Обнимать море

Один год спустя

      Столько всего может уйти от нас и утратить ценность, когда вдруг осенняя тишина на редких листьях и отблеск желтого зноя на них заставляют нас забыть прежнее состояние, и мы стоим в изумлении перед осенью. Осеннее утро проникало в открытое окно, разбрасывая лучами свое уже не такое яркое, но все еще по-летнему теплое присутствие. Эти осенние дни трудно объяснить чистотой неброских красок, необыкновенной прозрачностью воздуха. И ясное озарение как бы приходит в тот мир, который прежде не знал солнца.       Свежие простыни благоухали мятой, которая, по мнению врачей, должна была способствовать крепкому и здоровому сну. Скорее всего, это было из-за геля для душа, который оказался слишком концентрированным, чтобы не отпечататься хоть где-то. Врачи бы недовольно хмыкнули, ведь их теория практически потерпела крах. Ни один запах в мире не сможет вернуть здоровый сон, пока человек не захочет оторваться от реальности.       Драко приоткрыл глаза и на миг зажмурился. Яркие лучи били точно в лицо, словно играли в прятки, а он попался. Ему захотелось уткнуться в подушку и пролежать так весь день, пока закат не засеет берег розовым свечением. Но сегодня был особенный день, и каждая минута промедления могла стоить ему жизни или ночи на диване. Второе, конечно, было маловероятно, потому что он не помнил, когда в последний раз спал один на узком диване, где еле-еле помещался один человек. Он ненавидел этот жутко неудобный диван не только из-за габаритов, но и из-за цвета. Он стоял ярко-красным пятном в гостиной, лишний раз напоминая о том, что по всему дому, в каждом углу есть непременно ее присутствие.       Перевернувшись на спину, Малфой уткнулся взглядом в потолок. На нем были нарисованы неаккуратные звезды, что лишний раз напоминало о руке дилетанта. Возможно, Франческо Гварди и Томас Коул поперхнулись бы пастелью или заштриховали карандашом это самодельное небо. Но все художники видят по-разному, и ему нравилось, что он не художник, а просто человек, которому нравились эти звезды.       У дверей он отчетливо услышал шорох, как будто кто-то ступал босиком по деревянному полу. Приоткрыв один глаз, он мог поклясться, что перед ним было приведение. Просто игра разума, которая набирала обороты и даже не останавливалась в своих фантазиях.       Плечом она аккуратно оперлась о дверь, а в руках сжимала пергамент, который сильно просвечивался, и можно было невооруженным глазом прочитать написанные каракули. Поднимаясь взглядом выше, он остановился на длинных ногах. Вид их без брюк или длинных платьев был просто невероятным, когда погода могла дать им такую возможность. Его белая рубашка практически висела на ней, а солнце сегодня стало его лучшим другом, помогая своими лучами очерчивать ее фигуру. В воздухе поднялось туманное облако, из которого образовалась статуя греческой богини любви и красоты, возникшая — по мифу — из морской пены. Киприда, из моря выходящая…       Ее неаккуратный высокий пучок лишь дополнял картину простотой и очарованием. Никто не мог так искусно изображать леди, стоя в вытянутой рубашке, и каждый раз сдувать с лица надоедливую прядь волос. В ней было все от кончиков пальцев до кончиков волос идеально, словно добавь какую-то лишнюю деталь, и все сразу поломается. Видение никак не хотело проходить, и ему оставалось отсчитывать минуты, когда магия раствориться.       Но это был не сон.       — Доброе утро, — сонно протянул Драко, продолжая ухмыляться назло разуму. Получай!       — Доброе утро, Драко, —нежные ноты в голосе заставили его широко раскрыть глаза и, наконец, понять, что в реальности ему нравится больше.       — С утра пораньше тебя забрасывают письмами? — он перевернулся на бок и оперся локтем о матрас, все еще всматриваясь в карие глаза, переливающиеся на солнце разными цветами.       — Это уже второе, — она подошла к кровати и вчиталась внимательнее в свое письмо. Видимо, уже была концовка. — Я думаю, родители еще вчера отправили свое, чтобы перестраховаться. Ну, знаешь… В маггловском мире не пользуются совиной почтой, поэтому приходится быть изобретательными.       — Ты хотела сказать замороченными? — поддел ее Малфой, на что девушка закатила глаза.       — Если бы ты жил в моем мире, то скорее всего…       — Я бы умер, — закончил за нее Драко, и оба усмехнулись. — Меня не радует жить в мире, где кругом сплошная электроника, а кофе готовит автомат.       — Это очень удобно, — возмутилась Гермиона. — Когда нет времени, чтобы сварить самому, на улицах стоят автоматы. Кофе, конечно, не самый лучший, но его хватает для бодрости.       — И для нарушения кровообращения, — хмыкнул слизеринец. — Там же сплошная химия.       — Вспомни об этом, когда в очередной раз потянешься за бутылкой с колой, — ухмыльнулась гриффиндорка, перенимая его привычку чуть выше поднимать правый уголок рта.       — Она хотя бы вкусная, а этот твой… кофе, — перекривлял он ее, — чушь собачья. В прямом смысле этого слова.       Так начиналось их каждое утро. С первыми лучами солнца они начинали перебирать все минусы и плюсы, чтобы использовать их против друг друга. Обычно, это заканчивалось ничьей, но дело было далеко не в этом. Это был их особый ритуал: каждый день доказывать свою правоту и в итоге оставаться при своем мнении.       — От кого письмо? — кивнул Драко на пергамент в ее руках, и девушка плюхнулась рядом с ним, одной рукой подпирая подбородок.       — От Пэнси. Она пишет, что поздравляет и желает мне наконец выбросить то платье, которое я надела на прием Слизнорта.       — Она же не была тогда на приеме, — нахмурился Малфой, хотя сам был не до конца уверен в этом. Его тоже не было на этом мероприятии, но если бы Паркинсон решила там появиться, об этом узнала бы вся гостиная Слизерина.       — Она могла видеть колдографию с приема, — пожала плечами Грейнджер. — Она пестрела в «Пророке».       — Еще одно доказательство того, что в «Пророке» используют любую информацию, чтобы сделать из этого настоящий фурор, — фыркнул слизеринец, вспоминая, сколько нелепицы писали о нем.       Примерно полгода назад, когда они гуляли по Брандо, Драко заметил вдалеке слишком дерганного и странного человека. На вид ему было не больше двадцати пяти, но одежда и волосы, торчащие во все стороны, прибавляли ему еще пару лет. Он не выпускал из рук свой колдограф, совершенно не профессионально делая вид, что наслаждается природой и видом на горы. Его взгляд бродил по странной парочке, держащейся за руки и по-настоящему наслаждающейся красотами коммуны. Видимо, после этого эпизода все английские газеты пестрели их колдографиями с не самыми приятными для глаз подписями.       «ГЕРМИОНА ГРЕЙНДЖЕР — НОВАЯ ЛЕДИ МАЛФОЙ?»       «НЕНАВИДЕТЬ НЕЛЬЗЯ ЛЮБИТЬ — ГДЕ ДРАКО МАЛФОЙ ПОСТАВИЛ ЗАПЯТУЮ?»       Над всеми подобными оглавлениями Драко потешался, будто ему в руки попался сборник не самых удачных шуток, убивающих своей тупостью.       Гермиона относилась к этому намного серьезней, что веселило еще больше. Она злилась только потому, что журналисты всегда норовили копнуть поглубже, чтобы придать огласке даже самую обычную прогулку или времяпровождение в кафе. Это просто не выходило из головы, что люди зарабатывали на их беззащитности. Франция была достаточно далеко от Англии, но ее длинные руки имели слишком большой обхват, чтобы они исчезли, не повалявшись в грязи.       — Пэнси говорит, что продала свою квартиру, и они с Тео купили дом в Дорсете…       — В Дорсете? Теперь нас разделяет только Ла-Манш, — закатил глаза Малфой. — Готовься к тому, что Пэнси заглянет к нам в гости под предлогом, что ей очень хочется увидеть обстановку дома.       — Ну… — Грейнджер прикусила нижнюю губу, и Драко догадался. Она всегда так делала, когда была не уверена или собиралась вслух озвучить его мысли. — Она написала, что они приедут сегодня вечером.       — Невероятно, — покачал головой слизеринец, ни секунды не сомневаясь, что время никогда не тронет ни привычки, ни молодость подруги.       — Она пишет, что Блейз сейчас у матери. Ее новый ухажер, цитирую, «вполне ему составил компанию, чтобы по вечерам напиваться и устраивать драки».       — Он всегда так делал, — хмыкнул Малфой, и его глаза наполнились воспоминаниями. — Забини всегда брал нас с Тео и вел в самый людный бар. Он выбирал какого-нибудь громилу, чтобы тот начал с ним конфликт, пока Тео и я разбирались с его дружками. Самое интересное, что мы никогда не участвовали в драках. В конфликт вступали все, а мы в это время занимали самый лучший стол и попивали огневиски, смотря на реалистичное шоу.       — Но зачем вам это было нужно? Это же… так глупо и жестоко, — нахмурилась Гермиона, искренне не понимая, для чего стравливать людей, получая в итоге побоище.       — Не знаю. Это нас всегда веселило, пока нам не исполнилось по семнадцать и наши глаза не открыла взрослость.       Грейнджер хмыкнула, словно соглашаясь, но внутри все равно не понимала и не хотела понимать цель этих действий.       — Пэнси просит приготовить ее любимый вишневый пирог и добавить побольше сливок, чтобы тебя, — она указала в сторону слизеринца, — макнуть в него за то, что ты ни разу не написал ей.       — Я не люблю письма, Грейнджер. И ты это знаешь, — отмахнулся он, хотя в глубине души чувствовал сожаление, что, действительно, за почти полтора года ни разу не написал Нотту и Паркинсон. Ему хватало писем, которыми гриффиндорка обменивалась с подругой практически каждую неделю.       — Но ты же мне их писал, — как бы невзначай сказала она, проведя пальцами по буквам.       Малфой принял сидячее положение и придвинулся. Их лица были в нескольких дюймах друг от друга, когда его горячее дыхание опалило ей щеку.       — Потому что тебе это нравится.       Адреналин в крови повышался, мозг завыл пожарной сиреной, а сердце заколотилось прямо в горле. Казалось, прикосновение его губ, совсем не ощутимое, но приятное, могло взорвать в ней ту бомбу, которая каждый день тикала, напоминая о наличии, а потом снова появиться из ниоткуда и ждать, когда нахлынет новая волна. Она испытывала жар наслаждения, который истомой растекался по её телу под взглядом блестящих серых глаз. И это все он с ней делал, даже не дотрагиваясь пальцами до ее тела. Настолько он имел над ней власть.       — Что там дальше в письме? — полушепотом проговорил он, все еще соприкасаясь носом с ее адски горячей щекой.       — Ещ-ще она… — Гермиона заставила себя сосредоточиться и дочитать, что оказалось достаточно сложной задачей, когда его губы были слишком близки, чтобы снять чеку. — Она попросила прислать ей наши колдо, иначе «она совсем забудет, как выглядит бывший завидный холостяк и его спутница».       — Она что, начиталась этой желтой прессы? — в изумлении спросил он, вспоминая, как подобная цитата украшала первую страничку газеты пару месяцев назад.       — У нас нет общей фотографии, — прослушала вопрос девушка, задумчиво сжав губы.       — У нас есть твои. Если ты не заметила, они по всему дому висят, — он обвел рукой комнату, словно именно здесь был центр всего дома. И, в каком-то смысле, он был прав.       На прикроватных столиках в рамках стояли ее фотографии. На стене был прикреплен магией самодельный стенд, на котором красовались различные изображения Гермионы. Она могла рассказать о каждой из них, потому что они были сотворены ее любимым фотографом, который сейчас пальцами поглаживал ее бедро.       