Фобос

Семнадцатое июня.

Сейшу слышал о мании преследования только на лекциях по психологии в университете. Профессор рассказывал о клинической картине данного психического расстройства, подкрепляя фактами и описаниями из личного опыта, наблюдениями за пациентами и прочим. Сейшу учился на «отлично» и очень хорошо помнит, что страдающие таким подвидом шизофрении могут выскакивать из общественного транспорта на ходу только из-за того, что чувствуют на себе чужой пожирающий взгляд. Таким пациентам часто кажется, что каждый в толпе смотрит только на него, и никуда больше. Более того, взгляды на себе он чувствует, даже когда находится в полном одиночестве. Сейшу вспоминает о мании преследования сейчас, хотя сам ею никогда не страдал. Первый скользкий взгляд чувствует спиной, когда только подходит к продуктовому супермаркету. Ему и ранее доводилось замечать на себе любопытные взгляды в общественных местах — из-за шрама, разумеется. Но в этом случае иначе. Сейшу понимает, что в таких ситуациях лучше не оборачиваться и не выдавать себя. Да и, к тому же, изначально он мысленно заключил, что ему просто показалось. Внутри магазина в послеобеденное время слишком много людей. Каждый должен быть занят своими делами, в такие места обычно не ходят, чтобы просто поглазеть на других покупателей, но, по-видимому, нашёлся какой-то индивид. Сейшу сознательно долго стоит у стеклянной витрины, делая вид, что выбирает товар. Здесь, в холодном отделе магазина, очень удачное место, чтобы подождать, пока толпа вокруг рассосётся, и в помещении останется только он и человек, наблюдающий за ним. Даже если их останется несколько, Сейшу думает, что поймёт какой из них так внезапно нашёл его интересной личностью. Только время шло, толпа не расходилась, будто бы после обеда в среду всем им срочно понадобилась замороженная курица. Сколько времени Инуи здесь провёл, он оценить не может. Наручные часы не носит, а телефон остался в квартире. Сейшу решил, что он ему не за чем: Хаджиме дома, и когда Сейшу уходил, он ещё мирно спал. По ощущениям, Инуи здесь достаточно долго. Он подходит к кассе, все же озираясь по сторонам, но никого подозрительного не находит. Полноватые женщины в возрасте, с мужьями, с детьми. Подростки, забежавшие за парочкой сладостей. Ладно. Показалось. Может же так долго казаться? Наверное, он просто накручивает из-за бессонной ночи. Он останавливается недалеко от выхода из магазина, ожидая снова почувствовать на себе чужой взгляд, или, если посчастливится, заметить наблюдающего. Ждёт некоторое время, создавая непринужденный вид, шаркает носком белого кроссовка по асфальту, держа в одной руке бумажный пакет с продуктами. Никакого результата. Их с Хаджиме дом находится недалеко отсюда. Обогнуть парочку высоких зданий занимает минут десять, но Сейшу проходит это расстояние примерно за полчаса. Если он, все-таки, жертва преследователя, или маньяка, то какая-то неправильная. Нарочно медленно проходит мимо машин, чтобы в отражении их окон увидеть кого-то, идущего за ним следом. Задерживается у подъезда, затем ждёт внутри, и только потом поднимается на свой этаж, так никого и не дождавшись. Сегодня день странностей. Сейшу тихо подходит ко входной двери, замечая, что та приоткрыта. Точно помнит, что, уходя, запер её. Из глубины квартиры слышится громкий голос мужа. Коко, видимо, говорит по телефону, кому-то что-то эмоционально пытаясь объяснить. Инуи без лишних звуков проходит внутрь, улавливая фразы о собаках, кинологах, что-то про аэропорты и проверку списаний с банковских счетов. Хмурится. Примерно час назад Коконой валялся на диване лицом в подушку, а сейчас собирает какие-то абсолютно неуместные слова вместе. Белая горячка, не иначе. Оставив пакет в прихожей на комоде, рядом с фикусом, подаренным ему не так романтично, как хотелось бы, Сейшу захлопывает входную дверь. И Коко вдруг затихает тоже. У Хаджиме нервные волокна за это утро сворачиваются в узел уже раз седьмой или восьмой. Он спрыгивает с маленькой тумбочки на балконе, сдавленно произнося в трубку телефона: «Перезвоню». Баджи на том конце провода, скорее всего, изнервничался тоже. Коконой входит в кухню медленно, и застывает прямо на пороге, наблюдая, как Сейшу беззаботно выкладывает продукты из пакета в холодильник. — Привет, — бегло здоровается он, не заостряя внимания на Хаджиме, сосредоточившись на своём занятии и только. На Коконоя не смотрит, не видит того, что эмоции на его лице меняются с непередаваемой скоростью. Почти так же, как в берлинском аэропорту, когда Сейшу все-таки выбрал билет со звёздочкой. Сначала Хаджиме застывает в удивлении, но если в аэропорту он быстро кинулся сжимать блондина в объятьях, расцеловывая уставшее после полёта лицо на глазах у сотни прилетевших пассажиров, то сейчас почему-то облегченно смеётся. Будто