Обнимать море

      — Может ты хотя бы намекнешь, зачем отцу хранить мои воспоминания в своем тайнике?       Драко и Астория уже больше десяти минут находились в скрытой за каменной стеной комнате, которую Люциус преобразил в собственную лабораторию. В детстве Малфой-младший часто ходил хвостиком за отцом, практически по следам исследуя весь путь от спальни до этой комнаты. Люциус часто проводил время в своем кабинете, потому что здесь было все, что ему было нужно: небольшая библиотека, в которой скрывалось слишком много различной литературы; стол с ящиками, в которых можно было найти много полезного; злосчастный тайник. Лаборатория находилась за стеной, которую обычному человеку не развидеть. На вид это была обычная каменная стена, но если повернуть статуэтку грифона влево, то открывался тайный проход с лестницей, которая вела в небольшую комнату.       Слизеринец был здесь всего пару раз, и присутствие черной магии в каждом уголке лаборатории заставляло ежиться и испытывать жуткий дискомфорт. Каждый нерв, каждая клеточка тела была наполнена ядовитым холодом, который обжигал сильнее, чем огонь. Именно по этой причине Драко перестал заглядывать сюда, чтобы лишний раз не столкнуться со слишком сильной магией, с которой даже опытному волшебнику было бы трудно совладать.       Единственное, что здесь стоило внимания, — Омут памяти. В мире их было всего четыре, а точнее уже два: один находился в Хогвартсе в кабинете профессора Макгонагалл, ныне директора, а второй — в Малфой-мэноре. Остальные два так никто и не нашел, хотя поговаривают, что один из них нашли в доме одной чистокровной семьи. Владелец этого дома потерял жену и маленького сына в Первую магическую войну и от страшной боли и одиночества решил каждый день заглядывать в омут, чтобы на какое-то время быть со своей семьей. Звучало жутко, безумно, но правдоподобно. Именно из-за Омута памяти Драко пришлось вновь оказаться здесь.       — Тори? — вновь окликнул он девушку, стоящую над омутом и словно гипнотизирующую воду.       Она медленно подняла глаза на Малфоя, и ее вновь одолел страх.       — Драко, здесь твои воспоминания, — показала в руке флакон слизеринка, взбалтывая.       — Да, я в курсе. За полчаса ты об этом уже сказала три раза, — фыркнул Драко, уже заскучавший от того, что Астория оттягивала момент.       — Драко, что бы ты там не увидел… — она сглотнула, словно к горлу подкатила паника. — Прошу тебя, не считай меня плохим человеком.       — Да что в нем такого? — он задал вопрос, который, скорее всего, предназначался не ей, но от слов Гринграсс интерес забурлил с новой силой. — Люциус спрятал во флаконе воспоминания, где он был заботливым отцом? — криво усмехнулся Малфой. — Если так, то я даже собственным ворованным воспоминаниям не поверю.       — Драко, перестань, — выдохнула девушка.       Астория аккуратно зацепила палочкой нить воспоминаний, похожих на что-то среднее между газом и жидкостью, потянула эту нить на себя и стряхнула ее в омут. Каменный сосуд заискрился ярким серебристым свечением. Субстанция то непрерывно двигалась, больше похожая на легкие волны, то замирала, будто где-то глубоко прятались человеческие руки, заставляющие жидкость застывать на месте.       — Подойди, пожалуйста, — прошептала девушка и отошла чуть в сторону, чтобы Малфой встал рядом с ней.       Несколько раз слизеринец залезал в чужие воспоминания. Нарцисса позволила ему заглянуть в одно из своих воспоминаний, чтобы показать сыну принцип работы Омута памяти. Воспоминание было практически бесполезным, но увидеть себя со стороны — было крайне неловко и странно. Подобное чувство сейчас испытывал Драко, но оно было гораздо сильнее, чем пару лет назад. Одно дело, когда дают свободу действий в чужих воспоминаниях, и совсем другое, когда придется нырнуть в собственные, а тем более в те, о которых догадаться было крайне сложно.       Астория напоследок взглянула на Малфоя и искренне улыбнулась. Возможно, так она пыталась успокоить слизеринца, но, скорее всего, ей было настолько страшно, что таким образом старалась успокоить себя.       — Мне это не понравится? — что-то уловив в ее взгляде, спросил Драко, пока Гринграсс нервно сжимала руками подол своей юбки.       — Не знаю, — совершенно искренне ответила она. — Надеюсь на то, что тебе станет многое понятно.       Малфой не понимал, как расценить ее ответ, и наклонился вперед, окунув лицо в воспоминания.

