Фобос

К счастью, дверь, ведущая на крышу многоэтажки оказалась незаперта. Возможно, после того наблюдения оперативной группы, что устраивал Кейске. Возможно, её вообще никогда не запирают. До этого у Сейшу не было необходимости скрываться здесь. В свою квартиру впустить Изану он не мог никак. Вид на ночной Токио отсюда до неприличного шикарный, Инуи обязательно бы, задержав дыхание, любовался бы им до самого рассвета, но сейчас с ним Изана. И Сейшу по воле случая рассматривает только его. Изана очень похудел. Раньше Сейшу не замечал, насколько он ниже его по росту, но теперь Курокава кажется совсем хрустальным и крошечным, прозрачным, напоминающим бесплотный дух. — Мне сказали, что ты умер в тюрьме, — тихо говорит Сейшу, потому что, с момента появления, Изана никакого диалога так и не начал. Наверное, Инуи мог бы захлопнуть дверь перед его носом, дождаться Коконоя, вызвать полицию и забыть о том, что видел Изану с такой же скоростью, с какой вспомнил о его существовании. Или вовсе ему не открывать, молча дождаться, когда он уйдёт. Но Сейшу этого не сделал. И сделать так не позволил бы себе никогда. Сколько бы не прошло времени с того июля, сколько бы конфликтов не было между ними с мужем из-за ситуаций, связанных непосредственно с Курокавой, в глубине души Сейшу всегда признавал и признает Изану близким человеком. Изана сидит рядом, сложив ноги в позу лотоса, как делал это всегда в прошлом. Его волосы сильно отросли, они больше не сияющие-платинового цвета, скорее седого. Выглядит он помято и неопрятно. Сейшу хотел бы знать, как ему удалось выйти на свободу, избежать приговора, как давно он бесцельно слоняется по городу, но с вопросами Инуи не торопится. — Я думал о тебе так же, — почти шепотом отвечает Изана. — Мне сказали: Сейшу погиб, Тайджу и Ран в тюрьме. — А Риндо? — Наверное, тоже погиб. Там же, — Изана поворачивает лицо к Сейшу, ужасая пустошью своего взгляда. — Как Какучё. Сейшу не был на том задержании, слышал подробности только отрывками от Коконоя, потому что никогда эту тему Хаджиме не поднимал, оповестив его только коротким фактом о том, что всё кончено. И тема эта была под запретом всегда. — Ты вырос, — с тихим придыханием говорит Изана, не отводя от него взгляд, будто родитель, гордящийся своим родным ребенком. Кажется, Изана держится на последних тонких ниточках рассудка, чтобы не разрыдаться, потому и говорит тихо, не напрягая голос и горло, в котором тяжелый ком давит с каждой секундой, проведенной рядом с Сейшу. — Не так много времени прошло, — улыбается уголком губ Инуи, устраивая локти на согнутых коленях. Каким бы неожиданным не стало появление Изаны, рядом с ним Сейшу чувствует себя спокойно. Они просто сидят. Просто о чем-то разговаривают. Думать не хочется, что будет, когда они попрощаются, когда Изана уйдёт, когда с работы вернется Коко, когда вновь всё станет как было. — Ты женат? — вдруг спрашивает Изана, заметив на его левой руке обручальное кольцо. И Сейшу от внезапного вопроса тоже на него смотрит, словно не видел никогда до этого, и кивает несколько раз, без слов отвечая на вопрос. Изана, как оказалось, недолго следил за ним, но если спросил именно так, значит, не в курсе, что Сейшу замужем, и дальше магазинов и улицы наблюдения не зашли. — Та девушка, что была в торговом центре — твоя жена? — Нет, — с улыбкой смущается Сейшу, почему-то именно в этот момент вспоминая о Коконое. — Она похожа на мою маму, — добавляет Изана. — Я помню её лицо. Курокава выглядит настолько подавлено и грустно, что Сейшу впадает в замешательство, не зная, что сказать и чем помочь. Ему нечего предложить, нечем заинтересовать. Он может только выслушать печальные фразы из уст Изаны, как бы понимающе кивнув. Сейшу от природы не разговорчив, и когда сталкивается с кем-то, похожим на него самого, диалог превращается в продолжительное молчание. И даже как-то неловко за то, что когда-то они с Изаной были близки, но теперь у одного все сложилось хорошо, а у другого — не сложилось никак. Вдобавок к этому в голову лезут новые подозрения о покушениях на Коко. Если Изана и мог бы быть к этому причастен, то вряд ли исполнял сам — он слабже пожелтевшего сухого листика, потерянный и загнанный. — Это ведь было Возмездие, да? — внезапно спрашивает Изана, вырывав Сейшу из раздумий. Инуи не сразу понимает, что Курокава завуалировал под этим вопросом, но Изана, к счастью, объясняет сам, не дожидаясь уточнений: — Я гнался за ним и не заметил, как оно отняло у меня всех вас, — продолжает он опустошенно: — Я больше не хочу Возмездия, Сейшу, пожалуйста, возвращайся домой. Огорчает, что Изана понял это поздно. Сейшу и раньше понимал, что ни к чему хорошему дела их организации не приведут, только отойти от них не мог — боялся. Бросить людей, с которыми жил не один год, которые вошли в образ жизни, сплотились с ним во что-то единое, — очень пугало. Одиночество во много раз страшнее чем всё, что Сейшу успел увидеть за всю свою жизнь. — Мне очень плохо от того, что моя семья все время пропадает, — снова говорит Изана, так и не получив ответа от Инуи. — Я буду ждать тебя дома, ты ведь не забыл, где искать? — Не забыл, — эхом отзывается Сейшу, задумавшись, а в памяти сразу всплывает крошечная квартира под номером тридцать восемь — дом. И разговор в сторону Коконоя и покушений так и не двинулся, Сейшу ни звука на эту тему из себя выдавить так и не смог, в мыслях даже не подозревая Изану в причастности. Он понаблюдает за ним, — так решает Сейшу.