в бреду. Потому что это — действительно бред. Как только Хаджиме мог подумать, что Сейшу ушёл? — Кейске, отбой. Он дома, всё… Всё хорошо, — сквозь короткие нервозные смешки выдыхает Коко в трубку, и Сейшу не понимает ещё сильнее, слыша из сотового низкий недовольный голос Баджи, заключающий: «Разбирайтесь в своих отношениях сами, без меня и поискового отряда как-нибудь». — Что происходит? — хлопнув дверцей холодильника, спрашивает Сейшу. Коко с каким-то невыразимым облегчением бросает телефон на диван, потирает лицо ладонями, устало, и с протяжным выдохом, плетётся к Сейшу. Инуи даже в глубине души не предполагает, какой эмоциональный всплеск случился у Хаджиме сегодня. Коконой по своей естественной природе слишком восприимчив к раздражителям, легко выходит на эмоции, и Сейшу к такому за несколько лет совместной жизни наконец привык. Только до этого момента ни разу после внутренней бури Коко не подходил и не обнимал так крепко, как сейчас. Инуи вдох полноценно сделать не может, а он не замечает, целует в ямочку между шеей и ключицей, укладывает подбородок на плече, и Сейшу даже как-то обреченно ладонями ударяет по его спине, без слов намекая перестать. — Коко?.. — с трудом из-за сложности вдоха зовёт Инуи, пытаясь прижавшегося Хаджиме от себя отлепить. — Что за порыв нежности? Нежностью назвать такое, конечно, сложно. Слишком грубые объятия, кажется, что Коко просто безумно хочет вжаться в тело блондина каждой клеточкой своего. Он не хочет объяснять, что надумал себе после пробуждения. Трудно признаваться, и Коконой, на самом деле, до сегодняшнего дня не понимал сам, что нечеловечески боится однажды Сейшу дома не застать, или что он однажды перестанет снимать трубку телефона. Способов пропасть много, но страх у Коко один. Он уже терял Инуи однажды, тогда не задумываясь, насколько тот ему нужен, и как это болезненно. Почти потерял во второй раз, и третьего бы не пережил точно. — Скучал, — Хаджиме немного расслабляется, вновь прижимаясь губами к коже на шее, согретой его же дыханием. — Ты ведь спал, — скептически возражает Сейшу, но улыбку не удерживает. — Во сне и соскучился, — ещё один мягкий поцелуй падает на бледную щеку. — Телефон с собой брать не думаешь, когда уходишь? — Я же быстро, туда и обратно, — планировалось, конечно, быстро, но затянулось. И Сейшу точно не сейчас упомянет, почему. Не стоит пока нагружать Коконоя этим. — А ключи тоже забыл? — Ты свои вчера на пороге бросил, я взял их. Ну конечно, конечно… Хаджиме не догадался сразу либо от шока, либо от испуга, или от похмелья, или потому, что просто не помнил, где вчера бросил свои. К слову, о потерянных вещах: портсигар Хаджиме так и не нашёл. Сейшу бережно убирает платиновые локоны волос, нависшие на расслаблено-спокойное лицо Хаджиме, заводя руку из-за его спины. Осадок от сегодняшней ночи остался крупными горькими хлопьями на душе, и на грудь сейчас давит не только тёплое тело Коконоя. Может быть, неправильно ставить чувства Хаджиме выше своих, но Сейшу не до правил и устоев, и никогда не было. Не придавая своим эмоциональным терзаниям должного значения, Сейшу плавно проводит ладонью по выпирающим позвонкам на спине мужчины, произносит вполголоса: — Я вижу, что тебя что-то тревожит, — короткий поцелуй в кончик тонкой вздернутой брови, Инуи придаёт тону серьёзности: — Рассказывай. Коко выпускает его из объятий, чёрными радужками нервозно изучая узоры на чёрном мраморе напольного покрытия кухни. Отходит на пару шагов назад, опираясь поясницей на барную стойку. Обнимает обеими руками теперь уже свой худой торс, создавая невидимую поддержку для самого себя. Вываливать все терзания, чувство вины и безумное желание исчезнуть из этого мира, просто из-за того, что ты снова в чем-то проебался? Именно это слово, другого Хаджиме внутри себя просто не находит. Какой смысл рассказывать всё это? Чтобы Сейшу, помимо одиночества, начал испытывать жалость? По-другому не назовёшь, потому что: «Мне просто показалось, что ты меня бросил в третий раз, прикинь? Вот шутка смешная». Коко прикусывает пирсинг в языке, хмыкая пробежавшим мыслям. Он не скажет этого вслух, никогда и ни под каким предлогом. — Все нормально, — отнекивается Коконой, инстинктивно дергая плечом, как делает всегда, когда нервничает. — Приболел просто, чувствую себя хреново. — Приболел? — переспрашивает Сейшу, подойдя ближе, и дотронувшись тыльной стороной ладони до его лба. — Кондиционер ебаный выключать иногда надо, — выходит как-то обиженно, и вызывает у Инуи трогательную улыбку. — Узнаю своего мужа. Никаких «мсье», или что ты там вчера на французском говорил? — улыбаясь, парирует Сейшу, добавляя немного сарказма. — Общаюсь с любимым человеком прямо. Коко не замечает, что, наверное, уже по привычке, огибает стойку и подрагивающей рукой тянется к дверце мини бара. Под