***

      Это было похоже на падение. Было странно, что, приземлившись на холодную землю, он не почувствовал боли. Если бы это было все по-настоящему, он бы сломал ногу или руку, если не все сразу.       Поднявшись на ноги, он сразу узнал местность. Хогвартс. А точнее лужайка рядом с замком, которая разделяла школу и Запретный лес. Вдалеке послышалось несколько голосов, и один из них точно принадлежал младшему Уизли. Драко обогнул довольно большой камень и стал свидетелем знакомой сцены, где все было, как обычно: Крэбб, Гойл, он сам, а напротив — Поттер, Уизли и Грейнджер. Он помнил тот момент, когда гриффиндорка в первый раз ударила его. Ему казалось, что нет большего унижения, чем быть побитым девчонкой. Еще и идти через весь Хогвартс с разбитым носом, из которого обильно текла кровь.       Драко проследил за Драко из прошлого, который ринулся прямиком в туалетную комнату для мальчиков, напоследок крикнув слизеринцам, чтобы те шли в общую гостиную. Он подбежал к одной из раковин и опустил руки в холодную воду, чтобы убрать доказательства произошедшего. Нос, слава Салазару, был не сломан, но адская боль заставляла каждый раз меняться в лице.       Одно известное заклинание, и боль как рукой сняло, но ладонь словно приклеилась к носу. Драко из настоящего наблюдал за тем, как тринадцатилетний слизеринец несколько раз сжал и разжал кулак. Это не было знаком мести или отчаянной злобы. В этом было что-то еще. Словно что-то поняв для себя, Малфой из прошлого нервно засмеялся, прижимаясь затылком к каменной стене. Со стороны это выглядело как припадок у сумасшедшего или изрядно пьяного. Жуткое зрелище.       — Чертова Грейнджер, — проговорил в пустоту тот и поднес руку к струе холодной воды, пытаясь словно охладить ожог или рану.       «Странно», — пронеслось в голове у Драко, но над дальнейшим поразмыслить не получилось, потому что его вновь дернули за воротник и перебросили в следующее воспоминание.

***

      Его перенесло на четвертый курс. Он понял это по собственной изменившейся прическе и огрубевшим чертам лица. В четырнадцать лет ему действительно казалось, что он выглядит старше своих ровесников, но на деле это просто были гены вейл, благодаря которым скулы быстро заострились, а платиновый блонд будто переливался на свету.       Это был кабинет Истории магии. Профессор Бинс стоял, а точнее, летал рядом с доской, объясняя новый материал. Это было связано с Теорией происхождения темной магии, и, судя по рассказу приведения, он уже дошел до разъяснения Постулата магии номер 3, когда Драко заметил собственное «я».       Малфой из прошлого сидел за последней партой в ряду у окна с Забини. Блейз что-то рассказывал ему на ухо, пока взгляд слизеринца то уходил, то возвращался к ряду у стены. Подойдя ближе к себе и проведя невидимую линию, Малфой из настоящего осознал, что взгляд был направлен на Грейнджер.       Она сидела рядом с Поттером, что-то обсуждая с улыбкой на губах. Она старалась не реагировать на шутки гриффиндорцев, и поэтому «забаррикадировалась» волосами, чтобы не видеть залитое краской лицо «мальчика со шрамом». Через некоторое время она положила ногу на ногу и горделиво вздернула свой нос. Взгляд Драко наткнулся на оголенную часть ее бедра, и Драко из прошлого коротко сглотнул, покачав головой, словно прогоняя наваждение. И это бы сработало, если бы она не закусила кончик пера губами. Невинный, совершенно не вульгарный жест, но оба Малфоя несколько опешили. Малфой смотрел на себя и не мог понять, что конкретно зацепило его в этом моменте, но обо всем говорили его руки, по которым пробежал ток, задев каждую клеточку.       Драко почувствовал это вновь. Его перебросило дальше.

***

      Это был все еще четвертый курс. Как ни странно, он оказался в туалетной комнате, но, оглядевшись по сторонам, заметил некоторое несовпадение: комната была женской. Он из прошлого стоял спиной к нему, крепко сжав края раковины до побелевших костяшек. Сдвинувшись чуть левее, он заметил злость и разгневанность на собственном лице. Такое бывало редко, потому что причина должна быть достаточно серьезной, чтобы довести его до такого состояния.       — Твою мать! Что со мной не так?! — крикнул на всю комнату Малфой и что есть силы ударил по каменной стене с кулака.       Драко помнил этот момент, потому что какое-то время рука болела адски. Он знал, что причиной был Крам, который пришел на Святочный бал с Асторией, которую он не решился позвать первым. Именно тогда он подумал, что больше нечего здесь ловить, как через минуту послышался скрип двери.       Драко из прошлого скрылся в тени, надеясь, что его не заметят. Вот, сейчас должна появиться Астория, зареванная и с растекшейся тушью. Малфой отсчитывал секунды, когда к раковине подбежала…       — Грейнджер?       Она его не слышала, да и он сам мог себя не расслышать, потому что вырвался лишь шепот, наполненный удивлением. Нет, это было какой-то игрой разума, в которой ему пытались внушить исковерканное воспоминание, но сердце, застучавшее о грудную клетку сильнее, чем прежде, заставляло поверить в увиденное.       Гриффиндорка с точностью и аккуратностью обрабатывала его руку, успокаивая, словно маленького мальчика, в которого попал бладжер. Драко смотрел на себя со стороны и не мог понять взгляда, которым проходился четырнадцатилетний он. От ее прикосновений он уже во второй раз странно дернулся, но уже после расслабился, как бывает при вхождении в воду: сначала по телу прокатывается волна из холода, но уже через несколько мгновений организм привыкает к температуре и позволяет себе расслабиться.       Это заставляло еще больше хмуриться и смотреть на Грейнджер новыми глазами.

