Фобос

Ночь с шестнадцатого на семнадцатое июня.

flora cash — You’re Somebody Else

Час тридцать семь. Звук поворота ключа в замке слышится ровно в это время. Неприятно думать о том, что с течением времени ничего не меняется. Замкнутый круг, где от начала, сверху, все в тёмных красках, колючее и ранящее, чуть ниже светлеет и не приносит огорчений, но как бы красиво все не было в середине и в конце, вектор следования в кругу всегда возвращается в начало. В то же самое, гребаное начало. Коко и в юношестве часто употреблял, Инуи этого забыть не сможет, как бы не старался. Каким образом Хаджиме тогда вышел из многолетнего запоя, Сейшу не знает, но после их встречи и воссоединения, ему хотелось верить, что такое больше не повторится. Хаджиме ведь подавал именно такие надежды, вёл себя по-другому, делал их по-настоящему счастливыми, в конце концов. Сейшу, кажется, уже устал разочаровываться. Он не торопится выходить в прихожую, слыша тихую неразборчивую брань голосом мужа, и попытки закрыть за собой дверь. Слышит звук ключей, падающих на пол, и замирает на выходе из гостиной в коридор, в темноте наблюдая за осевшим на корточках Хаджиме. Щелчок выключателя. Прихожая ярко освещается, и Коконою с ужасной силой свет бьет по глазам. — Ёб твою… — резко слышится от него, и одной рукой, до конца садясь на пол, прямо на пороге, он накрывает глаза, а во второй держит белый горшок с большим цветком. — Что не так? — строго спрашивает Сейшу, сложив руки на груди. Волосы у Хаджиме растрепаны, и глаза он потирает с детской неловкостью, словно плачущий ребёнок. — Я ослеп… — тянет он, поднимая на Сейшу пьяный взгляд и растягивая губы в широкой улыбке. — Ослеп от твоей красоты, любимый. — Ужас какой, — устало выдыхает Инуи, накрывая лоб рукой. Хаджиме старательно поднимает горшок с цветком двумя руками, торжественно протягивая его блондину. — Это тебе, mon bébé. Сейшу страдальчески глубоко вздыхает. Думает, что во время регистрации стоило было давать клятву не о горе и радости, а о опьянении и похмелье. Цветок Инуи убирает в сторону, опускаясь на пол, рядом с Хаджиме. Шнурки на кедах власти Коко не поддаются. Сейшу помогает. В горе и радости же. — Где ты успел так напиться? — С Санзу, — простодушно отвечает Хаджиме, будто бы Сейшу тоже с ним знаком. — Классный мужик, кстати, но странный. Сейшу дёргает бровью, тихо заключая услышанное простым «ясно». — Но ты не волнуйся, все нормально, он знает, что, ну… — Коко выдерживает странную паузу, уставившись куда-то в сторону, пока Инуи его вдумчивое лицо изучает взглядом из серии «удиви меня». — Что мой горшок только для твоего фикуса. — Надеюсь, ему ты объяснил по-другому, — кривится Инуи, помогая Коконою подняться на ноги. Того хоть и пошатывает, но стоит он крепко, точно не упадёт. Сейшу забирает с пола растение, оставляет его на комоде в прихожей. Коко делает короткий шажок, и еще один, проверяя сохранились ли опорно-двигательные навыки. В глазах всё расплывается, кружится, Хаджиме не воспринимает привычное аккуратное лицо Сейшу рассерженным. Не помнит, что утром обещал ему поговорить после возвращения домой. Да что там… Коко свою фамилию сейчас едва выговорит по слогам, и то, если вспомнит. Хаджиме утыкается лбом в плечо блондину, позволяя Сейшу услышать стойкий запах спиртного. — Любишь меня? — как-то умоляюще спрашивает он, от прежней игривости на осталось ничего, она словно растворилась. — Трезвого. — Отлично, — с сарказмом прыскает Коко, снова резко меняясь в настроении. Отлипает от