Фобос

Одиннадцатое июня две тысячи двадцатого года. Полицейский участок. Токио.

Коко ненавидит объясняться. Эти как бы понимающие, но скрывающие осуждение и обиду взгляды. Маленькие, невидимые уколы совести, заправленные «сам натворил, сам и выкручивайся», и топящее душу чувство вины. Не любил он объясняться, прям от «слушай, нужно поговорить» до «извини, я был так не прав, забудем?», и между этими забитыми фразами должно быть минут восемь монолога, как минимум. И стоя у здания полицейского участка, держа в руке стакан от кофе и сигарету, опустив солнцезащитные очки на кончик носа и разглядывая входящих и выходящих из огромных дверей копов, Коко мысленно репетирует свой монолог. Заявиться прямо в квартиру к Баджи Коконой не посмел, да и вдруг тот вообще переехал? Хаджиме даже навскидку не может прикинуть, сколько по времени они не общались и не делились повседневными делами. Потому, все заезженные дороги ведут в полицейский участок. Хаджиме готов без шуток расплакаться, только вот, не понимает, от чего. От негодования или ироничного смеха, потому что в две тысячи шестнадцатом он себе поклялся, что никогда больше сюда не вернется. А как итог: он сдался под холодным взглядом Инуи и вот — снова здесь. И пока Сейшу занимается обустройством в съемной квартире, Коконою было поручено решить вопрос с Кейске. Коко выбрасывает сигарету, поправляет волосы наспех, отпивает из стакана и, выдохнув, уверенно шагает ко входу. В участке не поменялось за эти почти четыре года ровно ничего. Даже цвет стен не изменился, но появились турникеты. Хаджиме прищурено оглядывает оградительные механизмы, и читает вежливо-разъяснительное «приложите пропуск». Пропуска у Коко, разумеется, нет. — Что-то произошло? — вежливо интересуется дежурный на посту. — Вам чем-то помочь? — Мне нужно пройти, — неуверенно говорит Хаджиме, указывая на дверь, которая раньше вела к лестнице. — В отдел убийств, да. Я там детективом был несколько лет назад, хочу проведать старых друзей. Дежурный нахмуривается, подходя ближе к турникету, около которого в ожидании замер Коконой. Мужчина принюхивается и сразу слышит в воздухе терпкий запах спиртного. — Каким детективом? Иди отсюда, пока я тебе не помог, — на последних словах на его лице расползается улыбка. — Блять, годы идут, а здесь такие же имбецилы остаются, — беспородно бурчит Коконой, не боясь за свои слова нарваться. — Мне нужен комиссар. — Рёхей Хаяши? — Че? Нет, не Пеян, вообще-то комиссар в отделе… — Хаджиме хотел назвать имя, но его перебивает дежурный. — Должность комиссара в отделе убийств сейчас занимает Хаяши, ты бы хоть подготовился. Дежурный отходит, показывая, что разговор окончен, а Коко замирает, смотря ему вслед через темное стекло очков. Баджи уволился? Мужчина немного расстраивается и набегает на мысль: а что с Чифую? Он, помнится, хотел работать в западном отделе убийств. Видимо, это веский повод все-таки заявиться в гости к Кейске, надеясь, что он не сменил место жительства. — Можно тогда хотя бы с начальником отдела увидеться? Передайте, что это Коконой просит, он поймёт. Полицейский удручённо вздыхает, с жалостью глядя на мужчину с платиновыми волосами, и удаляется в кабинку дежурного. По телефону говорит недолго, выглядывает и одной из кнопок в кабинке разблокировывает турникет. — Проходи, — с неприкрытой неприязнью говорит он. Хаджиме от ехидства чуть на месте не подпрыгивает и, с явным чувством победителя, показывает сотруднику полиции средний палец. Коко довольствуется тем, что хотя бы Вакаса-сама его здесь помнит, да и узнать про Изану Курокаву можно было бы и у него, если правильно договориться. В общем зале сотрудников