***

      Его перебросило в один из коридоров Хогвартса, когда мимо пронеслась девушка в желтом платье, пряча лицо руками. По растрепавшимся кудрявым каштановым волосам Драко сразу узнал обладателя. Идя вслед за ней, мимо него пронесся с еще большей скоростью блондин, озираясь по сторонам. Себя он узнал сразу. Трудно было не услышать аромат цитрусового одеколона и дорогого огневиски. Он побежал следом, остановившись у двери кабинета.       Этой сцены он не помнил, не говоря уже о том, что ни разу не видел гриффиндорку в таком платье. Несмотря на растрепанную прическу и смазанный макияж, она была очаровательна, хотя также горделива и упряма. Пока Драко наблюдал за сценой, развернувшейся на его глазах, ему показалось, что он оказался на каком-то ток-шоу, где каждый непременно должен облить другого грязью. В их словах было столько боли, злости и обиды, что было трудно поверить в то, что человек в принципе может подобное выдержать.       Ситуация обострялась с каждой секундой, пока невинный поцелуй не лег на его губы мягким теплым одеялом. Со стороны наблюдая попытки Грейнджер продлить этот момент, Драко сам, будто на месте Малфоя из прошлого, почувствовал этот вкус. Соленые, потрескавшиеся губы, но это было так знакомо, что мозг будто отказывался воспринимать эту картину и пытался заставить его усомниться в «подброшенное» кем-то воспоминание.       Но это было так натурально. Так по-настоящему. На расстоянии он чувствовал, что если она углубит поцелуй и дотронется до его шеи, он не сдержится и прижмет ее к стене, чтобы показать, что такое настоящий поцелуй.       Он сорвался и выплюнул первое, что пришло в голову. Она осталась на месте, словив ртом еще пару слезинок, пока Драко гнался за слизеринцем, пока тот на ходу повторял себе:       — Подальше. Держаться подальше.

***

      Воспоминания сменялись одно за одним, и чем дальше он уносился, тем больше злился. Все моменты, которые он помнил с Асторией, перевернули и поставили с ног на голову. Это было похоже на театр, в котором он был единственным зрителем, наблюдавшим игру главных героев. Этот главный герой желал и хотел одну девушку, но они постоянно сменялись: то Астория, то Гермиона. Чувство было одно и то же, и мозг заставлял воспринимать двух разных девушек, как одно целое. Это пугало до безумия.       В этот раз он вновь оказался в туалетной комнате. Драко помнил тот момент, когда Волдеморт дал ему задание убить Дамблдора. Малфой старался чужими руками расправиться с директором, чтобы не марать собственные: сначала Кэти Белл, потом медовуха Слизнорта. Каждый раз план не срабатывал так, как надо, но он был не готов сдаться так просто. В голове стояло выражение лица матери, которую держал на прицеле Волдеморт. Он всегда говорил прямо, не увиливая, и когда произнес: «Ты вновь не справился, Люциус. Я разочарован», Драко ждал того момента, когда: «Я дал тебе шанс, а ты спустил его с поводка. Я щедр, поэтому дам шанс твоему сыну. Хоть один Малфой должен обладать мозгами».       И вновь Грейнджер. Вновь она зашла со своими бесконечными вопросами, со всех сторон наблюдая за слизеринцем. Услышав ее голос, последнее, что он хотел, — чтобы она была здесь и видела его слабость. Он не прощал слабость другим, не говоря уже о себе.       — Я буду с тобой… — тихое, но такое уверенное послышалось от нее, и мир заискрился.       Он мог понять лишь по ее взгляду ложь или притворство, но она говорила искренне, что заставило съежиться от того, что это вновь была не Астория. Ее маленькие ручки комкали подол его рубашки, а влажные ресницы соприкасались с его кожей, и он буквально чувствовал на расстоянии, как в этот миг они сбросили все свои щита и латы.       В Выручай-комнате все было до неожиданности знакомо. В его воспоминаниях здесь он в первый раз был с Асторией. Они оба изучали друг друга, стараясь без слов объяснить свои чувства. Но это вновь была Грейнджер.       Она была покорной, нежной, манящей. Ее еще не повзрослевшее лицо выдавало напряжение, но румяные щечки вызывали добрую улыбку. Никогда Драко не видел ее такой. Она была словно сделана из огненного света, который был единственным источником света во всей комнате.       Его дыхание давно сбилось, капли пота стекали по плечам, пока длинные красивые пальцы стирали каждую, запоминая его плечи, предплечья, кисти рук… Ее дыхание приблизилось, и он даже на расстоянии почувствовал щекотание теплого ветерка на своей щеке, и смотря на себя со стороны, Малфой мог поклясться, что его глаза были темнее ночи.       Непонятно сколько прошло времени, но Драко сидел спиной к ненастоящим Грейнджер и Малфою, опустив руки на колени и глядя в растопленный камин.       — Это произошло на третьем курсе…       — Я что-то почувствовал…       — Легкое движение, и ты уже теряешь контроль…       — Есть и будет только после…       Каждое сказанное слово сопровождалось выстрелом в голову. По интонации, он понял, что все сказанное было истинной правдой, но поверить в то, что все это время он имел в виду Грейнджер, — не поддавалось никакому логическому объяснению.       — Я знаю тебя лучше, чем ты сама…       Неужели это все правда? Неужели он знал ее настолько хорошо? Неужели именно с ней он был таким, каким не видел никто вокруг?       Этого. Не. Может. Быть.