негативно настроенным взглядом бирюзовых глаз, с коими сталкивается в эту же секунду, ладонь сжимает в кулак и резко отдёргивает, словно кончиками пальцев дотронулся до раскалённого железа. Виновато вглядывается в глаза Сейшу, отделенного от него барной стойкой из темного дерева, и ждёт, когда Инуи начнёт пересказывать все вчерашние слова. Только Сейшу молчит, в своей манере медленно сомкнув и разомкнув веки. Хаджиме просто терпеть этого не может — Сейшу многое умеет делать взглядом. Кричать, обижаться, выяснять отношения. Все бытовые моменты не проговаривает вслух, и вообще, как Коко заметил, Сейшу говорит только тогда, когда это нужно. Глаза его выражают гораздо больше. Хаджиме больше чем уверен, что Инуи не скажет ни слова о вчерашнем, не напомнит, не вернётся к той теме, хотя эта ситуация требует самого серьезного разговора. Их Коко тоже ненавидит, и сам начинать явно не станет. Можно ведь просто сделать вид, что не помнит? Ну, он был пьян, оправдание есть. — Тебе на работу не пора? — слышит спокойный вопрос от мужа, и замечает, что завис с вытянутой в сторону дверцы мини бара рукой. — Не пойду, — глухо отзывается он, пряча сжатые ладони в карманы брюк. — Хочу дома побыть. Сейшу прищуривается по-лисьи, и точно знает, что Хаджиме помнит каждое его словечко. И его поведение — «я ничего не знаю о твоих претензиях, просто сам вот так резко беру и исправляюсь» — не может не вызывать улыбку. — С чего бы? — Инуи в ожидании складывает руки на груди, вопросами подводя Коко к истине, надеясь, что он начнёт разговор о вчерашнем, причина же очевидно в этом. — Сегодня рабочий день. — Я уже сказал Баджи, что меня не будет, и завтра тоже, — Коконой заметно нервничает под его ехидным взглядом, и Сейшу улыбается ещё шире. — Мне что, блять, запрещено быть дома? — Нет, — кивает Инуи, пожимая плечом. — Ты ведь приболел. — Кстати, да, — внезапно вспоминает Коко. — Поэтому не задавай лишних вопросов, просто пойдём в спальню, обнимемся и посмотрим ебучий Титаник, ладно? Сейшу поджимает губы и кивает, давая Коконою знак, что разговор окончен, и Хаджиме, не оставаясь под его взглядом больше ни секунды, уходит в спальню. Вроде расслабляется, вроде успокаивается, но что-то на подкорке твердит ему, что выдыхать пока рано, нужно что-то менять. Если сейчас Инуи героически стерпел и проигнорировал волнующие его обстоятельства, не факт, что он сможет сделать это в следующий раз. Коко боится потерь, когда-то им уже пережитых, помнит, насколько это больно. И больше своих ошибок повторять не желает.

***

Восемнадцатое июня две тысячи двадцатого года. Йокогама. Камера для ожидающих исполнения смертного приговора.

Два поворота сверху, столько же чуть ниже. Ран может сказать точно сколько раз повернётся ключ в замке железной двери его камеры, и если между открытием первого и второго замка будет перерыв в секунд десять по времени, то сегодня работает Иоши — самый наивный и молодой из надзирателей, который вечно путается в ключах. Ран научился считать секунды, минуты и часы, не глядя на циферблат. Усвоил, что солнце восходит в левом нижнем углу маленького окошечка с решёткой, и примерно к полудню Хайтани его уже не видит — чтобы пройти от одного угла окна до другого, светящемуся кругу на небе требуется четыре часа сорок две минуты летом, но в каждое время года по-разному. Иногда, получается отвлечь себя от счёта временных рамок, когда приносят какие-то газеты, журналы. Всегда разные, и только благодаря им, наверное, Ран ещё не разучился читать. Государство старается сделать последние дни заключённых, ожидающих исполнения приговора, максимально комфортными, но в одиночной камере люди, пусть и недостойные называться этим словом, начинают сходить с ума. Нет, Ран чувствует себя абсолютно нормально. За первые полгода он привык, пережил в этот срок свою жизнь от рождения и до тюрьмы, где-то в воображении. На суде он слушал перешептывания присяжных, осуждающих не только по меркам закона, называющих его монстром и косо смотрящих на него. Приподнимал ровные светлые брови, более никак не реагируя. Если постоянно слушать о том, что ты животное, рано или поздно, вырастут когти и клыки. В холодных стенах тюрьмы Ран услышал, что у убийц особая природа. Дважды за три с половиной года, проведённых здесь, к нему приходила женщина из какого-то научно-психиатрического центра, изучающая психологическое состояние таких, как он. Она была приятной личностью, но во время их бесед Ран ограничивался лишь четырьмя словами. «Здравствуйте», «да», «нет» и «до свидания». И только во время последней пожелал удачи с написанием докторской. По её короткому психологическому тесту Хайтани оказался человеком вменяемым. Значит, не животное. Значит, пока что, ему везёт. — Хайтани, на выход, — это Иоши. Ран в своих умозаключениях оказался, как