стало меньше, и это первое, что замечает Коко, медленно проходя по знакомой дороге к кабинету начальника. Второе — новые лица. «Новые, яркие и интересные лица», — исправляет предыдущие мысли Хаджиме, завидев двух одинаковых на лицо парней, но с разным цветом волос. Первый полицейский в отделе убийств с голубыми волосами, думает Коко, проходя мимо общего зала. Он здесь, наверное, в центре внимания. И в целом, кроме этого, в отделе ничего не поменялось. Хаджиме скользит взглядом по обстановке и останавливается на окне, выходящем из кабинета начальника в общий зал. Чуть не роняет уже немного измятый бумажный стаканчик, и приспускает очки ниже, будто бы это из-за них ему мерещится знакомая фигура брюнета с длинными волосами за рабочим столом главного. Баджи видит его тоже, и точно так же, как и Коконой, смотрит над оправой своих очков с толстыми прозрачными стёклами, растягиваясь в хитрой клыкастой улыбке. Хаджиме думает: зря с утра двести граммов виски в себя опрокинул, уже Баджи в форме главного мерещится. Коко замедляет шаг, поймав на себе светящийся взгляд карих глаз. Заинтересованный, радостный, и у мужчины пол под ногами мягким становится, Хаджиме надеется на месте провалиться, а Баджи смотрит, взгляд не отводит и улыбается во все тридцать два, будто бы на самом деле рад видеть, будто и не обижается совсем. Коко невыразимо тупит, очки снимает вовсе, открывая вид на, залёгшие под нижними веками, заметные тени. Это от недосыпа, но Сейшу уверяет, что от алкоголя, хотя эти вещи связаны неразрывно — но, стоп, сейчас не об этом думать надо. Вперемешку с этими мыслями, Хаджиме думает, что на самом деле очень глупо выглядит, что слишком необдуманно, наверное, было — прийти, словно ничего не было. Хаджиме боится серьёзных разговоров. А воздух в общем зале, да и во всем полицейском участке, и в блядском Токио, серьезными разговорами пропитан насквозь. Коко даже задыхается почти. Хаджиме боится серьёзных разговоров, поэтому ни шагу к кабинету начальника отдела убийств не делает, а взгляд Баджи сменяется с заинтересованного на настороженный. Бегая взглядом по пространству, Коко ловит резкое движение его руки, когда Кейске снимает очки и укладывает их на столе, и особенно сильно напрягается, когда Баджи поднимается с офисного кресла и твёрдым шагом идёт к выходу. И что сказать ему: " Привет, давно не виделись, я тут пропал на несколько лет, поболтаем? Вот неловко вышло, правда, че, как жизнь?" Коко думает, что если и нужно что-то сказать, он не сможет, просто потому, что дар речи его покинул, и быть может, ещё тогда, когда он Баджи увидел через долбанное окно без ставней, ведущее из кабинета в общий зал. Как только раздаётся слышимый скрип дверной ручки, взгляд чёрных глаз стремительно убегает куда-то в пол, потому что смотреть на Кейске не через стекло становится чем-то для Коконоя невозможным. — Долго будешь здесь стоять? — доносятся полузабытые звуки низкого тона, и Коко немного вздрагивает, восприняв обращение грубым и презрительным, но оттаивает мгновенно, когда следом за вопросом слышит вполне добродушный смешок. — Воздухом дышу, — отстранённо оправдывается он, а взгляд от пола так и не отводит. Воздухом дышит, да. Тем самым, с ароматом серьезного разговора и объяснений. — Идём уже, — Коко замечает, как по полу расширяется полосочка света из кабинета, показывая, что Баджи пригласительно открывает перед ним двери. И Хаджиме готов поклясться, что если бы он умел плакать, он бы расплакался прямо в этот момент, потому что Баджи… Чертов Баджи Кейске — не человек. Баджи Кейске — вечные тёплые объятия. Брюнет придерживает дверь, пропуская внутрь, наконец, оторвавшего