***

      Тот самый день, когда все рассыпалось. Карточный домик затрясся и развалился, одним щелчком пальцев превращаясь в ничто.       Драко направился прямиком в свою комнату. Достав из-под кровати свою сумку, Малфой принялся кидать в нее одежду. Времени было не так много, поэтому не хотелось беспокоиться об аккуратности. Вещей набралось немного, но на первое время должно хватить.       Спустившись на второй этаж, Драко вошел в гостиную. В кресле расположился Люциус, попивая свой любимый кофе и читая «Магию в деньгах». Это была его любимая газета, потому что именно оттуда мистер Малфой узнавал о падении акций, разбросе падения их котировок и прочего, с чем был связан бизнес в Магическом Лондоне.       — Отец, нам нужно поговорить, — бросив сумку на пол, произнес Драко, упав на диван напротив.       — Ты куда-то собрался? — словно проигнорировав его вопрос, указал на его сумку Люциус.       — Да. Я уезжаю.       Малфой-младший не ждал разрешения или кивка, дающего право на это действие. Все, что ему было нужно, — через тридцать минут оказаться в Грин-парке.       — Вот как? И куда? — без особого интереса протянул Люциус, перевернув страницу.       — Во Францию. Хочу поехать на Корсику. Дом там еще прибирается эльфами?       — Возможно, — и вновь без эмоций. — И надолго ты собрался покинуть любимую страну?       Драко наклонился вперед и оперся руками о колени. Сейчас ему было нужно, чтобы Люциус смотрел на него.       — Насовсем. С Грейнджер.       И вот оно. То, чего он так добивался. Внимание.       Малфой-старший тут же отложил свою любимую газету и допил уже остывший кофе в один глоток. Его взгляд не выражал ничего. Он просто молча разглядывал сына, лишь изредка бросаясь в него молниями.       — И когда же ты принял такое решение?       — Неделю назад, но ей рассказал позавчера, — Люциус слегка приподнял брови. Хоть какое-то удивление на бесстрастном выражении лица. — Я хочу начать все заново. Нас оправдали, но каждый день терпеть на себе косые взгляды, подобно выстрелам, ужасно осточертело. Я хочу нормальной жизни, хочу не думать о том, что произошло. Я просто хочу жить, а не проживать.       — А мисс Грейнджер ты решил взять себе в компанию, чтобы пройти курс психотерапии? — с кривой улыбкой произнес мистер Малфой, меняя позу на более напряженную.       — Я люблю ее, — так просто, словно отодрать пластырь с засохшей раны. Он сказал только три слова, но никогда еще не слышал, чтобы он произносил их с такой уверенностью и трепетом. — Я хочу увезти ее отсюда, чтобы мы могли начать все с чистого листа. Я не хочу оправдываться или говорить о чистоте крови. Мне плевать на это, — почти выплюнул Драко. — Уже давно. С тех пор, как она раскрасила мой мир другими красками.       Люциус сразу догадался, о чем говорил сын. Он сам ему однажды поведал, как отличить любовь от других чувств, но услышать подобное о маггле — было выше его сил.       — Ты никуда не поедешь, — слишком самонадеянно и прямо сказал Малфой-старший.       — Поеду. Я уже все решил, — ответил он, поднимаясь со своего места. — Мама, скорее всего расстроится, если узнает, что я не попрощался, но передай ей, что…       — Я сказал, что ты никуда не поедешь, — с нажимом возразил Люциус, поднявшись.       — Правда? — с иронией спросил Драко. — И кто же меня остановит? Ты? Или может…       — У меня нет уже подобной власти, — заметил он. — Если хочешь чего-то добиться, необходимо изучить своего противника. Сейчас им являешься ты, и я имею достаточно сведений.       — Каких сведений? — «Он блефует».       — Австралия неплохое место, чтобы скрыться, правда? — ядовитым голосом проговорил он. — Как поживают родители мисс Грейнджер?       Твою мать.       — Откуда ты знаешь? — говорить о том, что он несет несусветный бред, — было бесполезно. Люциус знал, на что давить, и вогнал палку в кровоточащую рану сильнее.       — Ты думаешь, я не замечал твой интерес к этой магглорожденной? — он обходил сына по кругу, имитируя охоту, загоняя свою жертву, как акула. — Знаешь, говорят, что если долго кричать: «Волки! Волки!», а их нет, то, когда по-настоящему придут волки, — охотники не проснутся. Мисс Грейнджер умна, но недостаточно, — покачал головой он. — Ее защитный купол, охраняющий их дом, не так прочен, как кажется. Одним движением палочки я могу разрушить его и найти то, что мне нужно. Или кого.       Отпечаток обречённости лег ему на лицо, а в почерневших глазах заискрился гнев, подогреваемый ужасом происходящего. Это было слишком жестоко даже для Люциуса. Он всегда рушил то, что Драко хотел больше всего. Его собственные желания разнились с тем, что надо. Это никак не входило в планы Люциуса, и от того он пользовался любыми способами, чтобы задать свои правила.       Драко медленно подошел к отцу и с нескрываемой неприязнью вгляделся в его пустые серые глаза, так похожие на его.       — Чего ты хочешь?       — Если тебе действительно дорога мисс Грейнджер, — начал мистер Малфой, все еще спокойно разговаривая, — то ты должен отпустить ее. Прямо сейчас ты направишься на встречу и скажешь, что не планируешь в ближайшее время строить свою личную жизнь за пределами Малфой-мэнора. А, точнее, не с ней в компании.       — Иначе что? — слишком грубо спросил он.       — Иначе подруга Золотого мальчика найдет своих обожаемых родителей с пеной у рта, — это было невероятным: говорить о таких жутких и безумных вещах с улыбкой на лице. «Больной ублюдок». — А, возможно, без единой капли крови. Вариантов много.       Через полминуты миражи рассеялись и обернулись предупреждающим знаком. Он не мог так поступить с Грейнджер, которая знает, на что он способен, но верит, что хорошего в нем намного больше, чем эгоизма и жестокости.       Она сейчас наверно стоит у озера в Грин-парке и готовит ему речь, как опоздавшему. Но он не попросит прощения, прижав ее к своему телу и извиняясь глубоким поцелуем. Грейнджер знала, что ему плохо удавалось извиняться, поэтому он делал; не говорил. Ей и самой нравилось испытывать тепло его тела вместо тривиального «Прости», но сейчас он не мог провернуть то же самое.       Сейчас ему приходилось выбирать. Выбор был не между родителями Грейнджер и собственной жизнью; это был выбор между ее будущим и его настоящим. Это было бы предательством, выстрелившим в нее с большой силой. Копья его были заостренными с обеих сторон, и того, кто бросает, оно ранило сильнее, практически сжигая заживо. Она бы его не простила. Не в этот раз. Он не мог сделать ей снова больно, но любой его выбор обречет их на страдания.       Драко поднял голову кверху, сильно зажав нижнюю губу.       — Это все твои условия?       — Нет, — хмыкнул Люциус, словно убедившись в том, что конкретно предпочтет сын. — Ты забудешь о ней. И я тебе в этом помогу.       Малфой-младший выпрямился и прямо посмотрел на отца. Теперь это слово стало инородным для его тела и сердца.       — В чем заключается твоя помощь?       Люциус многозначительно улыбнулся, но ничего не сказал. В руках он держал какой-то модный журнал для девушек, на одной из страниц которого красовалась Астория Гринграсс.