чужого плеча и направляется в спальню, пошатываясь с каждым шагом. — Значит, дай мне выспаться, потом пообщаешься с любимым человеком. — Хаджиме, не туда. Коконой останавливается на входе в спальню, обернувшись к Сейшу, с немым вопросом в изогнутых бровях. — В гостиную, — Инуи взглядом указывает ему направление, не произнося вслух, что сегодня им лучше поспать раздельно. Хаджиме не выглядит удивленным такому решению. Улыбается. Фальшиво, наигранно, Сейшу жутко от этой улыбки. На ходу Коко расстегивает пуговицы на рубашке, просто оттягивая её ткань за противоположные края, из-за чего пластиковые маленькие кругляшки поддаются давлению и вылетают из петель. Рубашка падает на спинку дивана, и Коко присаживается на неё тоже, с задней стороны. — Простите, Monsieur, — Хаджиме прижимает ладонь к левой стороне обнаженной груди и слегка наклоняется корпусом вперёд. — Не смею тревожить Ваши покои. Язвительной усмешкой закончив монолог, в котором сарказма было больше, чем слов, Коко отталкивается от пола ногами, видимо, задумав таким образом эффектно перепрыгнуть через спинку дивана, не глядя куда. Перебарщивает с силой. Сейшу морщится болезненно, наблюдая за ним из прихожей, когда до него доносится сначала скрип от трения кожаной обивки дивана с обнаженной спиной Коконоя, а затем глухой удар тела об пол. Допиваться до такой стадии беспомощности — что-то новое в практике. Не может самостоятельно развязать шнурки, не может лечь на диван, не упав. Как он добрался до дома вообще? Сейшу ещё несколько минут всматривается в темноту гостиной, свет из прихожей комнаты доходит туда неярко. Никакого шума, Хаджиме, лёжа на полу, признаков жизни никаких не подает. Сегодняшняя ночь остается горьким привкусом на языке, Инуи просто выворачивает от всего этого. Было бы это небольшим камешком, попавшимся на пути их семейного счастья, Сейшу, может быть, не обратил бы на него внимания, пнув его в сторону и продолжив идти дальше. Но это — уже не камешек. Целый булыжник. Сейшу чувствует себя обречено. Сейшу устал запинаться о камни. Несколько туров из одной комнаты в другую, и в квартире полностью гаснет свет, ориентироваться в пространстве помогает полумрак светлых июньских ночей. Подушка с их общей кровати, запасной мягкий плед. Сейшу скидывает их на диван, присаживаясь там же. Коко в позе эмбриона на полу, не шевелится. Дышит, что самое главное. Сейшу отводит от него взгляд на окно, откинувшись на спинку дивана, нервно водит кончиками пальцев по гладкому материалу подушки. — Коко, я устал. Может быть, сейчас не время жаловаться на жизнь, момент не тот, но Хаджиме что-то согласно мычит внизу, и Сейшу воспринимает это, как немое «от чего?». — Я привык, что ты все время рядом, и мы вместе дома. Теперь ты постоянно где-то, на телефон не всегда отвечаешь, — в груди необъяснимо тяжело, Сейшу трудно даются слова. — Не хочу показаться жалким, но мне одиноко, Хаджиме. Это правда, Сейшу за эту неделю изучил каждый сантиметр квартиры. Иногда, он даёт онлайн-консультации пациентам на медицинском форуме. Получает деньги, и это, в принципе, единственное его отвлекающее занятие, помимо изучения новой врачебной литературы. Виртуальное общение с пациентами, разбор их заболеваний, рекомендации… Это бывает интересно. Например, сегодня был любопытный случай, но о нем нет смысла рассказывать. Будет ли сейчас Хаджиме слушать, как прошёл его день? Выслушать сможет, только не поймёт, для него монологи блондина в таком опьянении — просто белый шум. — Я не понимаю, чего тебе