***

Когда Сейшу возвращается в квартиру, цифры на дисплее его сотового показывают два двадцать семь. Достаточно поздно, и на пороге он сразу же замечает неаккуратно оставленные красные кеды. Коко уже дома. Свет в прихожей по-прежнему включен, а в квартире царит пронзительная тишина. Инуи гасит свет щелчком выключателя, бесшумно идя в сторону спальни, не знает, как давно Коконой вернулся домой, но надеется, что он уже спит, день, по всей видимости, у него выдался тяжелый. Рассказывать ли ему об Изане Сейшу пока не знает, лучше наверное подождать удобного момента, или выждать время, подобрать нужные слова и начать диалог издалека. Подумает об этом утром. — Где был? — хриплым голосом Коконоя доносится из кухни, когда Сейшу уже почти доходит до спальни. Инуи оборачивается, в темноте вглядываясь в сгорбленный силуэт за кухонным столом. В голове тысяча слов и отговорок, и можно было бы рассказать всё прямо сейчас, но Коко звучит неподдельно грубо и строго, очевидно не в настроении, а за словами об Изане несомненно последует ссора, которую ночью Сейшу начинать не хочет абсолютно. — Ждал тебя, решил немного проветриться, мусор выбросить, — Сейшу сам не понимает, почему настолько быстро и спокойно соврал мужу. — Твои ключи на полке, дверь была открыта, — голос Коко осевший, будто бы больной, будто нос у него заложен, а между фразами он делает длинные выдохи ртом. — Хаджиме, я… — Да похер, в принципе, — и в подтверждение предположениям он слышно шмыгает носом. — Иди спать. Сейшу отводит свои появившиеся секреты на второй план, он не на шутку обеспокоен состоянием Коконоя. Его интонацией, голосом, поведением. — Ты заболел? — спрашивает Инуи, заходя в кухню и сразу же ощущая в воздухе слабый запах спиртного. — Инупи, иди спать, — ещё тверже повторяет Хаджиме, выдохнув ртом. Признаться честно, за несколько лет совместной жизни Сейшу его таким ни разу не видел. Сейчас даже мало значения имеет то, что Коко снова выпил. Рядом со стулом, на полу, стоит полупустая бутылка. Хаджиме одной ногой забрался на стул, коленом подпирая опущенную вниз голову, в беспокойных дрожащих руках сжимает свой портсигар и ещё что-то, чего в темноте Сейшу различить не может, хоть и глаза уже постепенно привыкли. Плечи у Коко слегка подрагивают и он неожиданно…всхлипывает? — Ты плачешь? — удивляясь своему же вопросу, осторожно спрашивает Сейшу. — Я в порядке, сказал же, — быстро отвечает он, но отворачивается к окну и лицо вытирает тыльной стороной ладони. — Иди в кровать, я скоро приду. Не смотря на его просьбы, Сейшу не уходит. Что делать толком не знает, но чувствует, что в такой момент точно должен быть рядом. Просто не может не быть. Он обходит Коконоя с другой стороны, не слышно, Хаджиме даже вздрагивает еле заметно, когда Сейшу оказывается перед ним. Инуи опускается вниз, пытаясь заглянуть в лицо, но в лунном свете не видно последствий плача, просто глаза немного припухшие, блестят по-особенному, по-болезненному. — Я снова пил, — сам начинает Хаджиме, опустив на него заплаканный взгляд. — Я вижу, — спокойно подтверждает Сейшу. — Скажешь, что я мудак? — Нет, — ведь это в данный момент совсем не обижает и не беспокоит. — А я бы именно так и сказал, — фыркает Коконой сам на себя. — Что случилось? — перебивает его самоиронию Сейшу. Хаджиме молчит, вытирая вновь повлажневшие щеки, а Инуи, в ожидании ответа, в темноте вглядывается в его лицо. Сложно понять и он даже предположить не может: что настолько сильно расстроило Коконоя? Или он просто устал от всего? — Зря мы вернулись, — вопреки всем ожиданиям, говорит Хаджиме, поднимаясь со стула и попутно забирая с собой бутылку с недопитым коньяком. — Я на балконе покурю, можно? — Да. Сейшу идет за ним, открывает балконные окна настежь, а дверь в квартиру прикрывает, остается с Хаджиме на балконе, молча наблюдая за тем, как он поджигает кончик сигареты. Сейшу на много сторон может растолковать его крайние слова, но перебивать вопросами пока не решает, думая, что это начало длинной речи. Коконою определенно нужно выговориться сейчас, если он, конечно же, желает. Хаджиме делает ещё несколько глотков, сидя на мягком полу балкона, оперевшись на стену спиной, и Сейшу присаживается рядом, ничего не говоря. Вместе смотрят куда-то наверх, через открытые окна, в которые тёплый летний ветер пробирается и смешивается с горьким сигаретным дымом. Ночь одна из тяжелых. У Сейшу внутри с появлением Изаны все перевернулось, и даже в такой момент из головы он это выбросить не может, навязчиво возвращаясь к исхудалому образу старого знакомого. Инуи от тяжести всего расплакался бы