***

      Пустота. Что-то неуловимое пронзило насквозь и исчезло, оставив странное ощущение пустоты на месте бьющегося в учащенном ритме сердца. В этот момент наличие сердца в его груди было под большим сомнением. Его словно вырвали, подожгли, оставив гореть до черноты, а потом вернули обратно, заставляя поверить в то, что орган еще работоспособен.       Драко уже давно вынырнул из своих воспоминаний и теперь стоял, облокотившись руками о стол, не вымолвив ни слова. Прошло десять минут, а может еще больше. Астория наблюдала за тем, как Малфой не мигая рассматривал жидкость в омуте. В нем уже ничего не было, но Драко упорно старался что-то найти в нем. Теперь он знал.       — Драко?       Ей было необходимо удостовериться, что он все еще здесь. Он стоял напротив, но все равно был непостижимо далеко. Это было похоже на вечную ходьбу в пустыне, где каждый мираж воспринимался слишком реалистично. Только увидев подобие озера или реки, они тут же испарялись, исчезали, словно собственное воображение решило развлечься и сыграть в опасную игру.       В какой-то момент он поднял на нее свои серые глаза. Ощущение пустоты нарастало, и в те моменты, когда от него требовалось принятие срочных решений, его мысли были затуманены. Что-то упорно в нем сопротивлялось, заставляя пригвоздиться к месту и просто осознавать, что все было правдой.       Он всегда смотрел на Грейнджер. Всегда хотел ее. Всегда целовал. Всегда желал. Всегда заставлял плакать. Это не укладывалось в голове. Знала ли она обо всем? Он хотел верить, что нет, потому что свыкнуться с мыслью, что человек тебя больше не помнит и воспринимает как чужого, отдавалось болью. Где-то, где догорало сердце.       Гринграсс стояла напротив, и если бы не хорошее освещение, он бы вовсе решил, что она лишь видение. Тень, которая шагала за ним по пятам и не давала выйти на свет. Он сорвался.       Астория успела сжаться, готовясь к тому, что Драко подойдет слишком близко и причинит физическую боль. Это было лучше, потому что кости срастаются, синяки заживают, а вскользь брошенные слова, пропитанные гневом и неприязнью, врезаются слишком глубоко.       Пусть кинет в нее несколько болезненных заклинаний. Пусть крушит все вокруг. Но только не отталкивает. Она понимала, что увиденное им слишком сильно повлияло на происходящее, в котором она была отчасти виновницей, но она любила. Чисто, искренне и… безнадежно. Пусть он не чувствовал того же, пусть не смотрел так, как смотрел на нее. Но она любила. Диагноз прост: неизлечимо.       Любовь это как убийство: одна секунда — и тебя нет. И она была убита. Зато был он.       Она была готова ко всему, но ни к тому, что Малфой обойдет стол и направится на выход из лаборатории, несясь по коридорам поместья. Не трудно догадаться, куда направился Драко, и Астория старалась бежать быстрее, чтобы все не закончилось так, как задумал слизеринец.       Драко ворвался в гостиную и первым делом прошелся глазами по комнате. Люциус сидел в своем любимом кресле, читая очередной фолиант, а Нарцисса допивала остатки чая в своей чашке, как истинная леди, оттопырив мизинец. Он не мог сказать матери выйти отсюда, и потребовалось немало сил, чтобы он нашел какие-то слова, отдаленные от нецензурной лексики.       — Думаю, нам нужно поговорить, — практически спокойно произнес Малфой-младший, направив палочку на отца.       Оба родителя взглянули на свое чадо. В глазах Нарциссы пронеслось недоумение, а у Люциуса на лице нарисовалось раздражение.       — Позволь узнать, по какой причине ты врываешься, как ошалевший, в гостиную и направляешь на меня свою…       — Зачем? — громко спросил он. — Почему в тебе столько ненависти? За что ты так поступил со мной? С нами.       Сдерживаться было труднее. Ему хотелось сделать самые страшные вещи. Страшнее даже тех, которые он видел пару лет назад в подземельях мэнора.       — Драко, что происходит? — заволновалась миссис Малфой, захотев привстать, но Люциус рукой указал: «Сиди» и сам поднялся, все еще под прицелом.       — Расскажешь, в чем дело? — спокойно спросил мистер Малфой, но за спокойствием скрывалась целая лавина страха.       В гостиную вбежала запыхавшаяся Астория. Она бежала так быстро, что чуть не споткнулась, и наткнулась на спину Драко. Он будто не почувствовал, напрягая все свое тело в ожидании ответного прицела от отца.       — Может ты расскажешь, для чего тебе потребовались мои воспоминания? — Нарцисса не понимала, что происходит, и стало облегчением, что она не участвовала в этом преступлении. — Хотя нет. Задам вопрос по-другому, — он сделал несколько шагов вперед. — Зачем ты изменил мои воспоминания?       Осознание пронзило Драко, как стрела, заставив пережить ненадолго приступ ужаса. Редко можно было увидеть страх Люциуса, но сейчас эта картина стоила несколько часов, чтобы смотреть и зловеще ухмыляться тому, что он проиграл.       