не хватает? — Сейшу продолжает, но только потому, что завтра или потом вряд ли захочет об этом говорить. — Я ведь всегда здесь. Твои проблемы — наши проблемы. Я всегда готов тебе помочь. Ну… Я давно об этом говорил. Сейшу говорил такое, когда им было ещё по восемнадцать. Только тогда Коко ничего не понял, вряд ли поймёт и сейчас, у Инуи уже надежд на это не осталось. — Старые обиды я давно отпустил, но, Коко… — с отчаянием выдыхает он, досадно улыбнувшись в темноту. — Картина та же самая, почти. В комнате нависает молчание, сквозь которое отчётливо слышно сбитое хриплое дыхание Коконоя. — Ты ведь не спишь. Почему молчишь? Коко действительно не спит. Даже глаза не закрывает, но это незаметно, он лежит спиной к Сейшу. Слушает каждое слово, воспринимая на пьяный разум, и ему тоже становится тяжело, не меньше, чем самому Инуи. Осознание придавливает ещё сильнее, и у Коко внутри все смешивается. Тошнит. От самого себя и от кровавого привкуса во рту. — Яжык прикушил, — с трудом выговаривает Хаджиме, не поворачиваясь. Глубокий вдох. Сейшу задерживает воздух в груди, прикусив губу изнутри и дёрнув бровями. Его хотя бы слышали. Просто слышали. Этого достаточно. Он отталкивает подушку к противоположному подлокотнику дивана. Осторожно встаёт, помогая Хаджиме подняться с пола и улечься без подобных падений. Разговаривать он больше не хочет. Ничего не хочет. Коко взгляд на него не поднимает, даже не пытается разглядеть его в темноте и больше ничего не говорит. Сейшу и не надо. — Спокойной ночи, Хаджиме, — вполголоса говорит он, натягивая плед на оголенные плечи мужчины. — Я всё равно тебя люблю. И тебе спокойной ночи, Сейшу. Только вряд ли ты сможешь заснуть. Будешь до рассвета изучать гладь потолка, слушая ритмичное сопение из глубины квартиры, которое перебивается лишь собственными мыслями, с картинками прошлого. Будешь сравнивать воспоминания с настоящим, выясняя настолько ли все плохо, или ты просто накручиваешь. Может, у тебя получится успокоиться и списать все на обстоятельства, ты здесь не при чем, Коконой не злится на тебя, и не срывается на тебе, как в прошлом. Всё не так, Сейшу, всё хорошо. Успокоиться получится к утру. Но уснуть — нет. Не получится. Как в соседнем районе Токио не получается и у Чифую, сидящего на открытом балконе своей квартиры. Рядом Эдвард, покорно уложил голову на его колено. В руке, между пальцами, дотлевающая сигарета, про которую Чифую забывает временами. А на дисплее телефона фотографии, вызывающие ностальгическую улыбку. Только они согревают прохладной ночью, и Мацуно, кажется, изучил все имеющиеся снимки. Изучил и вспомнил. Чифую не спит тоже, и подобно Сейшу, который с грустью думает о том времени, когда у них с Хаджиме было все стабильно и хорошо, Мацуно думает об объятиях в кабинете главного. Их было мало. Аккуратные длинные пальчики быстро маневрируют между приложениями в смартфоне, неожиданно для самого Чифую открывая чат с контактом, записанным «Баджи-сан». Мацуно думает написать банальное «доброй ночи», или что-нибудь ещё, потому что очень хочется вновь напомнить о себе и получить внимание в ответ. Только вряд ли Кейске в половину третьего ночи прочтёт его сообщение, а если увидит утром, то уже не ответит. Чифую отметает эту идею, перебивая её крепкой затяжкой никотином. Потому что это глупо. Потому что он не знает, что в квартире Кейске, в кухне, сегодня ночью горит свет, и что Баджи не спит тоже. Мысли мешают. Мысли такие же, как в голове у Чифую.

***

Семнадцатое июня. Полдень.

