчера. Он был нетронут, и Драко знал, что если бы слизеринка открыла первые страницы, она бы в тот же миг швырнула новый выпуск в камин.       Малфой потянулся за журналом и уже на третьей странице замер. На глянцевой бумаге красовалась Гермиона Грейнджер, совершенно неумело позируя с новым ароматом Пэнси Паркинсон в руке. Вся ее поза словно кричала о неуверенности и волнении, но глаза были наполнены радостью и смущением. Она была такой же нежной, как описывался парфюм на странице чуть ниже. Ее улыбка, то, как она накручивает на палец прядь своих каштановых волос, — все это заставляло весь мир на мгновение замереть. Вся она была словно ожившая фарфоровая кукла, которую стремились оживить и представить каждому, кто мог рассмотреть в ней очарование. Несмотря на все то, что он испытывал по отношению к ней последние несколько часов, она по-прежнему была красива, а он по-прежнему одинок в своих терзаниях.       Сзади послышалось шуршание одеяла, и Драко повернул чуть в сторону голову, чтобы боковым зрением оценить происходящее. Гринграсс грациозно потянулась, ощупывая вторую половину кровати. Вероятно, она ожидала найти на ней Малфоя, и, не найдя того, кого искала, устремила свой взгляд вперед, где увидела расслабленного мужчину, крепко вцепившегося в бокал с огневиски.       — Ты давно встал? — сонным голосом спросила Астория, поправляя тонкую лямку своей ночнушки.       — Я даже не ложился, — хмыкнул он, допивая остатки крепкого напитка.       — Тебе приснился плохой сон?       Драко хотелось засмеяться, но это было слишком глупо, учитывая ситуацию, в которой ему пришлось оказаться.       — Я уже забыл, когда мне снилось что-то хорошее.       В последнее время Малфой действительно плохо спал. После войны стало слишком тяжело отличать реальность от фантазий. Можно было, конечно, воспользоваться Зельем сна без сновидений, но и с ним Драко все равно продолжал видеть один и тот же сон, который не менялся на протяжении двух лет.       Слизеринец старался изводить себя, чем только возможно, чтобы провалиться в сон без сновидений. Это было неплохим решением, пока среди ночи к нему опять не явился силуэт девушки, молящей его не уходить и остаться. Она была слишком знакома, но каждый раз, когда он пытался протянуть руку к ее лицу, силуэт исчезал; утекал, словно песок сквозь пальцы. Это была невыносимая пытка, подобно Круциатусу: она разрывала на части и не позволяла различить реальность от видений.       Малфой настолько погрузился в себя, что даже не заметил, как перед ним появилась Астория, с интересом и беспокойством рассматривая его лицо.       — Это из-за Грейнджер? — спокойно, без единого намека на упрек, но от ее вопроса вновь к горлу подкатил горький комок.       Драко сглотнул вязкую слюну и, уже наплевав на правила приличия, принялся пить огневиски из горла бутылки.       — Какое это имеет значение? — все ещё глядя в окно, спросил он.       — Просто ответь. Все из-за нее?       Все всегда было из-за нее. Она вносила хаос в его жизнь, в его ум и, к несчастью, в его сердце. Но что делать с этим, Драко не знал. Какая-то часть его и вовсе не желала прекращать это, и эта часть с каждым днем становилась сильнее.       Не хотелось верить, что Грейнджер действительно хотела разрушить его карьеру, чтобы быть отомщенной. Она не была из тех, кто решит уничтожить все то, что ей хотелось строить и оберегать. Малфой понимал, что за несколько месяцев успел сделать ей больно ни один раз, но и она творила то, о чем было невозможно рассказать словами.       Не получив ответа, Астория постаралась еще раз.       — Ты любишь ее?       — Тори… — выдохнул слизеринец, поднявшись со своего места и убрав бутылку и стакан на стол.       — Это несложный вопрос, — все также спокойно продолжала слизеринка. — Ответь, и все сразу станет понятно.       — Что? Что станет понятно? — крикнул он, и в его серебряных глазах вспыхнул свирепый огонь. — Лично мне ничего не понятно, а тебе станет понятно от ответа на идиотский вопрос?       — Почему ты злишься? — прошептала Астория на грани истерики.       — Потому что я не знаю, как ответить на этот вопрос! — ответил Драко, активно жестикулируя. — С третьего курса я думал, что никто кроме тебя не сможет заставить меня вновь испытать нечто похожее. Мы многое вместе прошли, но после школы что-то изменилось. Ты смотришь на меня так, будто я твой целый мир, а ты для меня… словно незнакомка, которую я вижу каждый, Мерлин, день, и не осознаю, что это неправильно. Ты единственный человек, который знал обо мне больше, чем положено, но теперь ты будто забыла. Я не понимаю, с чем это связано, но понимаю одно, — он подошел ближе, стараясь не напугать до того онемевшую девушку. — Она вот здесь, — он указал на свою голову, — и здесь, — теперь его ладонь остановилась на сердце. — И я ничего не могу с этим поделать.       В его глазах стояло сожаление, борьба, стыд и потерянность. Он испытывал многое и при этом не испытывал ничего. Он был честен с Асторией практически до конца, но передать то ощущение, которое он испытал, когда гриффиндорка уходила из кабинета Люциуса, было слишком тяжелым, чтобы делиться с кем-то еще.       Гринграсс молча подошла к ширме и надела свой шелковый халат, завязывая на животе завязки. Подхватив свою палочку, ей пришлось несколько минут собираться с духом, чтобы осуществить задуманное.       — Идем со мной, — сказала слизеринка и направилась к дверям.       Драко, не сказав ни слова, подхватил свою черную рубашку и направился за шатенкой, лишь подгоняемый любопытством и чувством обреченности.       Астория привела его к кабинету отца. Что-то тихо проговаривая, она направила палочку в сторону двери и нарисовала в воздухе руну. Драко был слишком отрешенным, чтобы проследить, какую руну выводила слизеринка, но, когда послышался звук открывающейся двери, оживился и вошел следом.       Гринграсс сразу направилась к картине, за которой прятался тайник. Через несколько секунд, оба во все глаза уставились на содержимое сейфа, и Драко устало выдохнул, не обнаружив для себя ничего нового.       — Если ты хотела что-то украсть у отца, могла сделать это без меня. Я не стану тебя сдавать, — проворчал Малфой, но тут же утих.       Девушка несколько раз проговорила какое-то заклинание, проводя палочкой над тайником. Какое-то время ничего не менялось, пока задняя стенка сейфа не исчезла. Теперь они смогли разглядеть маленький прозрачный флакон, напоминающий парфюм или…       — Это… воспоминания? — неуверенно спросил Малфой, пока слизеринка аккуратно вынимала из емкости флакон с бесцветной жидкостью.       — Да, — повернувшись, ответила девушка.       — Но… чьи?       Астория волновалась. Она дрожала, ей было холодно, чего она еще никогда в жизни не чувствовала в душном помещении. Был последний шанс развернуться и сказать, что все это было не более, чем розыгрышем, но жить в постоянном страхе и бесконечной лжи было уже невыносимо.       — Твои, Драко.