тоже, наверное, если бы умел, если бы мог настолько близко и эмоционально все воспринимать. — Не надо было мне во всё это лезть, — тихо сожалеет Хаджиме, перебивая своим голосом мысли Сейшу. — С делом что-то не так? — все же спрашивает он, подводя Коконоя ближе к сути. — Со мной, — на выдохе говорит Коко. — Я нихрена не понимаю, Сейшу… Мне кажется, я что-то упускаю и чего-то не вижу, но куда смотреть, чтобы это «что-то» заметить, блять, не знаю тоже. Хаджиме говорит быстро и сбивчиво, в ладони сжимая открытую бутылку, на которую Сейшу, слушая, тупит взгляд. — Самое хуевое — из-за моих упущений умирают люди, и сегодня… — Коко делает глубокий вдох на половине фразы, сглатывая слезы, которые под влиянием алкоголя совсем не останавливаются. — Там был ребенок, в общем. — Ты не виноват, Хаджиме, — быстро поняв причину его слез, Сейшу пытается успокоить. — Виноват, — громко перебивает Коко. — Я, блять, виноват, понимаешь? Он вздрагивает от всплеска эмоций, оставляя бутылку в покое рядом с собой, основанием ладони вытирает нахлынувшие слезы и затихает. Сейшу слышит только короткие вдохи, сидя около него, чувствует, как дрожат худые плечи. А сигарета тлеет во второй его руке. Сейшу убирает коньяк подальше в сторону, аккуратно убирает зажатую между длинных пальцев сигарету, выкидывая её в окно, и вновь присаживается на место, обнимая Хаджиме за плечи. — Иди сюда, — шепчет Сейшу еле слышно, укладывая его на свои колени. Гладит волосы, плечи, руки. Гладит и ничего не говорит. Какие бы сострадательные речи сейчас не выдал бы Сейшу, Коконой не воспринял бы ничего. Поэтому лучше посидеть в тишине. Главное, что рядом. — Я что-то упускаю, — снова повторяет Коко, запустив одну ладонь под бедро Инуи. — Не может быть такого, чтобы он не оставлял следов и улик, такое просто невозможно. И чтобы о жертвах не было никаких упоминаний в базе? Это просто бред. — Успокойся, — вздыхает Сейшу, гладя его по волосам, но Хаджиме будто не слышит. — У меня есть предположение по-поводу убийцы, — продолжает он. — И я почти уверен, что оно верное. Он работает в органах, просто стирает лишнюю информацию, потому что для него это доступно. — Коко, слышишь меня? — спрашивает Сейшу, наклоняясь к нему и легко целуя в висок. — Тебе нужен отдых, ты слишком загружен. Взялся за это дело и даже забыл, зачем мы на самом деле вернулись в Токио, разве не так? Хаджиме задумывается, ощущая, что руки Сейшу по-прежнему продолжают гладить его волосы. Инуи говорит спокойно, тихо, полностью противоречит с бурей внутри самого Коко, но успокаивает. Расслабляет осторожными касаниями, присутствием, своим спокойствием. Особенная у Сейшу энергетика, домашняя. С ним в любом месте, как в родном доме. Он может молчать, но все равно разделит всю тяжесть невидимого груза, упавшего на душу. — Твоей жизни угрожали недавно снова, но ты и об этом забыл, и сейчас винишь себя за то, к чему ты не причастен, — спокойным голосом продолжает Инуи. — Ты имеешь право сожалеть о чьей-то смерти, но не винить. Всем помочь не получится, как бы сильно ты этого не хотел. Слезы больше не наворачиваются, не застилают глаза пощипывающей пеленой. Хаджиме под его нежными прикосновениями успокаивается, перестает дрожать, и от выпитого алкоголя и перенесенного нервного срыва почти засыпает на его коленях. — Ты справишься с этим делом, только отдохни и подойди к нему на свежую голову, — говорит Сейшу, стирая со щек следы от слёз. — Когда-то и не с таким справлялся. Коко поворачивает к нему голову, не поднимаясь, косится прищуренными припухшими глазами, похоже, понимая, что имеет ввиду Сейшу: — Ты не особо-то прятался, преступник, — хрипло и тихо говорит он. — Но все же, — пожимает плечом. — Поймал и наказал. — Наказал? — легко улыбнувшись, переспрашивает Коконой, и похоже, окончательно успокаивается, отвлекаясь на несерьезный разговор, чему Сейшу не может не обрадоваться. Инуи снова наклоняется к нему, касается губами щеки, и тихо проговаривает: — Я сейчас в четвертый раз пойду греть твой ужин, разве это не наказание? — Да я жестокий человек, оказывается, — тихонько посмеивается Коконой, поднимаясь. Садится ровнее, рука Сейшу остается на его плечах, и он берет его ладонь, прижимаясь губами к её тыльной стороне. — Спасибо, — почти шёпотом говорит он. — Рад, что тебе лучше, — тепло улыбается Сейшу. Вряд ли это тот подходящий момент, когда стоило бы рассказать о появлении Изаны. И от этих мыслей внутри у Инуи что-то сворачивается. Они не должны друг друга обманывать, не должны что-то друг от друга скрывать, но в данный момент так, наверное, было бы правильнее. Ещё будет время.

