Фобос

Сейшу любит порядок. Быть может, это навеяно ему годами обучения в медицинском вузе, или работой в той же сфере, где все должно быть продезинфицированно, чисто, стерильно. Казалось бы, какая может быть стерильность в морге? Нет, там влажные уборки дезраствором, повышенного процентного содержания, производятся куда чаще, чем в каких-либо других отделениях больницы. От рабочей атмосферы Инуи слегка отвык, но в собственном доме (если часто изменяемое место жительства можно назвать домом) он все равно придерживается строгого порядка. Только вот, сейчас, в семь шестнадцать утра, Сейшу, стоя посреди гостиной, совмещенной с кухней, пристально оглядывает каждый десятый сантиметр окружающего пространства, но не на наличие беспорядка. Фужеры на местах, подвешены над барной стойкой строго ножками вверх. Снифтеры без следов от подушечек пальцев, блестят, стоят на барной стойке по центру, один к одному, не сдвинуты. Рюмки рядом, не тронуты тоже. Сейшу подходит ближе к уголку кухни, прислушиваясь к шороху из ванной комнаты, слыша, что кран с шумящей водой закрылся. Времени осталось мало. Он одним движением, но стараясь не шуметь дверцей с бутылочками, открывает мини бар. Пять, шесть, семь. Ровно семь. Как и вчера утром. Коко вернулся поздно вечером, Сейшу корит себя, что не дождался его с работы и заснул. Не видел, что Хаджиме вчера делал по приходу домой, не проконтролировал. — Я не пил вчера, не считай, — раздаётся строгий голос за спиной, и Сейшу дверцу маленького холодильника захлопывает резко от испуга. — Да я не… Я здесь не за этим, вообще, — Сейшу неловко улыбается уголком губ, потирая раскрытые ладони о карманы пижамных штанов. Чёрные глаза оглядывают его сверху вниз, пока их обладатель проходит мимо, огибая барную стойку, чтобы зацепить с кухонной тумбы оставленный там портсигар. — Зачем тогда? — Коконой отклоняется назад корпусом, выглядывая из-за Инуи на огромный циферблат в гостиной. — Пришёл выпить в половину восьмого утра? Щелчок металлической крышки портсигара. Между в меру тонких губ сжимается темно-шоколадный фильтр сигареты. — Не в квартире, — прищуривается Сейшу. — Я не собирался. Тему не переводи. Коко снова возвращается в коридор, оттуда уходит в спальню, и блондину остается только провожать его ровную походку взглядом. Сейшу остается в широком овальном проёме между коридором и кухней, облокотившись на стену и сложив руки на груди, говорит громко, чтобы Коконой из комнаты его услышал: — Да, я проверял, пил ты вчера или нет. Десятисекундное молчание. Из комнаты появляется Хаджиме, в расстёгнутой белой рубашке и узких брюках. На ходу затягивает ремень, так и не выпустив изо рта незажженную сигарету. — Это уже проблема, понимаешь? — Сейшу приходится снова обернуться к нему, обратно к кухонному гарнитуру, потому что Коко вновь оказывается за барной стойкой, по одной пуговице застегивая рубашку. — На пальцах посчитать можно, сколько раз я тебя видел трезвым за последние… — Сейшу задумывается, копаясь в памяти, и хмурится, не поверив собственным выводам: — За последние года два. Хаджиме искренне не понимает суть претензии. Заканчивает с пуговицами, оставив две верхние расстегнутыми. Закатывает рукава рубашки, обнажая жилистые предплечья с выпирающими венами. В карман отправляет портсигар, а зажигалку зажимает в руке. Поднимает на блондина уставший взгляд, и с тоном «ну хватит уже» выдыхает: — Виски передай. Все наставления о том, что алкоголь вредит здоровью, мозгу и всему прочему, что Сейшу переживает, и что ему, вообще-то, не особо приятно время от времени слышать запах перегара, что спит плохо, когда Хаджиме до утра задерживается в