всегда, прав. Он лениво поднимается с пола, отряхивая от пыли ладони и брюки тюремного комбинезона. Было бы тоскливо покидать пространство камеры, ставшей для него маленьким домиком, если бы Ран не знал, куда его сейчас поведут. Уютно здесь, как ему кажется, и стены абсолютно чистые. Ран не чертит на них палочки, помечая ими дни недели, и не зачеркивает, после выведения седьмой. Бессмысленно. — Опять к тебе твой дружок-полицейский пришёл, как по расписанию, — каким-то подбадривающим тоном оповещает надзиратель, когда Ран привычными движениями заводит руки за спину, отвернувшись лицом к стене, и позволяет сцепить запястья наручниками. — Брат, — исправляет Хайтани, после чего слышит скептический смешок где-то на уровне своего плеча. Иоши ниже его почти на две головы и слегка полноват. Видимо, потому, что тюремные надзиратели питаются исключительно фастфудом. В таком месте нет работы, требующей большой физической нагрузки — сидишь на посту, контролируешь подачу пищи в одиночные камеры, заключённых из которых выпускают только по определенным предлогам, и сопровождаешь осуждённых в комнату свиданий. Ничего сложного. Иоши справляется хорошо. — Врешь, — не верит надзиратель, снова запутавшись в ключах. — Ты бы не проиграл аппеляцию, будь у тебя родственник в органах. — Каждому своё место. Иоши заканчивает возиться с дверью, подталкивая Рана, чтобы тот начал идти, но не говоря ни одной команды. Хайтани выучил их даже лучше, чем он сам. — Мне нравится твоя мудрость, — паренёк ведёт себя уж слишком дружелюбно, позволяя пропускать глупые смешки между фразами. — Твоё место действительно в тюрьме. Сколько ты там убил? Сорок шесть? — Сорок три, — снова исправляет Ран, с прежним безразличием, идя прямо по длинному коридору, ровно, стараясь скорее забыть о присутствии конвойного за его спиной. — Будешь сорок четвёртым, если не отъебешься. Надзиратель самоуверенно смеётся, прибавляя шаг, чтобы не отставать от заключённого, хотя тот идёт вполне расслабленно. — Руки скованы, ты ничего не сможешь мне сделать. От такого заявления на мгновение появляется короткая улыбка. Было бы это на самом деле так. Ран не воспринимает услышанное, как вызов, хотя вполне мог бы доказать обратное Иоши, совершенно ничего не знающему о рабочей этике и правилам общения с осуждёнными. — Мог бы, — спокойно говорит Хайтани, продолжая двигаться по коридору. — Даже со скованными руками, я мог бы остановиться, немного принять влево, в твою сторону, и пнуть тебе под колено. Ты не крепкой комплекции, поэтому равновесия бы не удержал. А за то время, пока ты поднимаешься, мне не составило бы труда вытащить твой пистолет, потому что ты никогда не закрываешь заклепку на кобуре. Парень хмурится, внимательно слушая каждое слово, и правая рука неосознанно скользит к кобуре на поясе, проверяя и убеждаясь, что заклепка действительно не закрыта. — А ты наблюдательный, — с опаской фыркает Иоши, щёлкая заклёпкой на кожаном чехле. Хайтани ухмыляется, легко дёрнув бровью: — Она у тебя слева, но тем не менее, ты правша, запираешь замки всегда правой рукой, — он равнодушно объясняет новое наблюдение. — После падения, ты бы поднимался, опираясь на правую ногу, сместился бы в ту же сторону. Это помогло бы мне прицелиться, — Ран отводит вверх плечо и локоть одной руки, смещая ладони, сцепленные наручниками, вбок, чтобы они выглядывали из-за спины. — Вот так. Ты ведь носишь пистолет заряженным? — Да… — ошарашенно кивает Иоши. — Так положенно. — В ваших табельных шесть патронов, а это значит, что у меня были бы пробные попытки попадания, — завершает Ран. — Сегодня четверг, середина недели, и время уже ближе к четырём часам дня. Утренняя смена ушла, полицейских в корпусе меньше. Даже после первого выстрела никто не поспешил бы тебе на помощь, Иоши, у тебя бы не было шанса. Всё сказанное действительно могло бы произойти, только во много раз быстрее, чем Ран объяснял. Заняло бы секунд пять или семь, он уверен. Хайтани слышит, как Иоши шумно вдыхает и выдыхает сырой тюремный воздух. Слышит, как скрипит кожа на его кобуре и ремне, парень разнервничался, каждое мгновение держит руку наготове, чтобы вытащить пистолет. — Расслабься, ничего из этого я не сделаю, — успокаивает Ран, даже не обернувшись, взгляд направлен только на приближающуюся широкую дверь, служащую выходом из корпуса. — Мне не зачем. — Верю, — лопочет Иоши. Хотел бы Хайтани его убить, сделал бы давно — больше срок ему не прибавят, некуда. — Но ты прям профессионал, — с долей опаски тянет паренёк. — Я бы такое не придумал. — Это всё, что я умею. Ран не окончил школу, не поступал в университет, и ничего из этого не хотел, вообще-то. Школьная программа обучения, из тех лет, что старший Хайтани смог зацепить, в голове не сохранилась. Знания по анатомии, физике и химии у него на уровне, полезном для