***

Чифую чувствует себя выжатым. Из всех проведенных им обысков на месте преступления — сегодняшний был самым тяжелым. И не только в объеме поиска улик, больше в эмоциональном плане. Тем не менее, он должен забрать Эдварда, который после рабочего дня вместе с Баджи-саном уехал к нему домой. Пёс рискует остаться голодным, Баджи, вероятнее всего, накормит его сосисками или сладостями, не ясно, что хуже. Кейске оставил адрес, код домофона. Со своей старой квартиры, в которой они когда-то жили вместе с Чифую, Баджи переехал по понятным причинам. Мацуно оттуда съехал первым, и что решил делать Баджи дальше тогда, он не знал. Теперь же медленно и устало он поднимается на нужный этаж, осматривая неизведанные гладкие стены подъезда, побеленные бежевым. Сверяясь с коротким смс, находит нужную дверь и стучит недостаточно громко, все же на часах сейчас три пятнадцать, — Кейске с большей вероятностью спит. И в ответ на свой робкий стук слышит вполне ожидаемый, громкий и пронзительный собачий лай. Хоть и в чужом доме, но собачим инстинктам Эдвард не изменяет. Чифую ждёт ещё минуту до того, как слышит звук отпирающихся замков, и вот, перед ним сонный Баджи-сан, без футболки, в широких серых штанах, с распущенными волосами и безэмоциональным выражением лица. — Который час? — осевшим голосом спрашивает он вместо приветствия. — Почти половина четвертого, — вполголоса отвечает Чифую, начиная чувствовать вину за столь поздний визит. Эдвард из глубины квартиры громко и быстро топает ко входной двери, сразу узнавая хозяина, выбегает в подъезд, обнюхивает ладони и брюки, но Чифую внимания на него пока не обращает. — Мог бы не ехать уже, — Мацуно ожидал от Кейске этих слов. — Я с ним погулял, накормил, привёз бы его завтра в отдел. — Извините, что потревожил, — автоматически отвечает на все младший детектив, делая интонацию прощальной. Но Кейске дверь закрывать перед ним не торопится и Чифую не отходит тоже, без стеснения рассматривая такого уютного и домашнего брюнета, без строгой рубашки и рабочей формы, без несложной причёски, без равнодушного взгляда начальника. Чифую не предполагает, что в голове у Кейске и по каким причинам он сам сделал первый шаг к сближению, а теперь игнорирует его уже не первые сутки. И гадать об этом Мацуно устал, больше не хочется. Сейчас даже не важно, оттолкнет Кейске или нет, но кажется, продолжительные минуты молчания требовали именно этого. Мацуно одним коротким шагом переступает порог квартиры, в ту же секунду касаясь тёплыми ладонями оголенного торса мужчины. Кейске не сопротивляется этому. Не сопротивляется, когда Чифую осторожно и робко прижимается к его губам своими. Не сопротивляется, когда поцелуй из легкого переходит в глубокий и страстный. И не сопротивлялся бы, не подумал бы об этом. Если быть честным, плевать он хотел на все наставления Коконоя, он ведь все равно не верит в его теории, и не поверит ни за что, пусть Хаджиме хоть сто тысяч улик найдет и пришьет. Баджи на обстоятельства ссылался долгие месяцы, оправдывал ими своё бездействие и все то, к чему они с Мацуно пришли. Больше не будет. Никакие обстоятельства не помешают ему обнимать, легонько прикусывая тонкую кожу на шее, пока Чифую в кольце его рук тщетными попытками пытается стянуть с себя пиджак. И Эдварду пришлось вернуться в квартиру, из-за угла гостиной наблюдать, как Чифую опирается поясницей на комод, как Кейске одним движением руки захлопывает дверь, как помогает Мацуно приподняться и присесть на том же самом комоде, ни на мгновение не отрываясь от губ. Чифую от нетерпения двигается ближе, прижимается, ладонями обводя линию шеи и плеч, целует в ответ так же грубо и жадно. Теряет момент, когда пиджак все-таки с него пропадает, а Кейске уже ловко расстегивает пуговицы на рубашке, ослабляет галстук. — Баджи-сан, — тихо зовёт Чифую, пока брюнет губами переходит на шею. — Я с выезда, мне нужно в душ. — Ладно, — бормочет ему в кожу Кейске, скользя губами по ключице. — Только не передумайте, пожалуйста, — это скромное наставление вызывает у Баджи легкий смешок. Он отходит на пол шага назад, держа Чифую за руку, помогает сползти с комода и до конца снять рубашку и галстук. — Раздевайся полностью, — вполголоса говорит Кейске, свешивая снятую с парня одежду на сгиб локтя. — Баджи-сан, говорю же, мне сначала нужно в душ, — осторожно напоминает Чифую, замерев напряженными