клубах или барах — все это было мелкими горошинками, ударившимися и отскочившими от стены коконоевского пофигизма. Потому, Сейшу обреченно вздыхает, передавая тяжёлую литровую бутылку с чёрной этикеткой. — Колой хотя бы разбавь, — только и остается сказать, но Коконою и здесь не до его советов. — Вкус портит, и газировку с утра пить вредно, — отмахивается он, заполняя половину снифтера тёмной янтарной жидкостью. — Я тебе плохое что-то делаю, когда пьян? Обижаю, там, может быть, или бью? — Нет, — честно отвечает Инуи. — В чем проблема тогда? — Коко вынимает изо рта сигарету, и залпом опрокидывает в себя стакан. Завтрак окончен. Выдыхает расслабленно. Обжигающий напиток оживляет. Сейшу морщится, наблюдая, как Коконой стакан ополаскивает под краном и возвращает на место. — У меня с пьяным тобой хреновые ассоциации, — бросает он и выходит из комнаты, надеясь, что Коко сам поймёт, какие. — Ну стой, иди ко мне, — глупо протягивает Хаджиме, сразу забыв про сигарету, оставленную на кухонной тумбе. Сейшу, вообще-то, не обидчивый. Он отходчивый. Может фыркнуть, рассердиться, но это всегда ненадолго. Особенно, если Коко замечает это сразу, догоняет, когда Инуи от разговора спасается бегством в другую комнату, и обнимает со спины, прижимаясь губами между лопаток. Как сейчас. Крепко и близко, настолько, что тепло его тела пробирается куда-то внутрь Сейшу, под его холодную оболочку. Невозможно обижаться долго. Коко трется щекой о его плечо, словно кот, только не мурчит, а в воздухе Сейшу улавливает терпкий запах выпитого им виски. — Вечером поговорим, ладно? — тихо спрашивает Хаджиме, покрепче обнимая его талию руками. — Я подумаю, — бурчит он в ответ. — Иди уже, помощник младшего детектива, опоздаешь на работу. Такси вызвать тебе, или ты на метро вместе с начальником? Хватка рук на талии ослабевает. Плохая вышла шутка, но Хаджиме оценил, потому что, будь кто-то другой на его месте, он бы тоже не упускал возможности подколоть по этому поводу. — На машине, купил вчера, поэтому и задержался — с документами возился. Коко отходит, забирая с крючка шкафа-прихожей связку с пультом сигнализации и одним ключом. Но Сейшу слышал в его словах совсем другое, что Хаджиме купил не машину, а ещё одну причину для волнения. В сумме слагаемых скорости, алкоголя и Коконоя, вряд ли может получиться хороший исход. Любить Хаджиме Коконоя — сидеть на пороховой бочке и играть со спичками, надеясь, что ни одна искорка от тонкой деревянной палочки не упадёт вниз, туда, где немного просыпался порох. Сейшу с огнём играет умело, как он думает, но все же, Коко иногда подкидывает ему новые переживания. Пусть поцелуи с привкусом алкоголя и напоминают Сейшу о прошлом, о том времени, о той однокомнатной квартире, бесконечной грубости и мраке, но между ними уже все далеко по-другому. Коко внимательнее, чутче. В тяжелые моменты он больше не прыскает ядом, и когда злится — не выражает агрессии, разве что, во время поцелуя прижимается крепко и грубо. Инуи любил Хаджиме и тогда, в худшее их время. Сейшу, вообще, не помнит за собой периодов жизни, в которые он его не любил. Кажется, так было всегда. Поэтому его страхи и переживания такие же, как и у Коко, только возведённые в квадрат. — Хорошего дня тебе, Коко, — парирует Хаджиме, замерев у входной двери. — Спасибо, и тебе хорошего дня, Сейшу. Люблю тебя. И я тоже тебя люблю, родной. Сейшу выходит из мыслей, слабо улыбнувшись, еле слышно произнося смущенное «ну прекрати». — Всё, давай, поцелуй меня и я поеду. Инуи голову слегка опускает, и плетётся не спеша к мужчине, раскрывшему для объятий руки. «И вот, как на него злиться?»

***

Отдел убийств.