планирования убийства. С физикой помогал Какучё, с анатомией и химией — Сейшу. Они ненамного старше, но все же смогли передать какие-то знания, и их, в принципе, стало достаточно. С пятнадцати лет Ран не гулял с друзьями, не посещал тусовки, компании. Свободное от работы время проводил на оружейном складе, являющимся в сущности обычным подвалом, изучая и пробуя новые виды оружия. Следил, чтобы младший брат заканчивал учебу с хорошими оценками, чтобы Инуи проверял каждое его домашнее задание, потому что сам с этим помочь, к сожалению, не мог. Ран не умеет кататься на велосипеде, но с меткостью, разборкой и сборкой оружия у него все более чем отлично. Не знает, сколько минут варить рис, чтобы сделать его хотя бы съедобным, но точно усвоил, что лучше иметь несколько планов и заранее продумывать варианты развития событий — на его языке означает: брать на заказ глушитель, нож и минимум две гранаты. Он никогда не задумывался о том, какой профессией хотел бы владеть, нужна ли ему своя семья, квартира, или домашнее животное. Сидя в тюрьме, он понял, что жизни на свободе у него никогда не было. Всегда был кто-то, диктующий, что нужно делать и в какой последовательности. Быть может, единственный его навык — убивать, и его сущность — быть убийцей. Но он вовсе не животное, как шептали присяжные на суде. Нет, он не монстр. Чифую на этой неделе особенно мрачный и нервный. Ран замечает это, как только переступает порог комнаты свиданий. Привычная картина. Надзиратель доверчиво снимает наручники, а Хайтани инстинктивно потирает запястья ладонями, будто бы стирая невидимые следы от металлических оков. Иоши уходит. Почти каждый сотрудник в этом изоляторе знает Чифую Мацуно лучше, чем собственную мать. К тому же, плюсом к доверию служит то, что Мацуно тоже полицейский. — Там остались только про котят и черепах, — угрюмо сообщает Чифую, двигая по серому столу стопку ярких журналов. — Я, кажется, все уже вытаскал. Приветствия и прощания у них не приняты, этого правила не нарушает никто. Ран присаживается напротив, даже не разглядывая обложек принесённого чтива, разминает затёкшее плечо. — Я сижу пожизненное без права на условно-досрочное. Возможно, меня скоро отправят на висельницу. А ты приносишь мне журналы про котят? — он смеётся, и не только потому, что до черта рад видеть хмурую мордашку младшего детектива. — Ты забавный, отото. Насупившись, Чифую смотрит исподлобья, нервно ёрзая на твердом обшарпанном стуле. На этой неделе он выглядит мрачнее, чем во время всех предыдущих посещений. Мрачнее, чем предгрозовое небо за решетчатым окном. — Как прошла неделя? — обыденно спрашивает Мацуно, и вздрагивает от мелодии входящего звонка на свой сотовый. Торопливо ныряет в карман и, глянув на дисплей многозначительно и нервозно, сбрасывает звонок и отключает звук. — Ничего нового, — дергает уголком губ Ран. — В то воскресенье приходили из церкви, предлагали покаяться и прослушать молитву. — А ты? — бегло спрашивает Чифую, раскрытой вспотевшей ладонью потирая карман, в котором телефон коротко вибрирует, информируя о входящем сообщении или пропущенном звонке, не важно, но и то, и другое сейчас для Мацуно не хорошо и страшно. — Пошутил про Сатану. Сказал, что после убийств пентаграммы на стенах рисовал кровью жертв, — безразлично отвечает Хайтани. — Весело, в целом. У тебя случилось что-то? Ран кивает в сторону так и не успокоившейся руки, лихорадочно и судорожно прижимающей мобильный. — Опять сбежал с работы? — с улыбкой догадывается Ран. — У меня сегодня выходной, — Чифую удивляет информацией. Непростой выходной. Совместный с Баджи-саном. Выходной, о котором Чифую узнал только утром, когда садился в автобус рейсом до Йокогамы, и когда обратного пути уже не было. И всё, что ему остаётся сейчас — игнорировать входящие звонки, которых, кстати говоря, было всего лишь два. Сейчас был последний, больше не будет, Мацуно уверен. Кейске, вероятнее всего, понял, где он сейчас находится. Волноваться не о чем, наверное. Его отсутствие хотя бы больше не покрыто непроницаемой вуалью тайны, как во все прошлые недели на протяжении не одного месяца. Полный бред, конечно же, волноваться есть о чём… Чифую, в буквальном смысле, сам предложил провести время вместе. Кто же знал, что это будет так скоро? Но это — для него не оправдание. Хоть между ним и мужчиной было много недомолвок, Чифую очень хорошо знает Баджи. И уже в ярких подробностях представляет, что тот может надумать себе, поняв, что Мацуно наглым образом отдал предпочтение сидящему в тюрьме человеку. Баджи больше не позвонит. Чифую это понял, но что теперь делать — не знает. Он действительно хотел что-то исправить. Пусть прошло уже достаточно времени. Страхи, касательно реакции Кейске на правду, не подтвердились и загнали чувства младшего детектива в самый грязный и поганый