пальцами на собственном ремне. — Я постирать закину, — с ещё более широким смешком уточняет Баджи. И это почему-то слишком по-домашнему. Будто бы не расходились вовсе, будто так и жили втроем с Эдвардом, который сейчас осмелился выйти к ним и продолжить запоминать все посторонние запахи, что Чифую принёс с обыска в чужом доме. Мацуно свой прежний настрой списывает на тоску и острое возбуждение, и вежливо просит Кейске отвернуться, когда снимает нижнее белье и прячется за непроницаемой шторой ванны. Торопится включить воду, чтобы не слышать, как Кейске возится со стиральной машиной. Но самого Баджи ничего не напрягает. Будто бы не его разбудили почти под утро, будто бы не ему к восьми часам нужно быть на рабочем месте. Для Чифую даже ночью найдется время. Баджи не уверен до конца, что поступает правильно. Словно кто-то наложил ему невидимый запрет на всякую мысль о сближении с Мацуно. Но сердце каждым стуком требует обо всем забыть и довериться чувствам, что при упоминании Чифую оживают и бурлят сильнее, чем когда-либо. И, в прочем, разницы нет, что будет потом, после этой ночи, с наступлением рассвета и нового дня. Если Чифую будет рядом с ним, а он — рядом с Чифую, то любая неприятность окажется не глубже мелкой лужи после летнего дождя. О словах Коконоя помнит, когда интересуется у Чифую голоден ли он, но получает робкий отрицательный ответ из-за шторы в ванной. Помнит, когда позднее приносит парню чистое махровое полотенце. И забывает только тогда, когда Чифую выходит из душа. С влажными, собравшимися в отдельные пряди волосами, неаккуратно уложенными, не привычно открывающими вид на лоб. Мацуно выключает свет в прихожей и ванной, погружая квартиру полностью в темноту. Но линии его тела с полотенцем на бёдрах Кейске все равно различает. Сидя на кровати, протягивает ему руку, подзывает ближе. Кожа на животе и ребрах мягкая, тёплая и влажная. Кейске с особой нежностью прижимается к ней губами, задерживаясь на несколько секунд. Ощущает аромат своего геля для душа. И пока губы прижаты к напряженному телу, Кейске чувствует, как глубоко Чифую дышит. Баджи успокаивает прикосновениями. Гладит бёдра, поднимаясь выше — к талии. Тянет на себя, помогает сесть к себе на колени, обнимает снова, так тепло и трепетно, будто самое нежное и родное существо, и наконец добирается до губ. Сомнений о правильности не остается больше. Было бы неправильно и дальше всего этого избегать. Запрещать себе любить — вот, что неправильно. А все остальное поправимо. Все остальное Кейске сам может себе запрещать или разрешать. Чифую наконец-то расслабляется тоже. Словно по приходу в квартиру брюнета скинул с себя тысячу железных оков, не мешающих двигаться, но не дающих полноценно чувствовать и жить. Он целует осторожно и мягко, обнимая мужчину за шею, пока ладони Кейске нежно пробегаются по спине вниз. Мацуно на его коленях нетерпеливо двигается, руки Баджи на бёдрах словно обжигают прямо через влажное полотенце, сжимают сильнее и Чифую дыхание задерживает, боясь эти ощущения спугнуть. Чифую не будет скрывать: он представлял такие моменты, и не раз. За рабочими делами, пока следил как любимые ладони подписывают бумаги, крутят ручку между длинными пальцами. И сейчас слабо верит, что всё это снова происходит с ними. Что Кейске рядом, держит его в своих руках, прижимая к себе все ближе и теснее, греет своим теплом, целует мокро и страстно, прикусывая нижнюю губу. Одним движением подхватывает крепче и меняет положение их тел, оказываясь сверху, и у Чифую вырывается короткий приглушённый стон от неожиданности. Под спиной мягкие чуть измятые простыни, а над ним — крепкое и горячее тело. Ладони Чифую сами по себе прикасаются к груди, скользят ниже, пока Баджи держится на локтях, переходит поцелуями на шею, грея дыханием и губами. Черные длинные локоны щекочут ключицы и грудь. Наверняка, ему это снится. То, как Кейске через приоткрытые губы горячо выдыхает ему в шею, когда Мацуно нетерпеливо пробирается ладонью под резинку его штанов, ему снится тоже. И Баджи второй рукой тоже спускается вниз, до конца распутывая на нём полотенце, массирует чуть напряженные мышцы, расслабляет. Чифую под ним кажется таким крошечным, уязвимым и нежным, у Кейске даже дыхание сбивается от осознания, насколько он обожает короткие тихие выдохи, его аккуратные движения, прикрытые веки и припухшие губы. В глазах