Малфой-старший медленно перевел взгляд за спину Драко, за которым стояла испуганная Астория, крепко держа его за локоть.       — Дрянь, — злобно выплюнул он, и даже на кончиках пальцев заискрилась его магия. Настолько он был взбешен.       — Люциус, что все это значит? — все-таки поднялась Нарцисса, подойдя к мужу. — Драко, о чем ты говоришь? Тебе следует следить за своим…       — Лучше бы он следил за тем, чтобы его длинный нос не лез в мою жизнь, — отчеканил Малфой-младший, крепко сжимая древко в руке.       — Ах ты щенок, — сделал предупредительный выпад Люциус, поднеся руку к внутреннему карману пиджака, где покоилась палочка.       Драко проследил за этим движением и легким движением руки пробил в противоположной стене дыру, возвращая палочку на прежнее место.       — Тебе не следует играть со мной. Я быстрее, — предупредил слизеринец.       — Драко, немедленно перестань рушить мебель! — обеспокоенно затараторила Нарцисса. — Может мне кто-нибудь объяснит…       — Я исправил воспоминания Драко, — все еще смотря на сына, произнес он. — Больше половины из них не поддавались реструктуризации, и пришлось выбросить ненужное.       — Люциус, — тихо прошептала миссис Малфой. — Что ты такое говоришь…       — Все так, мама, — ответил Драко. — Отцу не понравилось, что я выбрал невесту не из того круга и не с той кровью. Ему оказалось проще лишить меня всего, чтобы не марать собственное имя, которое истоптано и без моей помощи.       — Я хотел уберечь тебя от этой грязи, — процедил он. — Она тебе неровня, не говоря уже о том, чтобы жениться на ней. Этот брак был бы ошибкой, которую нельзя было бы исправить. Неужели ты думаешь, что эта маггла сможет когда-нибудь стать настоящей леди Малфой и походить хоть немного на?..       — Этого мне от нее как раз и не нужно, — покачал головой Драко. — Моя жизнь уже давно не принадлежит тебе, и очень смешно доказывать это снова, прибегая к подобному, — он пошевелил рукой, намекая на палочку. — Она куда лучше, чем тебе кажется. Она гораздо чище, чем мы все. Это я та грязь, которая прилипла к ее ботинку. И уж теперь ни ты, ни кто-либо другой не сможет остановить меня.       Драко опустил свою палочку и направился к дверям. Он узнал достаточно, чтобы подтвердить паранойю Люциуса о чистоте крови.       — И куда ты собрался? — спросил Малфой, все еще стоя на месте.       Слизеринец развернулся и бросил через плечо:       — К ней. Один раз я уже сделал ошибку, и теперь не могу снова потерять ее.       — Если ты выйдешь за эту чертову дверь, — сделал шаг мистер Малфой, убивая своим свирепым взглядом, — то не возвращайся. Забудь о том, что ты Малфой. Твой счет в Гринготтсе будет заморожен, и ты уже не будешь причастен ни к компании, ни к семье.       Это было предсказуемо. Он уже слышал подобное десятки тысяч раз, но лишь сейчас ему хватило смелости признать, что ему это не нужно. Ему не нужен был тот мир, где не было ее. И пусть у него ничего не будет, зато была, есть и будет она.       — Отлично, — в лицо ответил ему Драко, усмехнувшись уголками губ. — Не хочу иметь ничего общего с этим дерьмом, — взгляд его остановился на матери, и сердце сжалось. — Прости меня, мама. Но это необходимо.       Она не сказала ни слова. Лишь молча сглотнула очередную слезу, когда ветер, протиснувшийся сквозь открытую дверь, ударил ей в лицо.       Драко направлялся к точке аппарации. Необходимо было как можно скорее очутиться в квартире Пэнси, чтобы рассказать Грейнджер все. Она должна была знать, что он помнит. Что всегда и во всем была она. Даже сейчас, когда мир рушился на части, в голове все равно была…       — Драко!       Слизеринец обернулся и наткнулся на Асторию с перепуганными и влажными глазами.       — Тори, я должен…       — Я знаю, — ответила она, словно не бежала за ним, чтобы остановить. — Я лишь хотела… — она подошла ближе и прикоснулась холодной рукой к щеке. Она провела кончиками пальцев по алебастровой коже, чему-то улыбнувшись. — Попроси у Грейнджер прощение.       — За что? — недоуменно спросил Малфой, позволяя ей прикасаться.       — Просто попроси.       Он не знал, что конкретно имела в виду Астория, но дал слово. Она не злилась, не старалась образумить или заставить его повернуть назад. Она отпускала, понимая, что это необходимо. Это был тот случай, когда если любишь, — нужно отпустить.       Ни слова не говоря, он прижался своими губами к ее лбу и крепко поцеловал. Он не знал, чем было подкреплено подобное действие, но он благодарил. Благодарил за ту любовь, которую она испытывала. Благодарил за то, что простила за чувства к другой. Благодарил за то, что подарила ему шанс все исправить.       — Возвращайся в поместье, — прошептал ей в волосы он. — Он тебя не тронет. Даю слово.       Гринграсс неуверенно кивнула, но все же опустила руки.