угол. Туда, где склизкими и проворными тараканами бегают угрызения совести и сожаления о том, что Чифую по своей юношеской импульсивной глупости и так слишком много упустил и потерял. И, быть может, если Кейске закрыл глаза на все прошлые проступки и лукавство, то сегодняшний инцидент точно вылезет ему либо серьёзным эмоциональным разговором, либо холодящим и убивающим безразличием. И больше всего страшит второе. Ран изучает его озадаченное, искаженное поедающими мыслями лицо пристально, с интересом. Он не станет спрашивать более, выводя Чифую на искренние признания. Он так не делал никогда, ни в одну их встречу. Если Чифую хотел чем-либо поделиться, его не приходилось спрашивать, он говорил сам, не боясь быть осужденным. Теперь же — молчит, кусая израненные собственной нервозностью губы. Значит, эти проблемы он намеревается переварить самостоятельно. — От Риндо никаких новостей? — переводит тему Хайтани, водя коленом под столом из стороны в сторону. Чифую кивает отрицательно, чем вызывает раздосадованный тяжелых вздох. Ран спрашивает об этом каждую их встречу и, без исключений, получает такой ответ. — Он не приходил к тебе ни разу за всё то время, что ты здесь, — приглушенно говорит Чифую. — Я ведь сам ему запретил, — Ран соглашается с опустошённостью во взгляде. С младшим братом у Рана связаны самые смешанные чувства. Сказать прямо, что он переживает за его состояние и жизнь нельзя. Риндо умен, он думает головой во многом лучше старшего брата, расчетлив, и к людям — для него представляющим самую наивысшую угрозу, которую только может представить Ран — у парня доверия нет. Но Ран с болезненной для себя частотой вспоминает застывший в родных фиалковых глазах страх, когда смог защитить брата в последний раз. Каким бы упертым Риндо не был до этого, в тот день ему пришлось принять помощь и заботу, и костюм спецотряда, и пулю в ногу чуть выше колена, чтобы отвести подозрения о том факте, что убийца не тронул полицейского, находящегося с ним в одном месте, и последний не сделал того же. — Это ведь не значит, что ты его не ждёшь, — и Чифую абсолютно прав. Ран не надеялся больше встретить брата, но день ото дня надеялся снова его увидеть. Ран уже более трёх с половиной лет хранит в памяти каждую мелкую частичку его лица, звуки его голоса, смеха, бурчание, с которым Риндо обижается, его раздражённое фырканье и многие другие бесценные моменты с момента их знакомства ещё маленькими, до расставания в том злополучном многоэтажном доме. Ран помнит, как сейчас, и будет помнить дальше, до исполнения приговора. Всех в жизни рано или поздно настигают потери. Важнее то, насколько ты силён, чтобы пережить. Ран думает, что в нем достаточно сил осознать и принять все до конца. Хоть и не верит в то, что все связи окончательно потеряны. Чифую думает, что больше терять ничего не хочет, в том числе и свой последний шанс.

***

Квартира Хаджиме и Сейшу.

Завораживающий запах. Острый. От одного терпкого аромата внутри у Коко разливается обжигающий жар, а на кончике языка приятно сластит. Яркий янтарь в бутылке, выливается с характерным звуком. Собирается из струек во влажные дорожки, из дорожек в капельки. Будто волшебство, азарт, расслабление. Все самое приятное намешано под градусом «сорок». Кончики пальцев дергаются в предвкушении, когда до ушей доносится звук того, как деревянная пробка вылетает из стеклянного горлышка. Коко прикрывает глаза, запрокидывая голову. Наклоняет бутылку, стараясь унять дрожь в нетерпеливых руках. Но только стакан не подставлен. Ни фужер, ни снифтер, ни рюмка. Манящая жидкость из бутылки стремительно и безвозвратно стекает по бортикам раковины прямиком в канализацию. Бутылка пустеет, оставляя в руке только свой естественный вес без содержимого, и Коконой раздраженно стряхивает последние капли. — Блять, я че, реально это делаю? Из тумбы, что под кухонной мойкой, выдвинуто мусорное ведро, в котором уже отправлены в последний путь три пустых бутылки. К ним, со звонким ударом плотного стекла о другое, попадает четвёртая, а за пятой обречённый Хаджиме тянется в мини бар. Сейшу из комнаты слышит этот стук стёкла. Сначала не поняв ничего, выходит в прихожую, прислушиваясь напряжённо, стараясь уловить ещё и тяжелые усталые вздохи мужа, в которых выражено максимум страданий и сожаления. До Сейшу вся составляющая картина доходит гораздо раньше, чем он успевает оказаться в дверном проёме кухни, поэтому входит туда уже с улыбкой, сам не зная, какие эмоции в неё вкладывает. Он удивлён. Но ему приятно одновременно с шоком. Коко так и не сказал, и не заговорил о последнем своём пьяно-ночном возвращении домой, и Сейшу, конечно же, не поднял эту тему тоже. А сегодня Хаджиме, ни слова не сказав, через всю свою печаль и искреннее негодование, с нечеловеческим упорством избавляется от накопленного