у Чифую отражающий желание блеск. Всех чертят в его омуте Кейске давно наружу вытащил, смиренно рассадил по местам и приручил. Теперь они послушно ждут. Ждут, когда Кейске отходит ненадолго. Чифую до конца избавляется от полотенца, откидывая его в сторону, наблюдает за мужчиной, как он волосы собирает в хвост быстро и небрежно. Мацуно присаживается на колени на кровати, стараясь восстановить дыхание, и когда Баджи-сан снова возвращается ближе к нему, помогает избавиться от одежды, целуя ту самую родинку, которую разглядывал в его кабинете, и чуть ниже. Чифую трется щекой о раскрытую ладонь брюнета, будто маленький послушный котёнок, и Кейске хочется подольше растянуть все эти моменты. Мацуно не грубит, не смотрит презрительно, не отворачивается, задирая нос, а без слов, понимая Кейске с одного взгляда, проползает на простынях дальше, вновь принимая его к себе, ногами обнимая торс, целует ласково, проходясь руками по плечам, одной ладонью зарываясь в волосы и портя неаккуратную причёску. Баджи аккуратно, не причиняя боли и перебивая непривычные ощущения поцелуями, скользит прохладными мокрыми пальцами между бёдер, и Чифую мычит что-то несвязно, дышит глубоко, прикрыв глаза. — Расслабься, Чифу, — мягко шепчет Кейске в губы, следом снова целуя. В его тёплых руках, под медленными осторожными ласками Чифую тает, как шоколад на солнце, но ведет себя тихо, все ощущения сосредоточив внизу, подушечками пальцев врезается в кожу на плечах мужчины, и тянется ближе к губам и телу, пытаясь слиться в единое целое с ним. Ему хорошо. Чувствовать Баджи-сана настолько близко — наверное, самое приятное и незабываемое ощущение. Кейске входит плавно и осторожно, и Чифую дыхание задерживает ненадолго, привыкая к нему. Баджи отрывается от губ, пересекаясь с Мацуно возбужденными и помутневшими взглядами, выпрямляется, подхватывая парня под поясницу обоими ладонями, двигает ближе к себе. Внутри так приятно и горячо, что Кейске едва не закрывает глаза от удовольствия, но разорвать такой притягательный зрительный контакт не решается. Чифую выдыхает через рот, облизывая губы, приподнимается на локтях, пальцами комкая простыни, и смотрит вызывающе и жадно, с неутолимой похотью и азартом, без слышимых просьб, но ожидая действий. И взгляд его не соскальзывает с напряженного тела Кейске, когда тот медленно начинает двигаться. Для Чифую в такие моменты он невероятно красив. Сильными руками насколько можно нежно прикасается к телу, одной проскальзывая под колено, придерживает практически навесу, себе не принося неудобств и не напрягаясь. Заботливо следит за реакцией своими обожающими карими, от которых сердце у младшего детектива добегает до сотни ударов в минуту, стуча в груди ощутимо и слышно. И Чифую кроме этого ничего не требует, только легонько подталкивается навстречу, желая его немного ускорить. — Потерпи, — шепчет Кейске, касаниями прокладывая путь от колена ниже, к бедру. Вновь дотягивается до губ, целует развязно и отрывисто, позволяя дышать поглубже. Чифую вряд ли когда-нибудь сможет описать, как сильно в нём это любит. Эту хрустальную заботу, нежность, что теплее яркого огня в камине. Кейске может быть резким и грубым со всеми, только не с ним и только не в такие моменты, хотя Чифую временами желает другого. Кейске совсем не причиняет боли, дарит только самые приятные ощущения, ласковые прикосновения, от которых Чифую просто голову теряет, уже не стесняясь слышно стонать. Он вновь опускается спиной на простыни, запрокидывая голову, от переизбытка чувств кажется, что он вот-вот задохнется, сухими приоткрытыми губами жадно хватая воздух, выдыхая со стонами, и Кейске такой Чифую нравится до потемнения в глазах. С таким Чифую контроль теряется сам по себе, где-то между ускорившимися движениями, нежным сладким шепотом, слышными шлепками, прикосновениями, звуками, ощущениями. Баджи останавливается ненадолго, помогает Чифую перевернуться на живот, целует лопатки и плечи, слушая приглушённые нетерпеливые стоны, и входит до упора, грудью касаясь его спины. Невыносимо приятно и жарко. Чифую в эту ночь окончательно сводит его с ума, подводит к тем граням, к которым не успел загнать язвительностью и наигранным равнодушием. Выгибается под ним, теснее прижимается бедрами, и ещё немного — точно разбудит соседей. Не сбавляя темпа, Кейске в темноте находит его руку своей ладонью, тепло