Чифую сегодня утром раздражён на особенном уровне. Волосы взъерошены, взгляд рассерженный, нервный. Обычно уровень злости варьировался в диапазоне между «вали из моего кабинета, Кавата», «отъебитесь все», адресованное всем остальным следователям из общего зала, и «мне не нужны ваши наставления об обработке показаний, прочитайте их другим», брошенное старшему детективу Тачибане Наото. Доходило даже до «я не собираюсь таскать ваших курсантов с собой на вызов, блять, занимайтесь с ними сами, это ваша работа», что Чифую говорил прямо в растерянные глаза нового комиссара Пеяна, забывая о том, что сам был точно таким же никому не нужным курсантом несколько лет назад. Должен быть какой-то предел, какая-то полоса «стоп», но Мацуно её не видит, у него вообще с правилами дорожного движения плохо, прав у него нет. Тормозов тоже. Про тормоза уже додумала Сенджу. — Ты ненормальный, что ли? — хлопает глазами девушка. Чифую думает, что он действительно ненормальный. На следователей из других отделов он ещё никогда не повышал голос. — Я здесь Хаджиме-сана жду, вообще-то, — цокает Сенджу и отворачивается, отходя на несколько шагов дальше по коридору, пока Чифую ключом открывает входную дверь в свой кабинет. — Мы с ним сегодня поедем к Харучиё. — С чего ты взяла? — фыркает Мацуно. — Ты вообще в отделе краж. — Это не повод меня прогонять, — «тем более, так грубо», — хочется добавить ей, но Акаши умалчивает, проскальзывая вслед за младшим детективом в кабинет. — Хаджиме-сан вчера сказал: «Съездим туда завтра», и он имел ввиду меня. Действительно, у Сенджу даже ночь выдалась бессонной. Примерно до часу она пыталась дозвониться до брата, чтобы предупредить о завтрашнем визите. Потом выбирала, в чем пойти. Утюжила рабочую форму, затем передумала, решила поехать в платье, будто бы не по работе, а на свидание. С третьей попытки отмела все варианты и выбрала строгий классический костюм с приталенным пиджачком. Но уже под утро результата не было ни в чем: до брата не дозвонилась и наряд не подобрала. Поэтому, сегодня утром Сенджу без прически, но с наспех подведёнными глазами, в обычной светло-голубой рубашке и джинсах с высокой талией. Собой она недовольна, а тут ещё и Чифую хамит, и Коконой опаздывает. Ужасное утро. — Жди тогда в коридоре, это мой кабинет, во-первых, — начинает Мацуно, вытаскивая рабочие бумаги из сейфа на стол. — Во-вторых, я все равно поеду с вами, дело ведь моё. Акаши растягивает розовые пухлые губы в хитрой улыбке, сложив руки на груди: — Кабинет детектива Коконоя, и дело тоже его. Он уже больше сделал, чем ты. — Ставлю на Сенджу, — раздаётся веселый голос бывшего старшего детектива от двери, что заставляет настойчивую Сенджу и хмурого Чифую обернуться в сторону звука. — Без обид, Кейске. Баджи Кейске очень идёт форма главного. Настолько подходит, что Чифую нет никакого дела до ехидно улыбающегося Коконоя, и удовлетворённой выигранным спором Сенджу. Аккуратный чёрный пиджак расстегнут, галстук завязан строго, желто-красные погоны с тремя серебряными звёздами, едва видны из-за рассыпавшихся по плечам чёрных прядей волос. Чифую смотрит так, будто бы никогда до этого не видел Баджи-сана таким. Безусловно, в форме начальника отдела он видел его уже сотни раз, но именно таким — с леденящим, безразличным взглядом, в расслабленной позе, с просунутыми в карманы руками — никогда. Чифую успокаивается сразу, но сильнее напрягается. И даже на время не слушает, что там говорит Коконой брюнету, потому что смотрит на Кейске неотрывно, а карие глаза изредка бросают на него взгляды в ответ. Такие же холодные, равнодушные взгляды. Мацуно становится не по себе. Внутри будто надвое делится. Хочется, чтобы Баджи-сан смотрел дольше, но с нежностью, как раньше, и в то же самое время — чтобы не смотрел вообще, потому что под его взглядом Чифую покрывается ледяной корочкой, невидимой, но ощутимой настолько, что мурашки пробегают, благо никто их не замечает, только он сам чувствует. Пока Чифую душой мечется от одного к другому, и наконец, отводит взгляд, чужой на себе тем не менее чувствуя. Коконой перестаёт рассказывать Кейске о том, что сегодня они будут связываться с отделом наркоконтроля, и просит, чтобы Баджи сделал что-то по своей линии: предупредил их начальство, попросил подготовить документы, или что-то ещё, Мацуно, к сожалению, не слушал совсем. — Мацуно, отчёты со вчерашними версиями жду до десяти, — доносится до него низкий голос начальника отдела, сопровождаемый тяжелым стальным взглядом. Чифую оживает мгновенно, быстро кивнув в ответ. От того, что Кейске называет его по фамилии, становится