Санзу знает, как устроен мир. Знает все хитрые ходы, чтобы в любой ситуации выйти из воды сухим. Так было с детства. Были подростковые и юношеские проблемы, были ссоры со старшим братом, который все время настраивал Харучиё на правильный путь. Правильный по словам самого Такеоми, Санзу его мировоззрение не воспринимал. Но противиться упорному наставлению не смог, как и младшая сестра, и в свои двадцать три года стал выпускником полицейской академии. Харучиё вывел для себя простую вещь: когда жизнь не оставляет выбора, надо адаптироваться. И Харучиё научился этому настолько, что теперь жизнь адаптируется под него. — Санзу! Харучиё отвлекается от рассматривания кроны широколиственного низкого дерева, растущего на обочине дороги около небольшого частного дома, от двери которого быстрыми шагами к нему приближается один из членов опергруппы отдела наркоконтроля. Его подчиненный. — Он не открывает, что делать? — Ломайте, — безразлично отвечает Харучиё, шарясь ладонью в кармане брюк. Пока несколько мужчин в форме принимаются к выполнению поставленной задачи, Санзу потирает между пальцами небольшую деревянную коробочку. Гладкая, приятная на ощупь. Отточенным движением большого пальца открывает крышечку, внутри себя рассуждая, какой выбрать цвет. Зеленый? Белый? Красный? Ему больше нравится красный. Харучиё осторожно берет пальцами красную таблетку, медленно укладывая её на язык. Так же неторопливо прикрываются большие желто-зелёные глаза, и лицо со шрамами у рта поднимается к небу. Санзу расслабляется. Даже характерные звуки громких ударов по железной двери не тревожат покой, Харучиё ловит их ритм, еле заметно дергая плечом. Ещё один удар. Следующий погромче. Дверь вылетает с петель. Коробочка отправлена на своё место, в карман. Таблетка хрустит под давлением зубов, сжимающихся от резкого прилива злости. И в глазах больше умиротворения нет, появляется гневный блеск. Харучиё отводит одну руку в сторону, зная, что один из подчиненных поймёт его жест. В ладони чувствуется холодная сталь автомата. Твёрдыми шагами, зажав рукоять оружия между локтем и рёбрами, Санзу идёт вперёд. Знает, как устроен мир. Знает, что людьми правит страх. Подчиненные опера расходятся в стороны, пропуская Харучиё вперёд. В дом он заходит первым. Снова меняясь в настроении. Замирает в длинном коридоре, вслушиваясь в звенящую тишину жилища. Ему нравится, когда его боятся. Медленные, расслабленные шаги в такт сопровождаются стуком согнутого указательного пальца по деревянным поверхностям стен. — Выходи, — громко шипит Санзу, следом плавно переходя на шёпот, повторяя одно и тоже: — Выходи, выходи… Санзу зовёт, ожидая определённого человека, который обязан выйти ему навстречу, но взгляд опущен вниз. Слева слышится слабый быстрый топот ног. Харучиё замирает у соответствующего дверного проема, под его пальцами давно нет гладкой стены, но он все равно продолжает стучать по воздуху, поддаваясь ритмам в собственном разуме. Санзу, вообще, очень любит музыку. Он плавно поворачивается корпусом к источнику топота, расплываясь в маниакальной улыбке. Ребёнок. Девочка. На вид лет шесть. Большие испуганные глаза с пеленой слез, Харучиё едва не мурчит от удовольствия. — Подойди ко мне, — тихо просит он, присаживаясь на корточки, и слишком дружелюбно подзывает медленными движениями левой руки, в правой по-прежнему держа автомат. Под влиянием поглощающего страха ребёнок слушается, на дрожащих ногах подходя к нему ближе. — Ещё, — шёпотом добавляет Харучиё, и слёзы в глазах девочки не удерживаются, но плачет она без шума. В гнетущей тишине сотрудники опергруппы, неподвижно стоящие в проёме входной двери, наблюдают, как Санзу заботливо и бережно поправляет темно-русые растрепанные волосы девочки, хвалит её за смелость. Улыбка на его лице скачет, уголки губ дёргаются, то сморщивая шрамы сильнее, то разглаживая. Он осторожно поднимает девочку одной рукой, усаживая на своём предплечье, и сам поднимается в полный рост. — Где твой отец? Девочка не отвечает, вытирая мокрые щечки крошечными ладонями, но Санзу это не расстраивает. — Папа играет в прятки, — с улыбкой подмечает он. — Поищем его