накрывая сверху, переплетая пальцы с тыльной стороны, и забывает, сколько дней прошло с момента их расставания, хотя раньше он их отчаянно считал. Неважно сколько прошло времени на расстоянии: Чифую всегда был его и будет ещё много лет. Теперь не спрячется за высокими стенами гордости и грубости, даже недомолвки и мелкую ложь Кейске простит, заменяя жаркими и страстными воспоминаниями. Чифую пришел к нему ночью, он здесь, с ним, и никуда его Баджи больше не отпустит. Короткие быстрые поцелуи ложатся на повлажневший висок, щеку, плечо, а воздух в комнате наполняется невыносимым жаром. Кейске замедляется в конце, стараясь на парня особо не давить, Чифую и так слишком хрипло дышит, прикрыв глаза. Наверняка сейчас захочет покурить, как это было раньше. Но больше это не проблема. Пусть из проблем теперь у них будут только испачканные простыни и бессонные ночи перед рабочими буднями. Баджи ложится рядом, обнимая тёплого и расслабленного Чифую одной рукой. Рассудок возвращается, но по-прежнему тяжело поверить, что Мацуно действительно здесь. Кейске прижимает его к себе, убеждаясь в этом, — Чифую не рассеивается, как мираж, только бурчит тихо и несвязно: «Жарко, Баджи-сан», и брюнет только улыбается в ответ, зарываясь носом в почти высохшие после душа волосы парня. Летом солнце встает рано. Небо за окном светлеет, наполняя комнату утренними сумерками. И Баджи уже знает, что скоро зазвонит будильник. — Поспи немного, — говорит он тихо, почти на ухо Чифую. — Ты ведь совсем не спал сегодня. — Не буду, — противится Мацуно, ближе прижимаясь к его телу спиной. — Если усну, то просплю работу, а начальник у меня строгий, опять заставит писать объяснительную. — Такой уж строгий? — наигранно удивляется Кейске. — Только со мной, — фыркает Чифую, расслабляясь. — Кажется, я ему не нравлюсь. — Он тебя любит, не переживай, — говорит Кейске с улыбкой. — И я уверен, он не будет на тебя ругаться, даже вызовет такси до участка, только позвони, когда выспишься. Чифую улыбается, ложась на спину, смотрит на Кейске с наивной теплотой, но не теряет наигранного делового тона: — Что ж, вы меня убедили, — вполголоса говорит он. — Тогда, я могу приготовить завтрак. — На двоих? — Пополам, — отвечает Чифую и тянется за новым поцелуем.

***

Двадцать четвертое июня.

В детстве Риндо любил играть в прятки. Когда он был совсем маленький, мама прятала лицо за нежными ухоженными ладонями, делая вид, что её нет с ним комнате. И когда её не стало, старший брат сказал, что она спряталась. Риндо играл в прятки, даже когда этого не хотел. Они вместе с братом прятались от пьяного отца, потом — от патрульных и полицейских. Прятались от проблем и переживаний, находясь под чужой бескорыстной опекой. И сейчас Риндо тоже прячется. Съежившись на ледяном полу в ванной комнате, обнимает свои ноющие колени. Под шум льющейся из крана воды прячется от посторонних звуков и собственных мыслей. В темноте прячется от дневного света. В одинокой маленькой квартире прячется от внешнего мира, будто в коконе. Риндо один. Всё, кто был у него, тоже попрятались. Остался только он, его мысли и холодная рыжеватая вода из крана. Риндо представляет, что он на глубине. Где-то на несколько метров ниже, под толщей такой же грязной и мутной воды. Отсюда никто его не достанет. Он спрятался. С ним только боль. Проходящая по каждому нервному окончанию. От локтей к кистям, по спине, в ногах, в голове. Риндо кажется, что он просто сгнивает изнутри, и если надорвать тонкую как оберточная бумага кожу, белую и сухую, то обязательно вытечет не кровь, а что-то густое и чёрное. Отвратительное, мерзкое. Риндо никогда не включает свет по ночам, чтобы не видеть в отражающих поверхностях себя. Единственное зеркало в ванной занавешено грязной рубашкой. Риндо не включает свет, а днем сидит в темном углу, опустив голову и зажмурив глаза, чтобы не видеть теней на стенах. Тени ползут со всех сторон. Тянутся когтистыми лапами, норовят насквозь проткнуть бумажную кожу. Боль раскачивает его из стороны в сторону, вынуждая ударяться спиной о кафельную стену комнаты. Боль обнимает крепче, чем родная мать, крепче, чем брат. В отличие от них, она не оставит. Может обнимать слабее, но не уходит полностью, и Риндо к ней привык поболее, чем к кому-либо другому в жизни. Шумит вода, шумят мысли и тени, поджидающие у потолка, шумят тоже. Смеются над ним, шепчут