ещё холоднее. А чего ты хотел, Чифую? На что рассчитывал? О словах Коконоя Чифую задумался сразу, но настоящая их суть, под руку с пониманием, пришли к нему только сейчас. Хотя наставляющие предупреждения и попытка поделиться жизненным опытом, чтобы Мацуно смог избежать самых неприятных последствий своей самостоятельности и гордости, были и не нужны. Чифую опоздал. Чифую уже остался один. Кейске уходит из кабинета, больше на него и не посмотрев. Следом уходит Сенджу, самодовольно и победно задрав нос. Своего она добилась: Чифую, по-видимому, остается в отделе, а она едет с Коконоем. С каждым вышедшим из помещения человеком, Чифую замечает, что кабинет пустеет. Действительно, пустеет. Странно, но раньше, находясь здесь в полном одиночестве, Мацуно пустоты в его стенах не замечал. А теперь она сжимается, кажется, стены в это мгновение ожили и начали двигаться, постепенно сужая пространство вокруг младшего детектива. Ушли почти все. Остался Эдвард. И Коконой. Хаджиме зачем-то оглядывается на дверь, ждёт, пока та закроется за Сенджу. Чифую ждёт этого тоже. — Хотел тебе подсказать кое-что… — задумчиво тянет Коко, пробегаясь прищуренными черными глазами по стеллажу с бумагами, стоящему у двери. — О, ну вот же, ты их даже не переставил. Он берет большую картонную папку на завязках, на первый взгляд напоминающую коробку. Роется в ней, что-то неразборчиво бурча, а Чифую чувствует, что ему категорически не хочется, чтобы и Хаджиме сейчас ушёл, хоть его компания и не самая желанная. Пусть пороется подольше, пусть вообще не найдет то, что он ищет, лишь бы остался и просто немного посидел, даже молча, Чифую даже разрешит ему покурить здесь. — Когда будешь описывать найденную наркоту, эту бумажку тоже нужно будет заполнить, — к сожалению, Коко находит то, что искал. — И указать точный вес не забудь, это важно. — Спасибо, — тихо благодарит Мацуно, принимая из его рук пустой шаблон документа. — Ого, Чифую, меняешься на глазах, — по-доброму улыбается Хаджиме. — Видимо, что-то до тебя дошло. Мацуно коротко кивает, наблюдая за Хаджиме, который с рабочего стола забирает все двенадцать нераскрытых дел. Не понимает, что Коко своей подсказкой проверял его на усвоение урока, ожидая новых отказов и хамства, но результатом и реакцией остался доволен. — Дошло, — в тон ему, поддакивает Чифую. Тихо, расстроенно, но с выраженной иронией в голосе. — Только мне нечего бояться, я уже один. — Тебе так кажется, — не отрываясь от своего занятия, перепроверяя, не забыл ли чего, исправляет Хаджиме. — По-твоему, я тут с твоей работой вожусь и в подчинении у тебя сижу из-за счастливой жизни? Чифую настораживается, он точно помнит, что помощником Коконоя назначил Баджи-сан. — Напряги мозг и подумай. Меня о помощи попросил Кейске. — Я почти догадался, — соглашается Мацуно. — Только зачем? Коко едва удерживается, чтобы страдальчески не закатить глаза, потому что: кто вообще Чифую на должность детектива назначил, с его-то логикой? Но внешне не выражает своего негодования, прекрасно понимая, что стоит делу дойти до взаимоотношений между людьми, тем более, если завязываются они на чувствах и конфликтах в прошлом, человек тупеет мгновенно. На собственный склад ума Хаджиме не жаловался никогда, наоборот, был в способностях уверен и мог ими похвастаться, но… Было у него одно исключение, в отношении которого дедукция подводила, и которое сейчас мирно сидит в их общей квартире, вероятно, начищая до блеска мебель и посуду. — Ему не всё равно, — пожимает плечом Хаджиме, заменяя этой простой фразой километровое объяснение поступков Баджи. — Ты грузишься с делом уже почти год, Кейске это видит и помогает, только не напрямую. Мацуно слушает молча, не показывая реакции, но внутри от услышанного холодеет сильнее, чем от взгляда Кейске. — Вообще, он тебе во многом жизнь в отделе облегчает. Взять хотя бы твои манеры. Был бы сейчас начальником Вакаса, ты бы вылетел после первого же опоздания или конфликта, а Баджи на это глаза закрывает, и не потому, что ты ценный сотрудник. А потому, что это просто ты. Коко замолкает на несколько секунд, полностью разделяя с Чифую его внутреннее напряжение, что получается само по себе, делать этого Хаджиме не желает совершенно. Будто бы переживает заново остроугольные прелести осознания того, что продолжительное время вытворял полный бред, не понимая будущих последствий. Ему знакомо чувство слепого безразличия к человеку, который даже через силу и внутреннюю боль, старается быть рядом. — На твоём месте, я бы поблагодарил его, как минимум, — с неприятной горечью подсказывает Коконой. — А