вместе? Мужчина снова медленными шагами измеряет пространство чужого дома, оставляя эхо от твёрдой подошвы дорогих лакированных туфель. Замирает у одной из закрытых дверей в другую комнату, и обращается к девочке: «Он прячется здесь?». Будто бы ребёнок что-то может прояснить. Харучиё резко пинает ногой фанерную дверь, от чего та распахивается, открывая виду небольшую спальню. К сожалению, пустую. Девочку пугают его резкие шумные движения. Она дрожит, цепляясь худыми ручками за его плечи, сжимая в ладошках плотную ткань темно-лилового пиджака. Подобным образом Харучиё открывает и осматривает комнату у противоположной стены, снова никого не находя, и когда подходит к последней закрытой двери — той, что по центру коридора, на другом конце от входной — девочка громко всхлипывает, давая ему знак и повод для широкой улыбки. Сильному удару ноги дверь не поддаётся. Заперта. — Закрой ушки, — вежливо просит он девочку. Делает шаг назад, сгибая правую руку и выставляя дуло оружия вперёд. Дом оглушает автоматная очередь и звонкий детский крик. Санзу никогда не сомневается в эффективности своих методов, никогда не сомневается в себе и своём деле. Санзу слушает голос разума, и музыку в своей голове. Ему нравится фортепиано, его мелодичное звучание, музыка Шопена, и когда он получает желаемое. Ему не нравится скрипка, он не любит Никколо Паганини, и ненавидит, когда его в чем-то обманывают. Пахнет щепками и порохом. Харучиё проходит в слегка задымлённую ванную комнату с маленьким окошком под потолком. Здесь тускло, он стоит прямо, лицом к противоположной стене, по-прежнему держа чужого ребёнка на руках, но даже так, боковым зрением замечает трясущееся тело, зажавшееся между боковой стенкой ванны и унитазом. Думает, что там ему и место. — Скажи, я похож на ебаного пекаря? — у мужчины, сидящего на полу, в ушах звенит от выстрелов, но чёткий, разборчивый голос Санзу он слышит будто бы в собственной голове. — Отпусти ребёнка, — схватившись за борт ванны, он немного привстает, страх придавливает его к полу, не давая подняться окончательно. Санзу его игнорирует. — Я похож на пекаря? — снова спрашивает Харучиё, теперь громче, и получив резкое, такое же громкое «нет», продолжает с улыбкой: — Тогда зачем вместо товара, который я оставлял на сохранение, ты отправил мне килограмм муки? Все движения у Харучиё плавные, он похож на хищника, наблюдающего за добычей из кустов. На хищника, который всегда готов к нападению, который не сводит пристального взгляда с жертвы и знает точно, в какой именно момент вцепиться в её тело острыми зубами. Санзу отпускает ребёнка на пол, позволив девочке сразу же ринуться к отцу. Присаживается на борт ванной, поставив рукоять пистолета на кафельную плитку у ног, нервно стучит короткими ногтями по гладкому железному корпусу автомата. Его изучающий взгляд теперь не отрывается от дула, из которого минутами ранее вылетело около десяти патронов. — Я не люблю, когда меня разочаровывают, — с тоном школьника, рассказывающего о том, что он на завтрак предпочитает овсяную кашу, а не рисовую, жалуется Санзу. — И не люблю ждать. А ты заставляешь меня делать всё это. Как мне поступить? Он переводит на своего должника полный замешательства взгляд. — Убить тебя сейчас и оставить девчонку сиротой? — Санзу приподнимает светло-розовые выразительные брови, и качает головой. — Я не хочу. Не люблю делать то, чего не хочу. — Я все верну, честно. Санзу чувствует, как расслабляются и немеют руки, и ужасно чешется нос. Он трёт лицо нечувствительными ладонями и очень хочет послушать музыку прямо сейчас. — Сегодня после обеда я занят, завтра у меня планы на работе, в выходные я буду у родителей… — вслух рассуждает Харучиё, бурча в ладони, прижатые к лицу. — Двадцать второго. Ты вернёшь мне всё двадцать второго числа. Он не слушает ответ, ему не интересно. Санзу чувствует, что расстроен, в груди всё пространство заполняется темно-синей тоской, необъяснимой грустью, желанием спрятаться в укромном месте. В голове новые любимые мелодии, Харучиё покидает чужой дом, отстукивая согнутыми пальцами по воздуху мотив, изредка попадая по стенам и путаясь в ритме.

