Фобос

Баджи взглядом прожигает серьёзно настроенного Хаджиме, стоящего перед ним. Словно расплавить хочет, или силой мысли отменить всё услышанное, и в голове у Хаджиме попутно стереть. На задворках сознания Коконой понимает прекрасно, что Кейске будет стараться отвести Мацуно от этого, искать миллиарды оправданий, из которых даже самые мизерные станут весомым аргументом против следствия. Но, к несчастью, Коконой на собственном опыте знает, что факты иногда не идут в одном направлении с желаниями и чувствами, и как бы не хотелось, ожидания не оправдываются, а разочарования — велики и болезненны. На удивление, Кейске ничего не говорит сразу. Встает, забирает папку и прячет её в одном из выдвижных ящиков рабочего стола. — Баджи? — дёргает бровью Коконой. — Я жду. — Не будет никакого ордера, — сдерживаясь, насколько может, говорит Кейске. — И дело пока не закрыто. — Не понял, — мрачнея ещё сильнее, хмурится Хаджиме. — Начальник здесь по-прежнему я, и мне твоих доказательств недостаточно для закрытия. — Серьезно? — морщится Коконой. — Улика на месте, алиби у него нет ни на одно из преступлений и, учитывая то, что мы знаем о его прошлом, он способен на такое. Мне нужно только провести допрос и выяснить мотивы. Что ещё требуется? Хаджиме, наверное, с прошлых времён такого устрашающего и стального взгляда Баджи на себе не видел, но и своими пронзительными чёрными проигрывать не собирается. — Я понимаю, что тебе всего этого не хочется, — заканчивает Коко. — Но может хватит убегать от очевидного? Сколько, блять, ещё людей должно умереть? — И это ты мне говоришь? — странно усмехается Баджи. — Ты умудряешься оправдывать Инуи даже после чистосердечного. — Я не оправдываю его, я… — Оправдываешь, — грубо перебивает Баджи. В воздухе повисает напряженная пауза, а Хаджиме сглатывает невысказанные слова убеждения, потому что Кейске ткнул прямо в самое уязвимое место. Только Хаджиме — по-прежнему тот же, а Чифую и Сейшу — для него люди разные, что очевидно. И от своих убеждений отступать он не намерен, несмотря на слова Баджи. В сплетении совпадений, бьющих в глаза сигнально-красным цветом, Хаджиме склонен доверять только себе самому. — Разговор окончен, — в последний раз бросив на него грозный взгляд, сухо заключает Кейске, снова присаживаясь за рабочий стол. — Идите работать, детектив Коконой. Чего и следовало ожидать. Хаджиме выдыхает, не собираясь больше своих эмоций сдерживать. Но внешне все разнится. Если внутри Коко просто сгорает от ненависти в пожаре несправедливости, то снаружи — выходит натянутая улыбка и смешок. — Всё? — разводит руками он, попутно разворачиваясь. — Я столько времени и нервов на это въебал, и мы заканчиваем дело — вот так. «Помоги, пожалуйста, Чифую. Он не справляется», — обидно передразнивает Коконой. — Помог, блять. Я согласился помощником его быть ради этого и всё его выебоны терпел, но по делу двигался, а теперь что? — Что хочешь этим сказать? — Кейске хмуро провожает его взглядом до двери, и сталкивается с ним глазами в последний раз, когда Коконой уже одной ногой выходит в коридор. — Идите на хуй оба, — прыскает Коко, уходя и презрительно щурясь. — Я больше ни в чем не участвую.