от пола ноги, Коконоя. Хаджиме, с видом нашкодившего кота, не поднимая головы, проходит мимо него, и падает на стул у рабочего места. — Ты теперь начальник что ли? — угрюмо интересуется он, когда Кейске хлопает дверью и закрывает на соединяющем с залом окне жалюзи. — Как видишь, — с улыбкой разводит руками Баджи, возвращаясь на своё место. — А с Вакасой что сделал? — Его повысили, — смеётся брюнет. А Коконою не смешно почему-то совсем. Он стаканчик измятый неловкими движениями на стол ставит и очки надевает, чтобы похмельный взгляд скрыть. Или виноватый, или извиняющийся, не важно какой, но лишь бы темные стекла служили маленьким барьером от прямого зрительного контакта с карими глазами начальника отдела убийств. — Честно, не ожидал твою фамилию услышать от дежурного, — неуверенно начинает Кейске. — Ты чего вернулся-то? Случилось что? — Вообще-то…, — «вообще-то, да, Баджи, случилось, меня тут несколько раз, с большой периодичностью и в разных странах, чуть не грохнули, и всего-то», но вслух Коко это высказать не решается. Неправильно как-то. Вспомнить о друге только тогда, когда что-то случилось. Совесть за последние четыре дня уколола Коконоя чаще, чем Сейшу колет его капельницами с натрия хлоридом во время особо тяжелого похмелья. Но под взглядом, не осуждающим, не обиженным, а самым чистым на свете и добродушным, стыдливые уколы становятся больнее. — Вообще-то ничего, просто… Коко не знает, почему забыл, как правильно произносятся слова. Он косится нервным взглядом на бумажный стаканчик, и горло обжигает от желания сделать хотя бы маленький глоток коньяка, который он старательно налил туда утром вместо кофе. Кофе Коко, как бы, и не пьёт. — Да ладно, не объясняйся, — машет рукой Кейске, откидываясь на спинку стула вполне расслабленно. Ему, в отличие от Коконоя, стыдиться нечего. — Я понял, что ты телефон посеял, — говорит он и ловит на себе вопрошающий взгляд над темными линзами солнцезащитных очков. — Звонил как-то, а мне там ответила женщина, кажется, она говорила на французском. — Может, это я был, а ты просто не узнал, — пытается отшутиться Хаджиме. — Ты и французский язык? — Баджи не скрывает издевательского смеха. — А, то есть, женский голос тебя не смущает? — Нет, ну ты как бы… — Кейске пытается изъясниться вежливо, вычерчивая в воздухе ладонью круг, как бы намекая на внешний вид Хаджиме. — Волосы твои… — Не смей ничего говорить, — отрезает Коконой. Отрощенные и перекрашенные волосы были для него мерой вынужденной. Конспирации ради, во время очередного переезда, Коко решил изменить и внешний вид, в надежде, что это как-то сможет уберечь. И это, на самом деле, оберегало до июня две тысячи двадцатого года. Баджи затихает, наблюдая, как Коко всё-таки не сдерживается и щедро отпивает из кофейного стакана. А из размышлений о явных изменениях в поведении и во внешнем виде Коконоя, его вырывает открывшаяся дверь и появившийся в проходе сотрудник отдела. — Разрешите? — Кейске коротко кивает, заинтересованно переводя взгляд на вошедшего. — Там свидетель по вчерашнему случаю появился, в приёмной ждёт, что с ним делать? Детектива Мацуно на месте нет. Баджи нервно поглядывает на настенные часы, замечая, что сейчас только середина рабочего дня, и сухо отвечает: — К Тачибане обратись. Дверь за парнем закрывается с громким стуком, и Коко, у которого появилось сразу несколько волнующих вопросов, видит, что лицо Кейске заметно изменилось. Посерело как-то, обесцветилось, и не улыбается он больше, а учтиво поджимает губы и озадаченно поглядывает то на часы, то на календарь, висящий рядом. — Чифую детектив? — всё-таки спрашивает Хаджиме, надеясь, что