в идеале, вообще, перестал бы заниматься херней, и взялся бы за ум. — Ты мне советы даёшь что ли? — кажется, Чифую эмоционально дёргается на чужую благородную помощь уже по привычке. — Я бы ни слова тебе не сказал, если бы от твоих закидонов не зависело состояние Баджи, — прыскает Хаджиме, дёрнувшись в ответ и направившись к выходу, потому что сказать ему больше нечего, да и не особо хочется. — И перестань со мной на «ты», мы не друзья, а то, что Кейске по глупости поставил меня в подчинение, не даёт тебе право со мной так разговаривать. Хаджиме уходит тоже. Стены, с налипшей на них, неприятной пустотой, сужаются втрое быстрее, и Чифую обреченно прикрывает глаза, представляя себя в другом месте, в других обстоятельствах, но не в собственном кабинете, и вообще, может быть, не в отделе. Был бы на его месте кто-то другой, и если бы он стал свидетелем того, как Коконой говорит те же самые слова кому-то ещё, то наверняка счёл бы их толковыми. Поддержал бы даже. Но, воспринимая все на себя, он так не думает. От таких советов ещё тяжелее, кажется, Мацуно просто в углу. Коко не сказал ничего сложного, ничего сверхъестественного и неисполнимого, но Чифую даже представить себе реализацию услышанного не может. Чифую может сказать честно, что прямо не замечал к себе особого отношения от Кейске. Наоборот, считал, что тот к нему излишне придирается и спрашивает с него вдвое больше, чем с остальных сотрудников отдела. Не замечал, не хотел замечать, не думал уделять этому внимание — это просто оправдание перед самим собой за слепоту и глупость. Мацуно понимает прекрасно. Кейске всегда был, есть и, вероятно, будет рядом. Не физически, не на соседнем стуле, не на расстоянии протянутой руки. Он может переехать в другой город, в другую страну, но всегда найдёт способ позаботиться о Чифую издалека. Как Мацуно раньше этого не понял?

***

Высказывание Сейшу о хреновых ассоциациях вылетело из головы сразу же, как только Коконой покинул квартиру. Оно осталось ещё одной сухой горошинкой, отскочившей от стены. Винить Хаджиме здесь трудно: голова забита, к сожалению, совершенно не тем. В ней только дело, трупы, отдел по борьбе с наркотиками, какой-то неизвестный, третий нарисовавшийся Акаши. Коко перенапрягается. В просторном коридоре отдела наркоконтроля толпа людей в одинаковой форме. Светло-голубые рубашки, чёрные жилеты. У Хаджиме в глазах рябит от этого. Сенджу ведёт его за собой, выглядит так, будто точно знает куда идти, хорошо ориентируется в поворотах, небольших переходах, помещениях. Здание полицейского управления во много раз больше западного полицейского участка. — Хаджиме-сан, — зовёт девушка, на ходу поворачиваясь к мужчине вполоборота. — Может, вы поговорите с начальником отдела и возьмёте меня работать к себе? Надежда в ее больших зелёных глазах бессмертна. — И кем ты хочешь быть? — флегматично хмыкает Хаджиме, сворачивая на очередном повороте и покрепче прижимая стопку с бумагами к себе. — Помощницей помощника младшего детектива? — То есть, вы согласны? — не обратив внимание на колкости, Сенджу весело хихикает, снова повернувшись лицом вперёд, и едва не врезавшись в проходящего мимо человека. — Я этого не говорил. Ещё один поворот. Не отдел, а долбанный лабиринт. Сенджу точно была здесь не один раз. — Пришли, — радует она, указывая худой ручкой на широкую дверь без таблички. Не постучав, девушка толкает дверь, проходя внутрь и оглядываясь. В кабинете никого. Коко проходит следом, думая, что вообще-то нехорошо заявляться на чужое рабочее место без хозяина. Ему самому бы точно не понравилось. Её брат, по всей видимости, в кабинете работает один. В кабинете только один рабочий стол, и всего пара стульев. Никаких удобств, значит, хозяин кабинета здесь особо никогда не задерживается. Да и единственный шкаф почти пуст, без бумаг, без папок. На столе только монитор компьютера и цветок с широкими толстыми листьями в невзрачном белом горшке. Коко думает, что Харучиё, наверное, такой же, как и его кабинет. Угрюмый, тусклый и неинтересный. — Он вообще знает, что мы придём? — неуверенно интересуется Хаджиме, укладывая принесённые документы на столе, рядом с цветочным горшком. — Я не дозвонилась ему, отправила смс, — суетливо отвечает девушка. — Подождите немного, я поищу его. Сенджу быстро удаляется обратно в коридор, оставив дверь открытой, Хаджиме только и остается наблюдать, как Акаши быстро растворяется в однообразной толпе. Коко снова оглядывается вокруг, не находя в интерьере кабинета ничего, что могло бы рассказать о человеке, работающем здесь. Абсолютно голые стены, полупустые