***

      Тихо. Слишком тихо было по ту сторону двери, где не доносилось ни звука. Драко уже в который раз стучался в квартиру, но ответа так и не последовало.       — Грейнджер, открой!       Но снова тишина. Возможно, она в своей комнате и сильно увлечена чтением какой-нибудь книги…       Дверь резко дернули на себя, и в проходе оказался Нотт.       — Где она? — без долгих отступлений спросил прямо Драко.       — Драко, не нужно, — помотал головой друг, безучастно наблюдая за тем, как Малфой старался заглянуть в квартиру.       — Пусти, Тео, — жестко проговорил он. — Иначе я за себя не ручаюсь.       Они еще некоторое время простояли в проходе, пока слизеринец не закатил глаза и не отошел в сторону.       Драко влетел в пустую гостиную, где отчетливо слышался аромат бергамота и ментоловых сигарет.       — Ты припозднился, — донеслось из кухни, и Малфой заметил подругу, одиноко сидящую за столом с недопитой чашкой чая и сигаретой в руке. — Ее здесь нет.       — Где она? — второй раз задал вопрос он, сглотнув комок нервов, который не давал спокойно дышать.       — Уехала, — выпустив дым, ответила Пэнси, затушив бычок.       — К-как уехала? Куда? Когда?       Паркинсон грациозно поднялась со стула и медленно, словно кошка, подошла к другу, пока Тео, уперевшись боком о стену, наблюдал за этой сценой.       — Вчера вечером. Она поведала нам о встрече с твоим отцом, — про Люциуса даже думать не хотелось. В эту минуту не он один разделял ненависть к этому человеку. — Гермиона была настолько… выжатой, что быстро собрала вещи и попрощалась. Она не сказала, куда уехала, но она взяла билет в один конец.       Нет. Этого не могло быть. Не могло быть все настолько ужасно, когда вскрылась правда, которая сочилась отовсюду. Он в неверии посмотрел на Тео, в надежде, что друг опровергнет сказанное, но он лишь опустил голову, тяжело дыша.       Драко пошатнулся. Он мчался сюда со всех ног, чтобы упасть без сил и остаться лежать, пока не появится хоть что-то, способное поднять его на ноги. Почерневшее сердце вырвали, и теперь не долго осталось, чтобы запомнить, как оно ритмично отбивалось несколько мгновений назад.       — Она оставила это, — Паркинсон протянула ему запечатанный конверт. — Оно для тебя.