***

Отдел убийств.

Кажется, вчера Чифую был смелее. Смелость его объясняется эмоциональным порывом, тоской по прошлому и прочим личным желаниям, пояснений к которым Мацуно не находит, даже перед самим собой. Чифую уснул ближе к пяти часам утра, проснулся около девяти из-за обеспокоенного Эдварда, тянущего край его лёгкого одеяла зубами. Чифую всегда обнимает одеяло руками во сне, подкладывает под голову, так удобнее, а пёс его комфорт утром прямо нарушил, но проснулся Мацуно совсем не от этого. И до сих пор, прямиком до полудня, между перерывами от рассматривания дел, Чифую себя не понимает. Почему в полудреме пролепетал: «Ещё пять минут, Баджи-сан, пожалуйста»? Никто, кроме его самого, ответить на этот вопрос не сможет. О том, что снова опоздал на работу, младший детектив не переживает. Есть вещи, о которых ему хочется думать активнее. Да и в таких случаях, он сам знает, что должен сделать, поэтому, не выжидая указаний, аккуратно выводит иероглифы на белом листе. Что на этот раз писать в объяснительной? Эдвард здоров, как всегда, в принципе. Умными глазами смотрит на младшего детектива, пока тот ломает голову. «Я опоздал на два с половиной часа, потому что проспал. Проспал из-за того, что поздно лёг. Поздно лёг, потому что думал о вас до утра, а потом вы мне ещё и приснились», — нет, такую объяснительную Кейске точно не примет. Зато правдиво. Зато не придётся придумывать Эдварду кучу несуществующих болезней. — Ты знаешь, что никто, кроме тебя, не пишет Баджи-сану объяснительные? — осторожно замечает Соя, стараясь не перебить сосредоточенность младшего детектива. — Может не стоит? На глаза лишний раз попадёшься, дежурство влепит. Чифую фыркает, дергая правым плечом, через которое Соя заглядывает на текст объяснительной. Отмахивается. Хочется ему попасться на глаза, а Кейске не вызывает сегодня, словно нарочно. — Да пусть несёт, тут так душевно написано, — смеётся Нахоя, стоящий с левой стороны от Чифую. Иногда Мацуно невольно ассоциирует своих друзей с ангелом и демоном, сидящих на его плечах. Соя вечно осторожничает, желает доброго. Нахоя, в свою очередь, поддерживает любую бесшабашную идею, поддакивая на её исполнение сильнее. Он, конечно же, тоже желает Чифую только хорошего, но если суждено случиться неудаче, он не расстроится, ободрительно посмеётся. Чифую думает, что сейчас из всех присутствующих в кабинете, он, вероятнее всего, последовал бы совету Эдварда, а не провокациям Нахои и предупреждениям Сои. Можно послушать Нахою, наверное. Почему нет? Баджи-сан все равно не сделает никакого выговора, не накричит. Баджи ничего не сделает. Чифую в этом уверен. Он оставляет обоих братьев наедине с Эдвардом, выходит из кабинета, прихватив с собой исписанный листочек. Из коридорчика, ведущего к общему залу, видно несколько мужчин, столпившихся у кабинета Баджи-сана. Чифую подходит ближе, не спеша, зачем-то расстёгивая две верхние пуговицы на светло-серой