***

Главные правила в отношениях Хаджиме и Сейшу — никогда не врать и ничего не скрывать. Первое из них Сейшу нарушил ночью. Сказал, что выходил прогуляться, мусор выбросить, воздухом подышать, а на самом деле сидел на крыше со старым знакомым. И благо, что Коко был занят алкоголем и самокопанием, и не заметил ничего подозрительного. Второе правило Сейшу нарушил прямо сейчас. Он искал какую-нибудь информацию в сети, зная, что Изанино дело когда-то было громко озвучено в СМИ города Токио. Сейшу решил, что и о его «скоропостижной смерти в тюремной камере» тоже что-то должно быть опубликовано. Хотелось убедиться, что общественность верит именно в это, и никто не знает настоящую версию его смерти. Только вкладки заведомо были открыты в режиме инкогнито, а когда Хаджиме — между прочим, раньше положенного времени — вернулся с работы и зашумел в прихожей, Сейшу машинально все закрыл и захлопнул крышку ноутбука, так ничего и не найдя. Хотя на некоторых источниках все же проскальзывали строчки, гласящие, что Возмездие теперь завершено окончательно и постигло основателя. Сейшу чувствует, как горят щеки, обожженные стыдливым румянцем. Нет, он обязательно расскажет все Коконою. Он ведь должен знать. Но только позже. Сейчас Коко и так, похоже, перевозбужден. Хаджиме одну за одной заносит в гостиную три коробки, переполненные папками и бумагами. — Ты чего так рано? — дрогнувшим голосом спрашивает Сейшу, отбросив ноутбук на диван, подальше от себя. — Как получилось, — безразлично бросает Коко и выходит в прихожую. Через несколько секунд до Инуи доносится хлопок входной двери. И что это было? Сейшу ровно ничего не понимает, а пальцы рук до сих пор подрагивают от внезапно нахлынувшего волнения. И хорошо, что Хаджиме сейчас куда-то ушел. Если бы нет, то раскусил бы его в первые же минуты. Сейчас у Сейшу есть время успокоиться и сделать вид, что ничего не делал. Он остается наедине с тремя коробками, и от бумаг и папок, принесенных Коконоем, пахнет пылью. В одной из них виднеются фотографии, их выцветшие уголочки загнуты и помяты. Тексты на торчащих листах с полосками от принтера, другие — и вовсе написаны неровным почерком, не коконоевским точно. Сейшу делает вывод, что это — документы из отдела. Только Хаджиме раньше никогда не носил рабочую макулатуру домой, особенно в таких количествах. Отвлекает короткая вибрация телефона, оповещающая о входящем сообщении. Сейшу на ощупь находит мобильный, читая на экране: «Как там Коко? Он дома?». Сообщение прислано от Баджи. На часах сейчас около четырех вечера, и Инуи представить себе не может, что могло произойти с того момента, как Хаджиме утром уехал в отдел. Следом приходит ещё одно сообщение, в котором Кейске просит написать ему, когда Коконой успокоится. Значит, Сейшу не ошибся, и точно что-то произошло, — в ином случае, Баджи написал бы ему в последнюю очередь. Хаджиме возвращается в квартиру с таким же слышимым хлопком двери. Приносит в гостиную за собой запах табака. Бросает ключи от машины на барную стойку, и невозмутимо принимается шариться в пыльных бумагах, даже не подойдя к Сейшу, чтобы поприветствовать. — Что-то случилось? — чуть придвинувшись к нему и коробкам, спрашивает Инуи. — Нет. Ну, ладно. Сейшу поджимает губы, кивнув самому себе. Видимо, теперь между ними не только он один обманщик. — Баджи писал мне. Спрашивал про тебя, — Инуи надеется, что, хотя бы это вызовет у Коко заинтересованность. — Не отвечай ему, пошёл он. Коконой презрительно морщит нос, сказав это, и такой реакции достаточно для того, чтобы Сейшу вывел для себя: лучше будет поговорить с самим Баджи, потому что от Хаджиме чего-то вразумительного и, хотя бы приблизительно похожего на внятный ответ он не добьётся. Точно не сейчас, и даже не завтра. Коко очень долго отходит, если его серьёзно разозлить, и у Кейске, каким-то непонятным образом, это получилось. Пыльные бумаги одна на другую складываются в стопку на стеклянном столике, стоящем рядом с диваном, на котором притих Сейшу, молча наблюдая за действиями мужа. Коко что-то бормочет сам себе, выбирая лишь некоторые документы и прибирая их отдельно. Выглядит он взбешенным, заведенным. Хмурится и тихо матерится. Он освобождает одну их коробок, просто вывалив содержимое на пол, отчего Сейшу возмущенно вскидывает брови. — Я сам потом приберу, — машинально оправдывается Хаджиме. Он сгребает со стола отложенные бумаги в опустевшую коробку и, прихватив её покрепче, быстро уходит в прихожую. — Ты куда? — осторожно интересуется Инуи, стараясь хоть на минуту оставить в покое разведенный Коконоем бардак. — Работать, — резко отвечает Хаджиме, немного повысив тон, рассчитывая на то, что убедить Инуи таким образом получится в несколько раз быстрее. — Ничего там не трогай, ясно? Пусть лежит, как есть. Сейшу складывает руки на груди, подперев плечом стену, наблюдая, как Хаджиме поспешно надевает обувь. — Понял, — приглушенно говорит он. — Мог бы и не кричать. — Не дуйся, — смягчается Хаджиме, снова взяв коробку и приготовившись выйти из квартиры. — Вернусь и всё расскажу, у меня от тебя секретов нет. Ещё несколько минут Инуи безмолвно сверлит взглядом захлопнувшуюся дверь. У Коко от него секретов нет. Должны ли они вообще быть между людьми в крепких и серьёзных отношениях? Лишняя выпитая стопка, лишняя выкуренная сигарета — наверное, единственные секреты, которые есть у Коконоя. Хаджиме ставит его в известность обо всех своих делах и действиях. Иногда позже, чем они произойдут, а не заранее, но всё-таки Сейшу оказывается в курсе всего. Хаджиме не любит ложь, ненавидит, когда лгут ему и никогда не врёт сам. Или просто делает это очень хорошо, потому что Сейшу, за столько лет совместной жизни, ни о чем подозрительном не догадался. Зачем же тогда он сам поступает иначе? Раньше обманывал, поклялся больше этого не делать, но… Бред. Самому становится жутко, когда представляет величину разочарования Коконоя в нём. Не получится оставить Изану маленьким секретом, таким же, как лишняя выпитая стопка. Он расскажет всё, как только Хаджиме вернётся, и они вместе решат, что делать. Как семья.