в мини баре алкоголя. Не факт, конечно, что через час он не помчится в ближайший алкомаркет. Не факт, но все равно отчего-то приятно и тепло. Сейшу плечом опирается на стену, складывая руки на груди и наблюдая с нежностью во взгляде. — Срок вышел, — мило обманывает Хаджиме, кивая на выливающийся в раковину коньяк. — У всего. Сейшу поддакивает. Будто бы не сомневаясь. Будто бы искренне верит. — За сигаретами сейчас пойду, — продолжает он, отводя внимание блондина от своего занятия. — Тебе нужно что-нибудь? — Мятных конфет, — улыбается Сейшу. — Для тебя. Это определённо многое значит. Если бы не значило, Сейшу бы этого не сказал, изначально зная, что Хаджиме поймёт его непрямой намёк. Всё непрямо. Коко не в лицо понял ошибки, старается исправить, как кажется на первый взгляд. Он не выражает всего наглядно, пользуясь тем, что близок со своим мужем настолько, что тот поймёт его без слов. Инуи действует также. Мятные конфеты — не просто сладость со специфическим освежающим вкусом. Для них обоих, мятные конфеты — символ извинений и прощения, негласно принятый между ними давно, после воссоединения, когда Хаджиме было еще трудновато говорить напрямую о том, что он чувствует, что ощущает, и чего хочет. — Это значит, я прощен? И этот вопрос на вкус приятнее и опьяняюще, чем несколько вылитых в раковину литров. Коко даже свои решительно настроенные действия прекращает на время, убирая в сторону не до конца вылитую бутылку, выжидающе смотрит на блондина, с нескрываемым блеском радости в глазах, пока тот мятными радужками проводит по кругу, невинно дергая плечом, незамысловато так, будто бы заигрывающе, будто безмолвно намекает: «догадайся сам, Хаджиме». — Почти, — вполголоса проговаривает Инуи, мягко кивая головой в сторону, и, отмыкая от стены, зачем-то гладит её ладонью по нагретому собственным плечом месту. — Сигареты я не брошу. Сейшу цокает расстроенно, но не потому, что Коконой неверно истолковал его почти прямой намёк. — Я думал, чтобы хорошо заслужить моё прощение, у тебя найдутся варианты поинтереснее. И прищуривается с игривым огоньком во взгляде, как бы случайно кивая в сторону спальни. Но Коконой, словно на зло, не понимает, будто выжидая того, что Сейшу выложит свои желания прямым текстом, с эмоциями и страстью, как он умеет, и как самому Хаджиме очень нравится. Он пожимает плечом, показывая, что не догадывается, и продолжает избавляться от последнего в его мини баре алкоголя, уверенный в том, что нигде в доме больше ничего не осталось. Даже как-то горько, и сердце обливается кровью, стоит последним каплям стечь в сифон. — Не понимаю, почему ты меня все время прощаешь, — говорит Коко, заведомо зная изъяснение к своей фразе, зная причину. — По той же причине, по которой вышел за тебя, — и Сейшу тоже нарочно прямо ничего не говорит, догадываясь, что Коконой подводит его именно к этому. — Потому что я красивый, умный, чертовски сексуальный и у меня отличный вкус касательно всего? — звякая последней бутылкой в мусорку, спрашивает он с ехидной улыбкой. — Нет, — стараясь звучать как можно мягче, отвечает Инуи. — Всё из-за..? — Коко вопроса не договаривает, переводя взгляд на себя, чуть ниже ремня. — Ты не меняешься, Хаджиме, — закатывает глаза Сейшу, уже привыкший к тому, что Коко всегда может найти способ испортить романтичный момент глупыми шутками или острыми высказываниями. В стенах этой квартиры данная фраза уже звучала, но совершенно в другом подтексте, сказана была с огорчением, разочарованием, обречённостью. Сейчас же — звучала с ироничной усмешкой, каплей нежности, растворенной в смущении и любви. Приходится приложить ладонь в груди, чтобы ощущать частое биение сердца не только в крупных венах тела, хочется это потрогать, убедиться, что Хаджиме способен разогнать его даже спустя столько времени, и всего одной своей нелепой фразой. — Потому что я…, — «тебя люблю», — не успевает договорить Инуи. Его тёплый нежный голос перебивает настойчивая звонкая трель дверного звонка. — Ждёшь кого-то? — спрашивает Коко, огибая барную стойку и Сейшу вместе с ней, легкими касаниями мимолетно проведя тому по спине. Инуи отвечает отрицательно, но в его голову почему-то влетают мысли о вчерашних предположениях и ощущениях преследования. Хаджиме тоже никого не ждёт, время не настолько позднее, Баджи ещё должен быть в отделе, а кроме него о их с мужем месте проживания никто не знал, Коко не помнит, чтобы делился с кем-то своим адресом. Он доходит до двери, снова оглянувшись на такого же ничего не понимающего Сейшу, и щёлкает замками, выглядывая за оную, и едва удерживается, чтобы не поперхнуться воздухом. И Сейшу обязан будет задать ему вопрос: почему Коко так странно юркнул за дверь, почти бесшумно и босиком, и захлопнул за собой. — Ты че приперся? — шёпотом спрашивает Коконой, словно боясь, что Сейшу