полки, идеально убранный рабочий стол. Единственная интересная здесь вещь — цветок. Хаджиме помнит свою старую квартиру. Баджи называл её «больничной». Светлые стены, практически не было мебели, только самая необходимая. Пара стаканов, несколько тарелок. Коко даже не помнит, включал ли он холодильник вообще. Было пусто в душе, и ровно так же пусто вокруг. Может, у этого Харучиё похожие проблемы? Хаджиме хмыкает своим мыслям, кончиком указательного пальца проводя по широкому листу зелёного растения. — Мне он тоже нравится, — со смешком доносится из-за спины, и следом громко хлопает дверь, от чего Хаджиме едва заметно вздрагивает. Непонимающим взглядом Коконой провожает высокого мужчину, идущего к рабочему столу. Хозяина кабинета он представлял себе не таким. Он ожидал увидеть ссутуленного, худощавого парнишку, в такой же безвкусной форме, как и у всех сотрудников отдела наркоконтроля. Возможно, темноволосого, как Такеоми, и зеленоглазого, как Сенджу. Но Харучиё Акаши на своих родственников не похож даже отдаленно. Он вообще ни на кого не похож, но у Хаджиме складывается мимолетное впечатление, что он уже где-то с ним встречался. Мысли эти отметаются сразу же, потому что светло-розовые волосы и выразительные шрамы в уголках рта Коко бы запомнил точно. — Кто нравится? — немного потупив, спрашивает Хаджиме. — Фикус. Глазами Харучиё все же похож на Сенджу, только блестят они у него как-то особенно, по-змеиному. Харучиё улыбается, немного прикрывая веки. Расслабленно так. Шрамы на уголках рта некрасиво морщатся. — Меня Хаджиме зовут, — протянув руку, представляется, и когда Акаши приветливо её пожимает, он добавляет: — Можно просто Коко. — Харучиё, — скопировав его тон, но с нотками ехидства, говорит Акаши. — Можно просто Санзу. — Почему «Санзу»? — не расцепляя рук, прищуривается Хаджиме. — Почему «Коко» ? — Харучиё будто бы играет, выглядит настолько умиротворенным, что невероятно напрягает. Ненормальный, честное слово. — Потому что Коконой. Слишком приветливый, слишком улыбчивый, слишком странный. Многовато таких «слишком» встаёт рядом с образом Санзу. Рука его сжимается на ладони Коконоя сильнее, что заставляет Хаджиме вернуться из размышлений и буквально вырваться из чужой хватки. Харучиё смотрит на него так, и ведёт себя так, будто ни капли не удивлён увидеть в своём кабинете незнакомого человека. Это настораживает тоже. Оба отвлекаются на открывшуюся дверь, и на ворвавшуюся внутрь кабинета Сенджу. — Вы уже познакомились? — сходу спрашивает она, прикрывая дверь и поправляя волосы. — Я тебе звонила, кстати, Хару, почему не отвечал? Мы по делу приехали, нам нужны данные, ну, хотя бы поискать, посмотреть и… — Тише, — брезгливо сморщив нос, перебивает Харучиё, растягивая шипящий звук. Точно змея, Коко подмечает во второй раз. — Вечно ты тараторишь. Санзу неторопливо поправляет воротник своего темно-лилового пиджака, пока Хаджиме не понимает, как он смог так эффективно воздействовать на говорливую сестру, ведь она действительно замолчала, будто загипнотизировано наблюдая за его движениями. — Послушаем лучше Коко, — улыбается он, хитро блеснув глазами. — Что за дело? — Дела, — исправляет Хаджиме, пододвигая по столу стопку бумаг ближе к Санзу. — Мы из западного отдела убийств. Здесь двенадцать трупов, и выяснилось, что у них были проблемы с наркотиками. Можем проверить, не было ли у них связи по вашей части? — Зачем? — без нот заинтересованности, скорее, просто так, спрашивает Харучиё. — Нужно же выяснить, какая между ними связь, попробуем отсюда. Санзу поджимает губы, саркастически-удивлённо мыча. Снова издевается, в каждом его мельчайшем действии Коко замечает насмешливость. — Получали ли они товар от одного дилера, я тебе точно не скажу, — Харучиё общается с ним, будто с ребёнком. Подходит к единственному шкафу в кабинете и открывает верхнюю дверцу. — Но мы поищем, конечно, — Коко ожидает, что сейчас Санзу достанет какую-нибудь нереально огромную коробку документов, в которой найдутся ответы на все вопросы. Но нет. В руках у Харучиё появляется бутылка с тёмной жидкостью. Коньяк. — Выпьем только. — Я за рулём, — вежливо отказывается Коконой, пока ещё не доверяя новому знакомому. — Да ладно, Коко, — мурчит Санзу, оставив бутылку на столе, и доставая два стакана. — Сенджу может помочь тебе с машиной, или вызовем тебе такси. Девушка хмурится тоже, хоть поведение брата и кажется ей привычным, но сегодня Харучиё ведёт себя как никогда странно. — За знакомство и сотрудничество, — продолжает Санзу, выкручивая деревянную пробку из горлышка. — И работать так будет приятнее, правда ведь?