рубашке, и распрямляет плечи, немного дёрнув ими, чтобы портупея села аккуратнее. Среди четверых полицейский Баджи-сана узнает первым, после него — Вакасу. Чифую его ещё помнит. Имауши не меняется совсем, теперь занимает не последнюю должность в прокуратуре, но по-прежнему выглядит моложе самого Мацуно. Сколько ему на самом деле? Лет сорок? Шестьдесят? Фантазия Чифую из-за волнения сейчас может добежать и до сотни, лучше об этом не думать. Издалека видно, что Кейске с ними вежлив, улыбается по-доброму, кивает на их реплики, и у Мацуно в районе рёбер что-то тяжелое падает и вниз тянет. «К Вакасе ты ещё не ревновал, придурок», — фыркает он сам на себя. — Добрый день, Мацуно, — обращается к нему Кейске, когда Чифую подходит ещё на несколько метров ближе, и становится заметно, что направляется именно к кабинету. — Где Коконой? Чифую останавливается, наклоняется не особо низко, в знак приветствия всем присутствующим. «Я ему почти любовную оду написал, а он первым делом спрашивает про Коконоя», — на самом деле, становится обидно. — Не могу знать, Баджи-сан, — на что Кейске неудовлетворённо поджимает губы. — Возьмите, пожалуйста. Баджи листок из его рук принимает с интересом, пробегаясь глазами по тексту. Мацуно словно в замедленной съемке наблюдает, как его взгляд меняется с заинтригованного на тёплый, живой, и губы трогает лёгкая улыбка. — В прочем, я не удивлён, — отвлекает их обоих голос Вакасы. — Он какой был, таким и остался. То ночует в отделе, то не появляется. Имауши, как и раньше, о Коконое отзывается строго, и не всегда приятными словами, но по его уставшим глазам можно прочитать тоскливые ноты, когда он смотрит в сторону кабинета, принадлежавшего раньше старшему детективу. — Дай знать, когда он появится, Кейске, давно я его не видел. Внимание Чифую почему-то концентрируется на воспоминаниях о том времени, когда Вакаса был начальником отдела. Порядки у него были свои, устроено все было по-другому. Стоя рядом с Баджи-саном, он наблюдает, как Имауши и ещё двое неизвестных мужчин неторопливо покидают общий зал, о чём-то разговаривая между собой, и заметно вздрагивает, когда чувствует на талии тёплую руку, легко приобнимающую его. — Значит, сегодня ты опоздал из-за меня? Разве, так можно? Чифую нервно озирается по сторонам, позабыв, что они не вместе, и такие жесты между начальником и подчиненным никак неприемлемы. Наверное, все из-за Вакасы, из-за ностальгии по старым временам, и даже сейчас Чифую чувствует себя курсантом, глупо краснеющим от того, что Баджи-сан обнял его при всех. — Да, похоже, что из-за вас, — упрямо соглашается он, все же отлепив ладонь Кейске от себя. Вроде никто не заметил. Баджи улыбается уголком губ, снова переводя взгляд к листу, принесённому младшим детективом. — Могу дать тебе выходной, выспишься наконец. — Требую совместный, — вопреки смущению, заявляет Чифую, а улыбка Кейске становится теплее и шире.

***

Квартира Хаджиме и Сейшу.