из квартиры сможет что-то услышать. А у незваного гостя губы со шрамами расплываются в нахальной ухмылочке, и взгляд его ядовитее всех на свете змей. Черт, Коко в первые же секунды рядом с ним думает о змеях. — Привет, Ко-ко, — нарочно разбивая его прозвище на слоги, Санзу, заранее отошедший от двери подальше, опирается локтями на перила ближайшей лестницы. — Какой-то ты негостеприимный. Харучиё края своего темно-лилового пиджака приглаживает подушечками пальцев, не прекращая улыбаться, глядя на ошарашенного Хаджиме, который на холодном каменном полу подъезда топчется смущённо и смотрит с удивлением в ответ, ручку двери так и не выпустив из рук. — Портсигар забыл у меня, — наконец, объясняет Санзу, доставая металлический футляр из кармана брюк. — Адрес откуда знаешь? — недоверчиво спрашивает Коко, забирая у него свою вещь. — Ты же сам назвал, когда мы пили в кабинете, забыл? — приторно тянет Санзу, отлипая от перил. — Хотя… ты так напился, я даже не удивлюсь, если не помнишь и половины. Коко ответить на это не может, потому что тот день и вечер, и в правду, в его памяти остались краткими отрывочками, алкоголь в последнее время на его память влияет сильнее, чем на что-либо другое. — Ладно, — без эмоций говорит он. — Спасибо. — Покурим? Хаджиме оглядывает его снизу вверх, ещё раз подмечая сходство своего нового знакомого с пресмыкающимися, хорошо, что тот не показывает язык, он у него надвое разделён, Коко в этом уверен на сто процентов. — Иди на улицу, сейчас спущусь, — вполголоса произносит Коконой, собираясь вернуться в квартиру, чтобы надеть обувь и предупредить Сейшу. — Даже в гости не пригласишь? — почти мурлычет Санзу, и Коко на мгновение кажется, что тот ему подмигнул, это наваждение заставляет несколько раз быстро сморгнуть и тряхнуть головой. — Боишься, муж будет ревновать, я понял, у-хо-жу. Как только за Коконоем закрывается входная дверь, Харучиё медленно шагает по лестнице вниз, просунув руки в карманы брюк, в одном из них поглаживает большим пальцем гладкую деревянную коробочку. Это успокаивает его всегда, но сейчас он и без этого ангельски спокоен. Он никогда не пользуется лифтом, в нём ему слышатся шорохи и замкнутое пространство давит со всех сторон. Проще пройтись с комфортом, не нарушив внутреннего умиротворения. И даже так, он оказывается на улице раньше Коконоя. В ладони уже вложена коробочка, Санзу снова выбирает цвет. Синий. Таблетка сластит на языке, скрипит под давлением зубов, рассыпаясь в порошок, а лицо со шрамами, по обыкновению, поднято к серо-голубому летнему небу, и тёплый ветерок приятными касаниями сдувает розовые локоны челки со лба. — Ко-ко… — Санзу с закрытыми глазами зовёт его, здраво понимая, что тот ещё не спустился. Просто ему так нравится отрывисто произносить его прозвище, первый слог нормально, второй — шёпотом. Кажется, что с его именем Санзу играет уже давно, что поздними вечерами, под звучащее и будоражащее фортепиано, он бормотал именно эти два несложных слога. — Ко-ко-ной, — вновь разделяет он, растягивая каждый слог, будто горячую тянущуюся сахарную карамель. — Чего? — слышится из-за спины одновременно со звуком домофона. Харучиё широко и ядовито улыбается, оборачиваясь и сталкиваясь с Хаджиме взглядами, своим игривым с его непонимающим. Коко щёлкает портсигаром, зажимая между губ одну сигарету, а вторую вытащенную протягивает Санзу, который любезно её принимает, не боясь смешивать никотин с уже принятыми веществами. Все равно ничего на него не подействует, губящие здоровье смеси для него уже как витамины, без которых не прожить и не обойтись. — Вчера завёз в ваш отдел документы, — начинает Харучиё. — Жаль, конечно, что совпадений, кроме последнего случая, нет. Хаджиме угукает, вернувшись мыслями к делу, и ровняясь с мужчиной, встаёт рядом. — Теперь даже я не знаю, какая между всеми ними связь, — поддакивает Коконой. Дела запутаны. И Коко надеялся, что хотя бы отдел наркоконтроля и информация из него ему что-то прояснят, но теперь все перемешалось ещё сильнее. — Мифический какой-то, этот ваш «Фобос», — дёргает розовой бровью Санзу, делая глубокую затяжку. — Он просто обучен убивать. Следов не было, но портрет убийцы составить было не особо тяжело. — То есть, ты знаешь, как он выглядит? — резко спрашивает Харучиё, чуть не поперхнувшись горьким сигаретным дымом. Коко сводит брови и смотрит на него, будто на дурака. — Портрет — не фоторобот, не тупи. В глаза снова бросается растягивающаяся змеиная ухмылка, но Хаджиме быстро отвлекается на коротко провибрировавший в кармане телефон. Вероятно, это Сейшу уже беспокоится, ждёт ведь, Коко ещё не до конца заслужил прощения. Хаджиме выуживает из кармана мобильный, сразу хмурясь от непонимания, читая не дисплее немногословное смс: «Жди меня сегодня. Фобос», присланное от неизвестного абонента.