что-то гадкое, упрекают за беспомощность и трусость. Так звучит голос его разума, который вот-вот потеряет устойчивость и сорвется в пропасть. Парень впивается пальцами в кожу головы, ладонями закрывая уши. Не хочет слышать, не хочет ничего. А тело будто скручивает, наизнанку выворачивает. — Прекращай, — откуда-то сверху командуют ему, и Риндо путает этот голос с шепотом теней. Голос мужской, смеющийся, ехидный. Парню не нужно поднимать голову и пытаться в темноте рассмотреть того, кто с ним разговаривает. И он его слышит всегда, даже с прижатыми к ушам ладонями. — Все не так плохо, — сладко продолжает собеседник. — И ты молодец, брат бы гордился тобой. — Он не этому меня учил, — сбивчивым бормотанием возражает Риндо. — Ты ведь знаешь, где он сейчас? — Риндо знает и отвечать на этот вопрос не стоило бы, он слышит его абсолютно каждый их диалог. — Вот к чему приводят его учения. Слушай меня, и ты никогда там не окажешься. — Я слушаю, — чуть громче прежнего говорит парень и замолкает, сморщившись от резкого приступа боли в груди. Она выдавливает из больных легких остатки кислорода, вынуждает схватиться за саднящее место, чтобы убедиться и проверить не надорвали ли тени его плоть, не добрались ли из-за спины и не пронзили ли насквозь. Все целое. Никаких сквозных ран, но глаза Риндо все равно не открывает. — Слушаю, — сквозь спазмы повторяет Хайтани. — Только, пожалуйста, Санзу… Пожалуйста, пусть это закончится. Риндо мог бы со всем покончить уже давно. Он бы справился с болью, она никогда больше не побеспокоила бы, если бы только парень набрался смелости. В его квартире есть пистолет. С одной пулей. Рассчитанный только на один выстрел. Риндо не считал, сколько раз подносил его к виску, ко лбу и под нижнюю челюсть, но его кожа помнит отпечаток холодной стали, словно это было секунду назад. Ни в один из тех моментов он так и не нажал на курок. Он бережет пулю для другого человека, не для себя. — У меня есть для тебя кое-что, — обнадеживает мужчина и Риндо слышит, как на кафельный пол падает шелестящий легкий пакетик. Звуки пакетиков всегда означают, что Харучиё рядом. Означают, что боль ненадолго отступит подальше.

***

Отдел убийств.

Стук клавиш только убаюкивает и зрение никак не может сфокусироваться на злосчастном мониторе. Кейске с самого утра, не отвлекаясь, работает. Чифую до сих пор спит в его квартире, хотя время уже плавно движется к вечеру. Хаджиме в кабинете младшего детектива Баджи тоже не обнаружил, но и дверь в него была не заперта. Коко с момента отлучения на вызов не писал и не звонил, и Баджи начал бы переживать, если бы прямо в тот момент, когда снова вспомнил о друге, не увидел его в окне из кабинета. Хаджиме, судя по настрою и твёрдой походке, движется прямо к нему. Легок на помине. В руках несёт большую картонную папку, издалека больше напоминающую коробку. Длинные пепельные волосы уложены неровно, добавляют его внешнему виду необычности. От Коконоя на расстоянии веет негативом, но Кейске пытается все списать на тяжелую ночь на работе. Хаджиме ведь вернулся с выезда тогда же, когда и Чифую. Коко доходит до кабинета, тоже поймав взгляд Кейске через окно, дверь за собой закрывает, сухо приветствуя и сразу направляясь к столу. — Чего такой серьезный? — криво улыбнувшись, спрашивает Кейске, протягивая руку и приветливо пожимая холодную коконоевскую ладонь. — Новости плохие, — односложно отвечает Хаджиме, оставляя папку на столе. Присаживаться не спешит, хоть Баджи и намекнул на это жестом. — Получилось засечь телефон, с которого пришла смс последнему убитому, — все так же, пресно вещает Хаджиме, будто бы на самом деле отчитывается перед начальством, взгляд опустив вниз. — Что в этом плохого? — не понимает Кейске, потому что данное заявление звучит очень даже хорошо для продвижения дела. Коко поджимает губы, раскрывая уложенную на столе папку: — Находился он по адресу нашего участка, — Хаджиме аккуратно вынимает из папки упакованный в прозрачный пакет сотовый телефон. — Догадываешься, в чьём кабинете мы его нашли? Как бы не хотелось, но Кейске понимает сразу, не зная, как на это реагировать. Бред. Баджи упрямо не будет верить. — Это прямая улика, Кейске, — ещё больше огорчает Хаджиме. — Я подготовил дело к закрытию, — говорит он, захлопывая папку обратно и продвигая её ближе к начальнику отдела. — Мне нужен ордер на арест Чифую Мацуно.