В вертикальном положении все гораздо хуже. Тяжелее воспринимается мир, тяжелее прикрывать и открывать веки заново. Внутри черепной коробки что-то скребёт, в висках пульс бьет крошечными молоточками быстро, шумно. Коко кутается в плед, совершенно не задаваясь вопросами, почему он в гостиной, почему в одних брюках, и почему в квартире так тихо, если за окном во всю светит солнце. Кажется, уже день. Хаджиме не знает сколько времени на самом деле, у него просто такое предчувствие, потому что по ощущениям он спал неимоверно долго. Вставать придётся в любом случае. Хочется пить. О нет, Хаджиме не стоит думать о какой-либо другой жидкости, кроме воды. К горлу сразу же подступает тошнота. Он укутывается в плед с головой, осторожно поднимаясь с дивана, медленно, будто бы тело его хрустальное, при любом резком движении треснет и расколется. Добирается до ванной комнаты, пьёт прямо из-под крана, скидывает на пол плед и брюки. Горячая вода сильно расслабляет, Коко снова прикрывает припухшие глаза, опираясь лбом на стеклянную стену душевой кабины. Все тело болит, и в голове так пусто, что не хочется ни о чем думать, не хочется ее ничем забивать. — Сейшу! — громко зовёт он и морщится от своего же крика, моментально забывая, зачем ему вообще так резко понадобился Инуи. Наверное, нужна болеутоляющая таблетка, хотя Хаджиме уже не уверен. Душ, шампунь, от резкого запаха которого ещё сильнее болит голова. Мягкое большое полотенце с крючка. Коко уже закончил, а Сейшу так и не пришёл. Сейшу, Сейшу, Сейшу… В прихожей, включает свет. Смотрит строго, помогает развязать шнурки. Какие-то бредовые картинки приходят в голову. На влажном теле прохладный воздух чувствуется вдвое неприятнее. Инуи любит, когда холодно, всегда оставляет кондиционер, включенным на низких температурах. Коко вновь закутывается в тот же плед, думая, что Сейшу скорее всего замёрз под своим чертовым кондиционером, поэтому и не отзывается. Выходит в прихожую и замирает, нахмурившись, когда натыкается взглядом на белый горшок. Фикус. Санзу. Отдел наркоконтроля. Это Хаджиме помнит хорошо. Помнит, что они с Харучиё вместе искали совпадение в базах, помнит, что расстроился, когда нашлось всего одно — самый последний случай. Ещё в голову возвращаются воспоминания, что фикус отдал ему, как раз-таки, Санзу, посоветовав подарить его мужу. — Инупи? — Хаджиме ещё раз заглядывает в гостиную, думая, что в таком полусонном состоянии мог его и не заметить. Попутно ищет глазами портсигар, но находит рубашку, и вместе с этим прогоняет в голове моменты, как он её снимал, и почему конкретно здесь. «Картина та же самая», — он слышит спокойный ровный голос у себя внутри, и вдруг что-то щёлкает. Словно бы бьет током. Словно у Коко случается дежавю. Было такое когда-то. Картина, и в правду, та же самая. Хаджиме быстро перемещается в спальню. Здесь пусто, он уже догадался. Вряд ли Инуи прячется в гардеробной, но Коко заглядывает туда тоже, для достоверности. И на балконе пусто. Хаджиме взбодрился буквально за секунду, за одно мгновение, когда понял, что Сейшу дома нет. Как всегда, молча. И Хаджиме точно знает, что в своих мыслях сейчас прав. Он вспомнил каждое слово, которое Сейшу говорил сегодня ночью. Цепляет с пола свой телефон, нелепо ударяясь коленом о стеклянный столик, стоящий на пути, потому что под ноги не смотрит, набирает номер мужа, быстро натягивая на себя первую попавшуюся одежду из шкафа. Гудки долго ждать не заставляют — вибрация чужого телефона слышится здесь же, в спальне. — Да чтоб тебя, Инупи, — отчаянно выдыхает Хаджиме, а его испуганный взгляд становится потухшим. Что дальше делать? Что делал Хаджиме, когда такое уже случалось? Он берет себя в руки, снова выбегая в прихожую, проверяет на месте ли ключи, и хочется свернуться в клубок, остаться на этом самом месте, никогда больше не показываться никому на глаза. Ключи на полке, там, где Сейшу оставляет их всегда. Сквозь самоуничтожающие мысли, бьющиеся в голове, Хаджиме слышит мелодию звонка своего телефона. Трубку берет автоматически. — Коко, ты как там? Я тебя потерял сегодня, — Баджи. Хаджиме сразу узнает его голос, но почему-то разговаривать не хочется. — Меня не будет сегодня, и завтра тоже, наверное, — Коконой молчит несколько секунд, забирая с полки ключи, прошибающие его новой волной ассоциаций с прошлым. В трубке слышится встревоженное «случилось что-то?», и Коко отвечает прямо, голосом, пропитанным печалью, не веря самому себе: — От меня Сейшу ушёл.