***

      Грин-парк сильно отличался от других знаменитых и королевских парков Лондона: никаких садов, фонтанов и зданий. Здесь дается возможность насладиться спокойствием, которого так не хватает в последнее время.       Ноги привели его именно сюда. Здесь, на этой скамейке, он должен был исчезнуть. Он должен был уехать, забрав все самое необходимое: любимое пальто, волшебную палочку и Грейнджер. Сейчас бы пальто не помешало, так как на улице уже определенно пахло скорейшим пребыванием дождя. Палочка покоилась на дне его пиджака, а Грейнджер… Она уехала.       Она не оставила после себя ничего: лишь воспоминания, наполненный печалью взгляд и конверт. Он держал его в руке, не решаясь открыть. В нем могло находиться все, что угодно, и он молился, чтобы на дне оказался порт-ключ, который перенес бы его к ней. Но это было слишком просто для него, а фантазии — усмешкой жизни. Он это заслужил.       Терять было нечего, и руки сами потянулись за край бумаги, разворачивая пергамент с длинным текстом.       «Дорогой Драко!       Это мое первое письмо, которое точно попадет тебе в руки и будет прочитанным. Остальные письма, которые я написала год назад, уже давно стали лишь пеплом. Тогда мне не хватило смелости, но сейчас я уверена, что могу это сделать.       Я уезжаю. А если ты читаешь это письмо, то уже уехала. Почему не сказала тебе? Потому что… боялась расплакаться. Было трудно взяться за перо и наплевать на предупреждения других, но… Я все же расскажу тебе нашу историю. Она будет короткой, поэтому тебе не придется задаваться большим количеством вопросов.       Мы любили друг друга. Ты можешь подумать, что я сумасшедшая. И окажешься прав. Мы прошли много испытаний, чтобы признать это, но, видимо, любовь не поверила в нас. Все растворилось, исчезло, когда в нашу историю вмешались, у тебя забрали воспоминания, а у меня — тебя.       Прошло столько лет, и я по-прежнему не знаю, в какой момент призналась себе, что я по-прежнему тебя… люблю. Очень. Во мне поселилась надежда, что любовь вновь поверила в нас. Но она лишь проверяла нас на прочность, и мы не справились.       Мы не скоро увидимся. Я не знаю, куда отправлюсь в этот раз, но, прошу тебя, постарайся воспользоваться этим временем, чтобы научиться доверять людям. А мне надо научиться не так сильно от них зависеть. И прежде всего от тебя.       Уехать. Оторваться от тебя было моим самостоятельным решением, и я должна довести его до конца. Я оставила для тебя фотографию — единственную, на которой мы вместе, но еще не рядом.       Возможно, мы еще увидимся и не пройдем мимо друг друга, позабыв о нашей истории. Может, мы все еще будем любить друг друга и уже ни от кого не зависеть. Возможно, мы попробуем начать все сначала, как хотели когда-то, но сейчас я хаос для твоих мыслей, а ты яд для моего сердца.       Любить тебя никогда не было выбором — это было необходимостью. Иногда необходимо отпустить то, что есть, чтобы достичь того, чего еще нет, и, может быть, любовь в нас поверит…       Я всегда буду тебя помнить, потому что это единственное, что я сберегу и сохраню. До конца.       Я буду скучать по тебе. И всегда скучала. Больше, чем ты думаешь…

Твоя Гермиона»

      Его пальцы сжались крепче, практически разрывая пергамент. Страшная сильная боль пронзила его грудь, и казалось, будто кто-то вонзил ему под лопатку длинную раскаленную железную булавку и пронзил его тело насквозь. Эта боль становилась с каждой секундой нестерпимей, превращая мысли в голове в ошметки, разбросанные по асфальту.       — Она не вернется… — шептал ему разум.       — Но она должна… — всхлипнуло почерневшее сердце.       И оно победило.