Это было его небольшое хобби: фотографировать ее в те моменты, когда на ее лице были настоящие эмоции. Будь то веселье, злость, возмущение — Малфой всегда запечатлевал их на пленке. Несколько раз они пытались создать атмосферу, хоть немного напоминающую фотостудию, и получилось несколько удачных снимков, которые теперь красовались на стенде.       — Но у нас нет твоих фотографий, Драко, — словно что-то ужасное и печальное проговорила она, но Малфоя это только позабавило. Он не переставал удивляться, насколько Грейнджер принимает все незначительные вещи так серьезно.       — Ты всегда можешь написать мой портрет, — усмехнулся он, смотря в дальний угол, где висел ее подарок на его двадцатый день рождения. — Или просто вырезать старые колдо из газет…       — Ну уж нет, — уверенно заявила девушка, поднимаясь с кровати и удаляясь куда-то вглубь дома. — Картина не может передать всех эмоций, а на колдографиях в газетах ты часто поворачиваешься спиной!       — Возможно, прессе стал интересен мой зад больше, чем лицо! — крикнул ей в ответ Малфой.       Она вернулась с полароидом в руках, взявшись за боковые поверхности лампы-вспышки и поворотом вверх зафиксировав ее в рабочем положении.       — Грейнджер, что?..       — Попрошу улыбочку, Драко, — Гермиона направила объектив камеры на него, стараясь изобразить уверенного и профессионального фотографа.       — Грейнджер, положи это на место, — предупредительно поднял руку Малфой, на всякий случай защищаясь от неожиданной яркой вспышки.       — Ты какой-то безэмоциональный. Покажи мне страсть… — гриффиндорка продолжала обходить его с разных сторон, чтобы постараться запечатлеть его раздражение. Это, оказалось, намного смешнее, чем было год назад, когда она впервые попыталась его сфотографировать, за что чуть не была сброшена в реку.       — Ну все. Ты напросилась, — он одним резким движением поднялся с кровати, медленно преодолевая расстояние до девушки. — Сейчас я покажу тебе страсть.       Гермиона громко и заливисто засмеялась, перемещаясь в гостиную спиной, но продолжая направлять на Драко камеру. Она надеялась, что даже в таком положении сможет поймать его в объективе, но слизеринец был слишком изворотлив, чтобы позволить ей хоть на немного распробовать вкус победы.       Этот дом никогда не знал столько радости и тепла, сколько появилось с ее появлением. Здесь словно воцарилась особая аура, которая наполняла собой пространство, и в ней рождалась тайна, связывающая двоих. Одно ее присутствие делало весенний воздух слаще, а окружающие звуки чуть тише. Она была тем самым цветком, который распускается среди сорняков и тянется к солнцу. Может, она и была этим солнцем, но ее лучи не обжигали.       Сделав еще один круг вокруг дивана, Гермиона побежала обратно в спальню, намереваясь скрыться на балконе и перебежать в другую комнату, но Драко Малфой, как всегда, оказался проворнее, и в один шаг преодолел расстояние между ними и повалил обоих на кровать. Он всеми силами старался забрать у гриффиндорки полароид, но она была упрямой и без боя не желала сдаваться.       — Вот ты и попалась, миссис Малфой, — он сжал ее запястья одной рукой и выхватил свой полароид, продолжая тяжело дышать.       — Никак не могу привыкнуть к новой фамилии, — усмехнулась Грейнджер, уже не сильно сопротивляясь его напору. — Тебе не кажется странным, что ты то «Грейнджер» меня называешь, то «Малфой»?       — Нет, не кажется, — покачал головой Драко, придавливая ее своим телом. — Все зависит от настроения.       — Неужели? — подняла подбородок девушка, напрашиваясь на развернутый ответ.       — «Грейнджер», когда раздражаешь или когда не делаешь то, что я говорю, — она закатила глаза. — А «Малфой»…       — Только по праздникам? — усмехнулась гриффиндорка.       — Когда я счастлив.       