***

Отдел убийств.

«Ему не все равно». «…Видит и помогает, но не напрямую». «…Баджи на это всё глаза закрывает». «…Потому, что это просто ты». Как бы Чифую не старался, но голос Коконоя из головы прогнать не получается никаким образом. В открытый файл на компьютере строчки отчёта ложатся медленно. Настолько, что к двенадцати дня Мацуно едва успевает закончить, хотя должен был ещё к десяти. Тошно становится от того, что придётся снова увидеться с Баджи-саном, и снова столкнуться с его равнодушным взглядом. Черт. За эти четыре часа Мацуно думал об этом взгляде так много, что из памяти стёрлись какие-либо другие эмоции, выражаемые карими глазами. Кажется, будто Кейске смотрел так всегда. Кажется, что Чифую заслуживает только такого взгляда. Щелчок, ещё щелчок, документ выводится на печать, и освободившейся рукой Чифую сразу же берет телефон. Другие взгляды были, однозначно были, нельзя в этом сомневаться. Галерея. Архив. Фото. Ищет в старых чатах, во вложениях, когда-то отправленных друзьям, в сохранённых в избранном. По картинкам убегает в прошлое. Восемнадцатый год, дальше, ниже, семнадцатый. Снимки, от которых становится тепло. Фотографии, сделанные в кухне, в старой квартире Кейске. Чифую тогда думал, что уже все потеряно, но глядя на это фото, ругает себя за такие мысли. Новый год, кажется. Потому что сам Чифую на экране телефона в теплом свитере, по-привычному хмурый и чем-то недовольный. А Кейске рядом. Держит зажигалку у бенгальской свечи в руке Чифую, и Мацуно вспоминает, почему в тот момент был хмурым: огонёк не мог разжечься, потому что Манджиро, друг Кейске, случайно пролил на свечи сок. Но Баджи абсолютно не печалили мокрые бенгальские огни, и что они не загорятся под куранты. Он на них даже не смотрел. Он смотрел на Чифую. Мацуно даже через фотографию может прочитать в его глазах нежность и любовь. Не тысяча слов, не бесконечные признания. Взгляд. «Какого хрена я делаю?», — мысленно спрашивает Чифую у себя и сворачивает вкладки с фотографиями. «Почему я веду себя по-идиотски» или «зачем я все это вспоминаю и смотрю»? Как правильно расшифровать внутренний вопрос Мацуно не знает. Чифую вспоминает про отчёт. На автомате, совершенно ни о чем не задумываясь, потому что мыслями остается в тех тёплых воспоминаниях, забирает распечатанные документы, даже не скрепив и не оформив. Выходит из кабинета, находясь далеко отсюда, где-то в тех вечерах, которые они с Кейске проводили вдвоем. В тех ночах, в которых Баджи-сан, после продолжительного молчания между ними отношения не выяснял, просто ложился рядом, обнимал и прижимал к себе уже полусонного. Костяшки пальцев несколько раз стучат по деревянной поверхности двери. Ручка. Скрип. — Баджи-сан, разрешите? Кейске на рабочем месте. Кивает, автоматически снимая очки, и Чифую зачем-то вспоминает, как они выбирали ему самые первые, перебирая десятки оправ, и что никак не получалось найти подходящие. Они делали это вдвоем. Тогда они были вместе. — Я принёс отчёт. Чифую подходит ближе, протягивая документы начальнику, и зацепляется взглядом за его руки. Это странно. Так странно понимать, что когда-то без препятствий мог брать эти руки в свои. Греть замёрзшие пальцы в широких ладонях на морозе, или просто прижать их к своим щекам. Они ведь всё ещё те же самые. Это по-прежнему те руки, которые обнимали крепко; которые могли гладить, успокаивать; которые дарили столько тепла и ласки. Глубокий вздох, неожиданно ставший комком в горле. Чифую сглатывает, а в груди у него что-то дрожит и тревожит. — Чего стоишь-то? — без эмоций спрашивает Баджи, оторвавшись от беглого чтения. — Иди. Как и говорил Коконой, Кейске не ругает за опоздание со сдачей документов, не придирается, что их оформление неверно. Баджи вообще никаких эмоций не показывает. Он не рассержен, не недоволен исполнительностью обязанностей младшего детектива, вернее, их неисполнительностью. С совершенно равнодушным выражением лица смотрит последние страницы. Чифую кажется, что он даже не вникает в суть написанного. Да и сам Мацуно сейчас ни во что не вникает тоже. Просто наблюдает, как до дрожи знакомые ладони