поднятый вопрос оттянет время серьезного разговора. — Младший, — будто на автомате, кивает брюнет. — Ого, ты начальник, он подчиненный, — неловко улыбается Коко. — Круто, ты его прикрываешь перед другими операми, а он тебя, наверное, дома ждёт, идиллия. — Не прикрываю, — с тем же автоматизмом отвечает Баджи. — И он не ждёт. Мы не вместе. — Чего? — у Коконоя очки едва не сваливаются с носа. — Расстались, давно уже, не важно, — отмахивается Баджи и, наконец, отводит изучающий дату и время взгляд. Но Коко, всерьёз обескураженный этой новостью, будто его прерывающих речей не слышит, будто не замечает, что Кейске от темы пытается уйти. — Давно? «Семьсот восемьдесят три дня назад», — едва не вырывается у брюнета, но он вовремя сдерживается и пожимает плечами, устало выдыхая. — Не помню уже, — предвидя следующий вопрос, прерывает: — Характерами не сошлись. И Кейске, конечно же, врет, сам удивляется своей глупейшей отмазке. Возможно ли прожить полтора года вместе и вдруг характерами не сойтись? Баджи думает, что вряд ли, ведь причина была вовсе не в этом, причин было множество, как и разногласий. Или, скорее всего, недомолвок. Чифую, старавшийся всегда делать вид жизнерадостного и активного молодого человека, все равно, время от времени уходил в себя. Баджи до сих пор помнит его отстраненное и погрузившееся в раздумья лицо. Кейске замечал, но с расспросами не лез никогда, — от Мацуно добиваться чего-либо бесполезно. Это было ясно ещё в две тысячи шестнадцатом. А потом, когда Чифую закончил академию и Вакаса, тогда ещё бывший на должности начальника отдела, принял его детективом, невидимое ментальное расстояние стало увеличиваться в геометрической прогрессии. Чифую пропадал, и не только в самом себе. Чифую пропадал каждый четверг. И как же горько наблюдать, что он делает это до сих пор, даже спустя столько времени после разрыва. Баджи буквально прожигает взглядом одиннадцатое июня на календаре, понимая, что сегодня — тоже ёбаный четверг. В кипе с недомолвками, увертками от разговора и вполне бытовым ссорам, которые заканчивались тем, что парни просто переставали разговаривать на несколько часов, а затем вели себя, будто ничего не было, присутствовало ещё кое-что. Подозрения. Когда Чифую не был на связи практически весь день, каждую неделю в четверг, Баджи невольно начал ловить себя на подъедающих нутро мыслях. Любой бы не выдержал, Кейске оправдывает себя этим. Быть может, если они были бы близки так же, как в самом начале отношений, когда Чифую был ещё студентом, а Баджи наставником, к такому исходу бы не привело. И в первые пару месяцев Кейске бесполезно пытался вытянуть Мацуно на разговор, расспрашивая о немыслимо важных делах, от которых Чифую не может отвлечься, даже чтобы взять трубку (казалось бы, вещь элементарная). Но ответа не получил ни в одном из подобных диалогов, и позже сдался. Чифую изменился до неузнаваемости, стал недосягаемо гордым, особенно после раскрытия первых дел по работе. Получал большую похвалу от начальства и это, вероятно, делало ему кристаллическую честь. Чифую изменился, и Баджи в своих взглядах и реалиях изменился тоже. «Любой бы сдался», — вывод, ставший окончательным и в апрельский день превратившийся в точку. — Кейске, ты это… Извини, я не должен был с такими вопросами лезть, — вырывает его из воспоминаний голос Коконоя. — Да ладно, — хрипло отзывается Баджи. — Проехали. У вас-то как? Коко вмиг меняет выражение лица с виноватого, на такое полудовольное, будто только что съел несколько очень вкусных шоколадных конфет. Причём с видом таким, что эти самые конфеты есть ему было запрещено, а он их украл, и получил долгожданное