Гермиона смотрела на Драко и пыталась запомнить эмоции на его лице. Они всегда скапливались в серых глазах, улыбающихся и приветливых. Он смотрел прямиком ей в душу, нарушая внутренний покой и разбивая последние сомнения. Они пережили столько всего, причиняя боль и разрушая уверенность, но это перечеркивалось всегда, когда они были в этом моменте, в котором им не нужно было делать выбор. Она свой сделала почти год назад, и не разочаровалась, вложив свою руку в руку дьявола с ухмыляющимися глазами.       Они поженились в октябре. Знание о магических договорах было их козырем, поэтому не пришлось тратить свои силы и время на то, чтобы попытаться расторгнуть злосчастную бумажку. Люциус был по-прежнему непреклонен и ни разу за год не поинтересовался жизнью Драко. Он, конечно, не ожидал чего-то другого, но кто, как не она, знала, что ему так же больно, как и в тот раз, когда вскрылась правда.       Они дождались следующего дня рождения Драко, и в середине осени решили сыграть свадьбу. Предложение Малфоя было досконально продумано. На свой же день рождения он подарил ей книгу. Это было связано с фантастикой, которую Грейнджер не особо жаловала, и ей хотелось наполнить слова благодарности искренностью, но получалось, заметно, паршиво. Взгляд слизеринца только подкреплял догадку, что он знает, что она предпочитает классику, поэтому единственным верным решением было пролистать книгу от начала до конца. Но страницы были не настоящими — это была всего лишь иллюзия и заметная рука опытного художника. Псевдокнига была тайником, который прятал небольшое бриллиантовое кольцо. Радости и удивлению девушки не было предела, и не дождавшись вопроса Драко, она притянула его к себе и сжала в объятиях, оставляя на его лице бесчисленные поцелуи.       На праздновании были самые близкие, и это даже было на руку, потому что не хотелось привлекать общественность, особенно прессу и журналистов. На Корсике было намного больше мест для проведения церемонии, что каждый раз девушка терялась перед выбором. Драко был знатоком в плане организации мероприятий, поэтому он взял на себя эту ответственность и просто интересовался ее мнением.       На острове было слишком жарко для пышных и тяжелых платьев, и поэтому Грейнджер решила выбрать короткое. Разумеется, процесс примерки не мог обойтись без Пэнси, которая ни за что бы не простила ей такое нахальство. В итоге у алтаря Гермиона стояла в винтажном белом платье с кружевной аппликацией, длинным рукавом и цветочным поясом. Благодаря чарам, туфли-лодочки с пряжкой были практически неощутимы, что было просто спасением для долгой ночи.       Блейз и Тео безостановочно произносили тосты, и с каждым выпитым бокалом они становились все пошлее и вульгарнее. От этого Гермиона не получила бы большого смущения, если бы за соседним столиком не сидели ее родители, изредка улыбаясь и округляя глаза. Гарри и Рон были самым лучшим и неожиданным подарком для девушки. Если с Гарри было довольно просто общаться и принимать поздравления, то от младшего Уизли чувствовалось какое-то неверие и легкий шок, но после третьего бокала огневиски Рон что-то эмоционально обсуждал со слизеринцами, периодически улыбаясь подруге.       Солнце уже во всю сияло и слепило глаза. Малфой продолжал лежать сверху, рисуя невидимой кистью узоры на лице Гермионы.       — Драко, уже пора вставать, — голос звучал приглушенно, и причиной тому были его убаюкивающие поглаживания. — Надеюсь, тебе нравятся подгорелые тосты, потому что на завтрак именно они.       Малфой усмехнулся и наклонился ниже, так, что между их губами оставалось просто ничтожное расстояние. Он потерся носом о ее щеку и оставил нежный поцелуй на губах.       — Мой завтрак… сейчас… передо мной, — между поцелуями произнес он, опуская руку к бедру и несильно сжимая.       