документы откладывают в сторону и сцепляются друг с другом в замок, устраиваясь на столе. — Я опоздал, — тихо говорит Чифую. — И там бред полный написан. Ничего не скажете за это? — А ты хочешь, чтобы я что-то сказал? Очевидно же, что Чифую этого хочет и ждёт. Иногда Кейске кажется, что Мацуно специально испытывает его терпение. Будто бы ему нравится, как хмурятся густые чёрные брови, и взгляд вспыхивает настолько, что им можно плавить металл. Поэтому Баджи больше такой реакции не даёт. Эмоций с последними событиями и так остается мало, тратить их на рабочие пустяки он не желает, поэтому ограничивается безразличным хмыком. — Можете на меня накричать, ну, как на следователей, — Чифую горит от стыда за глупости, которые несёт сейчас, но не останавливается. — Это просьба? Чифую, точно провинившийся котёнок, взглядом убегает в сторону, неловко пожимая плечом. Баджи давно привык к его твердости и настойчивости, к самоуверенным фразам и поведению, и сейчас, грубо говоря, в замешательстве. Мацуно издевается над ним. — Может, поставить тебе дежурство? — вслух рассуждает Кейске. — Поставьте. — Два, — на проверку добавляет брюнет. — Можно и два, — снова соглашается Чифую, совсем не задумываясь, сколько работы сейчас взваливает на себя. Добровольно. Сам просит. Не понимает, что делает, и чувствует себя придавленным к полу. По кусочкам не собраться. — Тогда четыре, в неделю, — продолжает Кейске, чем и привлекает к себе внимание Мацуно. Чифую наконец-то смелее, и привычный твёрдый взгляд поднимает на него молниеносно. И сталкивается с чужим. Тёплым. Не как на фотографии, но Кейске улыбается. Развеселила ли его обреченность и безотказность младшего детектива? Чифую не догадывается даже. Главное, что Кейске улыбается. Ему. Не кому-то другому. Их в кабинете двое. — Ладно, — прикрыв глаза, кивает Кейске. — Я не буду ставить тебе дежурство, и кричать на тебя тоже. Кажется, Баджи все еще держит зажигалку, только не в реальности. Кажется, Баджи может разжечь даже полностью промокшие бенгальские огни. Те, что у Чифую не в руках, внутри. — Я же заслужил, — неловко настаивает Чифую, потому что смелости на банальное «спасибо» не хватает, и не хочется выдавать, что на это его подтолкнул Хаджиме. — Мне виднее, чего ты заслуживаешь. Кейске вдруг обращает внимание на наручные часы, мысленно подмечая что-то для себя, поднимается со стула, и наспех, подцепив со стола резинку, завязывает волосы в хвост. Чифую даже эти движения знакомы. Баджи из ящика достаёт небольшую папку, и быстро направляется к двери. — У меня собрание, — Кейске держит открытую дверь за ручку, оставаясь внутри кабинета и ожидая, пока Чифую его покинет. — И в отличие от тебя, у меня нет привычки опаздывать. Мацуно так долго тянул время, чтобы не видеться с Кейске и не показываться ему на глаза, но теперь чуть ли до слез не хочет с ним прощаться. Медленно плетётся до двери, замирая рядом с мужчиной, и снова ловит себя на странных мыслях. Баджи, как и раньше, выше и крупнее, ничего не меняется внешне, казалось бы. Жизненная несправедливость, которую Чифую устроил себе сам. Раньше он мог всё. Обнять, когда захочется, прикасаться, прижиматься. Он мог делать это хоть каждую минуту, Кейске такое нравилось тоже. И внешне снова ничего не меняется — они стоят рядом, близко. Только вот, делать всё, что захочется, Чифую теперь не может. У Чифую больше нет права прикасаться и обнимать. — Ты в порядке? — слегка обеспокоившись, Кейске наклоняется к нему, но Чифую взгляда не поднимает. О каком порядке идёт речь? В голове и груди словно вакуум, ничего живого, а учащенным пульсом в венах бьется только одно желание. — Можно я вас обниму? — еле разборчиво, почти не слышно. — Что? Баджи выпрямляется, не поверив своему слуху. Но нет, ему точно не послышалось, а если это и так, то Кейске очень разочаруется, потому что от такой простой просьбы на секунду прекратилось дыхание. — Можно вас обнять? — чуть громче повторяет Мацуно и сомнений никаких не остается. Дверь плавно отталкивается назад и закрывается с характерным щелчком. Черт с ним, с собранием. Конечно можно, Чифую. Тебе можно всё.