желаемое. Хаджиме хитро взгляд уводит, пожимает одним плечом, и Кейске уже успевает подумать, что Коко тоже сейчас его оповестит расстраивающими новостями, ведь Баджи действительно огорчился бы, узнав, что у бывшего детектива и доктора так ничего и не сложилось. Но Коко без слов поднимает выше левую ладонь, демонстрируя на безымянном пальце кольцо. — Да ладно? — уже совершенно с другой интонацией, удивляется Баджи. Хаджиме не успевает даже кивнуть, как Кейске, не наигранно счастливый, быстро срывается с рабочего места и оказывается рядом с ним, поднимая его своей сильной хваткой и крепко обнимая. Коко хмыкает как-то слишком смущённо, и объяснять дальше ничего не хочет. — И не сказал даже, — отпустив его, Баджи не снимает с лица улыбки. — И на свадьбу не позвал, гад. — Так не было её, — оправдывается Хаджиме. — Устроим, обязательно, — кхекает Кейске. — У меня перерыв небольшой сейчас, пойдём, съедим чего-нибудь. Коко, наконец, рассматривает Кейске поближе за столько лет. Баджи и не изменился совсем. Видно, что после больницы оправился, снова покрупнел и окреп. И форма главного ему, кстати, непозволительно сильно подходит. Баджи жестом зовёт его из кабинета, а Хаджиме снова чувствует ту самую атмосферу уюта и комфорта, в которую погружался, находясь рядом с Кейске в прошлом. И извиняться за свою внезапную пропажу, как оказалось, не пришлось и похоже не придётся вовсе. Сейшу был прав — Баджи всё поймёт, даже без объяснений. Коко отходит подальше от двери, пока Баджи возится c замком, запирая дверь. Пытается погрузиться в забытую рабочую атмосферу. Расследования, улики, убийства, подозреваемые… Коко ни разу за три с половиной года не вспоминал обо всем об этом, но видимо, компания Кейске Баджи навевает ностальгию не только по старой тёплой дружбе. Пока брюнет не видит, Хаджиме проходится по небольшому коридорчику, где раньше находились кабинеты его и Наото, и прищурено оглядывает новую выгравированную табличку на своём старом: «Младший детектив. Мацуно Чифую». — Так, всё-таки почему ты вернулся? — зовёт Кейске, закончив со злосчастным замком. — Сейшу захотел, — Коко находит долю правды в этих словах и, развернувшись обратно от бывшего кабинета, отпивает из бумажного стакана алкоголь. — Просто так? — Хотел навестить Изану Курокаву. Вот, так просто, оказывается, было — взять и подобрать слова. Спасибо коньяку. Но Коконой все равно решает Баджи в причины возникновения такого желания у своего мужа не просвещать. Может быть, вообще не стоит оно того. — Изану? — хмурится Кейске, беря направление к выходу из отдела. — Ну… Того мужика, помнишь? Шестнадцатый год, организация… — Да помню, — забудешь такое, как же. Кейске смотрит на Хаджиме хмуро, и от его взгляда в руке Коконоя стакан сжимается ещё нервнее, чем обычно. — Он умер, — сухо выдаёт Баджи. — Давно, кажется. — Не понял, — мнётся Коко, останавливаясь на лестнице, Баджи спускается на несколько ступенек ниже до того, как замечает озадаченный вид друга. И кивает утвердительнее: — Слышал, что его нашли в камере мёртвым. Хаджиме кажется, что он резко оказывается один на белом фоне, как герой кинофильма, когда его щелчком кнопки выключили из жизни. И кто за всем этим стоит, если случаи всё же не случайны? А Сейшу что теперь сказать? Мужчина и не замечает, что одним большим глотком осушает содержимое стакана. — Ого, полюбил кофе? — фыркает Кейске, а Хаджиме отрицательно мотает головой, ещё не отойдя от услышанных новостей. — Это Реми Мартин. — Коньяк с утра? — смеётся Кейске, поднимаясь на пару ступенек выше и обнимая обомлевшего мужчину одной рукой за плечи. — Ну ты даёшь, Коконой, и знаешь, я по тебе скучал.