Грейнджер даже всхлипнула, и по ногам пробежала теплая волна. Ее вздохи, ее нежные руки на шее возбуждали аппетит и снимали спазмы. Она могла легко ему сдаться, потому что он не раз проворачивал подобное, но день обещал быть поистине тяжелым, поэтому пришлось нехотя оторваться и подняться с постели.       — Предлагаю сначала сходить в душ, а потом спасти твои тосты, — предложил Драко, и девушка с улыбкой на лице кивнула.       Малфой вновь поднялся с кровати и встал позади гриффиндорки.       — Красиво, — глубоко выдохнул он, и девушка почувствовала, как он обнимает ее сзади, обвивая талию, наклоняется и вдыхает возле виска.       Гермиона посмотрела вдаль, размышляя о том, что каждый день могла видеть подобную красоту. Казалось, море плещется прямо под ногами, серебрясь в лучах яркого осеннего солнца, и далёким горизонтом смыкается с ясно лазурным небом. Волны медленно подкатывались к берегу, встречаясь с валунами и создавая белую пену. Восход солнца над морем — это волшебство неописуемой красоты, которое поселяло в ее душе ощущение правильности происходящего и даже восторг. Вид на что-то подобное и объятия, которые согревали как снаружи, так и внутри, подкрепляли ее веру в то, что она сделала правильный выбор.

***

Один год назад

      Самое долгое прощание должно когда-нибудь закончиться. На бумаге так было всегда: чернила остаются на пергаменте, практически каждую минуту заставляя поверить в необратимое, неизбежное.       Она уехала. Так просто и жестоко, всего лишь оставив после себя исписанный листок бумаги и маленькую карточку, которую теперь хотелось убрать на самую верхнюю полку, чтобы это оставалось лишь его секретом. Их секретом.       Драко размышлял о том, как дальше ему существовать в мире, про который, как оказалось, он даже не знал. Пару часов назад его даже устроило бы это неприятное чувство пустоты, заполнившее душу до самых краёв. Было намного проще не знать о том, что все годы, проведенные в Лондоне, были прожиты зря. Здесь не было ничего, что могло бы заставить его остаться.       Потеря, как капля раскаленного металла, падает тяжелым грузом боли. Он винил себя за то, что вновь сделал ей больно. Она не должна была пройти столько разочарования, чтобы вернуться к началу и пройти это снова. Не должна была наблюдать за собственными скатывающимися слезами, оставляющими влажные дорожки на щеках, выжигающими остаток сил. Она позволила себе вновь окунуться в это и разочароваться в нем снова и снова, пока не нашла в себе сил уехать.       Неизвестно, сколько прошло времени с тех пор, как он появился в Грин-парке, но было ощущение, что время тянулось бесконечно долго, а может быть, его и вовсе не было. Послышался стук каблуков, и теперь даже с закрытыми глазами Малфой ощутил, что не один. Фигура опустилась на скамейку, практически соприкасаясь с его рубашкой. Сейчас было не самое лучшее время для компаний, а особенно для вторжения в его личные терзания.       — А другого места не нашлось? Здесь полно пустых скамеек, — тщательно сдерживаемое раздражение всё-таки прорвалось наружу.       Ему абсолютно не было дела, кто сейчас делил с ним скамейку и молча проклинал его за грубость. Ему просто хотелось в единственном укромном месте побыть наедине со своей безысходностью.       Сбоку послышался тихий смешок, и это довело бы его до точки кипения, если бы не…       — Ты никогда не отличался вежливостью. Хоть что-то не проходит с годами.       Он резко открыл глаза и попытался собрать мысли в кучу. Он уставился невидящим взглядом в девушку. Она задорно покачивала ногой, сложив руки на груди. Наконец, она подняла на него свои глаза. Под ними пролегли серые тени, словно она всю ночь плакала или читала. Скорее всего первое, потому что Грейнджер всегда плакала, когда дело касалось его.       Внутри поднималась щекочущая волна тепла, и захотелось улыбнуться от облегчения, но Драко верил, что сейчас его мозг играет против него, поэтому пришлось наполнить себя серьезностью.       — Что ты здесь делаешь?       Гермиона улыбнулась краешком губ, а глаза остались задумчивыми. Она отвернулась и принялась разглядывать высокие деревья, переливающиеся разными цветами от лучей солнца. Его вопрос показался для нее забавным? Или она так попыталась сказать, что он и сам мог ответить на него?       — Когда-то я попала в ситуацию, когда со мной попрощались, — она вновь уставилась на него, будто видя в нем тень своего прошлого. — Это было глаза в глаза — не на бумаге. Я посчитала, что с моей стороны было бы нечестно уехать, не рассказав тебе лично.       — Рассказать о чем? — он догадывался, что она имела в виду, но решил дать ей время собраться и либо подвести его к гильотине, либо спасти.       Она поднялась со скамейки, неторопливо расправляя складки на платье, и двинулась чуть вперед, чтобы оказаться к нему спиной. Видимо, ей так было проще говорить.       — Самое важное я написала тебе в письме. Я надеялась, что ты его получишь позже, но, видимо, судьба умеет уговаривать. Я уверена, ты уже прочитал его, поэтому дам тебе пищу для размышлений, — Грейнджер говорила с надрывом, периодически сглатывая неприятный комок, будто в горло ей вливали раскаленное железо. — Драко, ты должен знать, что то, что было между нами… Наверно такое бывает раз в жизни, — она грустно покачала головой и провела рукой по своим волосам. — Мы любили друг друга. И даже слишком. Но знаешь, — Гермиона медленно развернулась, набравшись смелости, чтобы говорить все в лицо, насколько бы сильно дрожь не пробирала все тело. — Такая любовь выматывает. Выматывает как долгая тяжелая болезнь, которая не исключает рецидив. Невозможно, просто невозможно всю жизнь находиться на вулкане. Рано или поздно все равно нужно спуститься на землю, — хрустальные капли повисли на ее ресницах, и сердце разрывалось от боли при виде ее состояния. Хотелось подойти к ней, успокоить, тысячу раз извиниться за боль и разрушенные мечты, но она хотела дойти до конца. Сейчас он предоставил ей такой выбор. — Возможно даже лучше, что ты ничего не помнишь. Можешь представить, каково мне? — она подошла ближе к краю, и нервный смех сорвался с ее губ, потому что обрыва как такового уже не было. Она оглядела его с ног до головы, остановившись на шторме в серых глазах. — Ты смотришь на меня как на чужого человека. А я все помню. Эти глаза, руки, слова…       Память резанула болью по вискам. Она стояла посреди парка и не могла остановить свой поток слез — предателей, которые так и норовили сделать побольнее. Она выглядела точно обезумевшей, сошедшей с ума, и пусть лучше было так. Пусть он думает, что она окончательно свихнулась и была готова воспринимать любую фантазию за реальность, но сейчас ей это было нужно. Нужно, чтобы он услышал.       Малфой оперся на свои колени и поднялся с места, сделав несколько шагов в ее сторону.       — Грейнджер, — еще одна слезинка скатилась в уголок губ, и теперь она могла четко рассмотреть его пугающе теплые глаза. — Я все помню. Я знаю про тебя все. Все… — последнее слово он произнес шепотом, будто пытался достучаться до нее и обратить на него хоть какое-то внимание.       — Ты не помнишь, Драко, — снова грустная улыбка, которая появлялась каждый раз, когда острый нож резал глубоко, больно и неизменно оставлял рубец. Еще один. — Ты не знаешь меня…       Он усмехнулся. Это было жестоко в ее голове. Она практически дошла до пика, через пару секунд должна была рыдать навзрыд, а он… улыбался? Это не укладывалось в голове, как и то, что он аккуратно взял ее за подбородок и заставил взглянуть ему в глаза.       — Твой любимый цвет — зеленый, — и вот оно. Первая фраза, и он получил ее удивленный взгляд. Ему было необходимо, чтобы она слушала. Она не верила настоящему, но ей придется поверить в прошлое. — Ты предпочитаешь пить латте с одной ложкой сахара, потому что людей, которые пьют черный кофе, ты называешь «пессимистами». Когда ты нервничаешь, сдираешь кожу вокруг пальцев. Когда ты читаешь, у тебя между бровей появляется едва заметная смешная складочка, потому что ты перечитываешь несколько раз. Ты обожаешь проливной дождь, потому что «дождь — это как жирная точка в чем-то, что никак не удавалось решить». Когда ты злишься, то начинаешь часто моргать, а когда целуешь… — он провел большим пальцем по теплой щеке, стирая мерцающую дорожку, которая совсем недавно была наполнена соленой болью, — ты стараешься схватиться за шею, чтобы не упасть, — он склонился к ее губам и выдохнул: — Я все про тебя знаю, Грейнджер.       Неопределенность, родившаяся как предчувствие, вдруг превратилась в страшное осознание происходящего. Он все помнил. Она почувствовала резкое головокружение, и ей пришлось отдышаться и заставить руки не сжиматься так сильно, которые начинало сводить судорогой от напряжения.       — Ч-что?.. Ты?.. Ты все помнишь? — еще переваривая информацию, она попыталась договориться с собственным разумом не растворять эту картину. Если это было лишь ее воображение, она точно упадет вниз. — Но… как ты?..       — Это долгая история, — отмахнулся Драко, стараясь мягкими поглаживаниями по спине усмирить ее волнение. — У нас еще будет время, чтобы обсудить это. Но мне нужно знать кое-что.       — Что? — шмыгнув носом, спросила гриффиндорка, и Малфой вновь серьезно посмотрел на нее.       — Ты все еще любишь меня?       Это был глупый вопрос. Самый глупый из тех, о которых она успела подумать за несколько секунд.       Она поняла, что хочет, чтобы он снова был с ней. Ее чувства к нему, оказывается, стали еще сильнее и глубже, чем прежде. Все раны, которые он наносил из раза в раз, затягивались, получая поцелуи, которые будто высасывали яд.       — Больше, чем ты думаешь.       В его глазах промелькнуло облегчение, и он наконец почувствовал себя дома. Она была той единственной, которая смотрела так, словно он что-то значил; так, будто в его глазах была спасательная шлюпка, готовая перевернуться в любой момент.       Он был морем, которое растворяло ее в своих волнах, не давая обхватить себя ни на дюйм. Оно губило, каждый раз затягивая на дно и отбирая последние вздохи, чтобы окончательно возыметь над ней власть. Но Грейнджер умела плавать, и была готова к любым злым шуткам погодных явлений.       Любой сможет управлять кораблем, когда на море штиль. Но тот, кто хочет командовать им в опасном путешествии, должен знать, какие паруса ставить в погожий день, а какие в бурю.

***

      Гермиона прижималась спиной к Драко и вдыхала цитрусовый аромат, перемешивающийся с ароматом моря: прохладой, свежестью, горячим песком, мокрой древесиной. Они оба вспоминали тот день, когда обрели свободу. Оба молчали, потому что весь спектр эмоций выражался в его пульсирующей венке на шее и ее нежных прикосновениях к его рукам.       Человек не может повторять одну и ту же ошибку дважды. Во второй раз это уже не ошибка — это выбор. Она выбрала всегда плескаться в холодных морских волнах, постоянно поднимая голову к солнцу. Она словно была этой горячей звездой в голубом и бескрайнем море, позволяя своим лучам огибать все препятствия, встречающиеся на пути. Оно по-прежнему взрывалось, нагоняя бурю и шторм, но уже не сносило прибрежные дома и сооружения, демонстрируя свою власть и непокорность. Оно позволяло находиться на поверхности и плыть дальше, открывая новые горизонты души, идти на риск и быть готовой к переменам курса корабля.       Теперь Гермиона могла с полной уверенностью сказать, что держала в руках целый мир. Она обнимала море.