***

Баджи добирается домой вдвое быстрее, чем обычно, предварительно позвонив Чифую, чтобы сказать не приезжать сегодня в отдел, успев переварить все услышанное от Коконоя, но до конца не успокоившись. Чифую встречает, как раньше, — в его домашней футболке, которую нашел самостоятельно. Ещё заспанный и растрепанный. Такой, о котором в жизни плохое не подумаешь. — У меня снова внеплановый выходной? — поприветствовав, спрашивает он, закрывая за Кейске дверь. — Отпуск, — одним словом отвечает Баджи. В его тоне Мацуно сразу слышит неладное, проходит вместе с мужчиной в комнату, где Баджи скидывает рабочий китель, небрежно бросая оный на кровать. — Так неожиданно, — мнется Чифую. — У меня ведь дело не закрытое есть. — Нам надо поговорить об этом, — Баджи одной фразой сеет ещё большее напряжение. И Чифую пока многого не понимает, но садится вместе с ним рядом с брошенным кителем, ожидая начало разговора. А Кейске почему-то тянет, опиравшись локтями на колени, трёт уставшими ладонями лицо. Так сложно собраться, ведь эмоции скачут внутри, мечутся от одного к другому. Когда-то ему казалось, что хуже быть уже не может. Что произошедшее раньше и расставание, а потом новые выясненные отголоски — самое шокирующее и болезненное. Теперь дело даже не во внезапности событий. Дело в их последовательности. Почему все не может быть хорошо? Почему, когда небо над головой наконец-то становится яснее, неожиданно начинается ливень? — Баджи-сан? — Чифую невесомо дотрагивается его плеча. И Кейске с выдохом поднимает голову, понимая, что как-то затягивает с началом. — Чифую, скажи, я всё о тебе знаю? — Возможно, — после короткой паузы, говорит Мацуно. — «Возможно, всё» или «возможно, есть ещё что-то»? Парень откровенно не понимает в какую сторону клонит Кейске, и о деле, как и о всех рабочих моментах, не думает вообще. Мысли его витают в периоде осени две тысячи шестнадцатого, но этот момент между ними обговорен, вроде как, выяснен. О Ране и их встречах в стенах тюрьмы Чифую говорил тоже. Кейске осведомлен обо всем, что Мацуно старался хранить в секрете, но сейчас его вопрос звучал именно как: «я всё о тебе узнал, сдавайся». — Мы с Коконоем на прошлой неделе говорили о деле, — прерывает паузу Кейске. — И он выдвинул подозрения. Чифую выгибает бровь и поджимает губы, мысленно вставляя: «почему я не в курсе?», но вслух не перебивает. — Его теория звучала очень логично, но выводом стало, что подозревает он тебя. — Меня? — Чифую округляет глаза. Всерьёз не понимает, какими из своих действий смог натолкнуть Коконоя на такие выводы. Он слушает Кейске дальше, пока тот рассказывает ему цепочку из фактов детально, почти как сам Хаджиме, только немного перебиваясь на свои вставки. Кейске делает долгие паузы, сцепляя крупные ладони в замок и прижимая костяшки указательных пальцев к губам. Кажется, если бы Чифую и не совладал бы сейчас с эмоциями, и высказал бы свою точку зрения не менее резко, как это сделал Коконой утром в кабинете главного, то Кейске все равно бы его не услышал. Он словно перепроверяет каждое предложение в голове, не ясно какими путями выясняя: как это решить и что делать? Коко не отступил от предположений сегодня, не отступит и потом. Хоть в последние пару лет они с Кейске общались редко, но все же Баджи его знает лучше, чем любого другого следователя или детектива. Слишком много раз видел, как Коконой работает. И это, в самом деле, такая глупая, но такая заманчивая игра. Поделиться на два лагеря, казалось бы, в самый ненужный момент. Если Коко будет обвинять, то Баджи — оправдывать. Если Коко уверен в теории на сто процентов, то Баджи — ни на одну сотую меньше. — Тебе нужно самому с ним поговорить, — договорив до конца, после недолгой паузы говорит Кейске. — Мы можем предоставить ему твое алиби на несколько четвергов, как минимум. — Вы же знаете, где я был. — Я-то знаю… — с нескрываемой горечью в голосе, вздыхает Баджи. — А с тем телефоном что делать? — выжато и вымученно спрашивает Чифую. Он поднимается на ватных ногах, совершенно не чувствуя пола. Плохо обернулись для него секреты, которые он так отчаянно хранил. Возможно, начать злиться на Коконоя за его невероятные выводы сейчас не самая лучшая идея, не самая правильная, но Чифую вспыхивает новым приливом негатива к нему, подкрепляя эмоции старыми обидами и конфликтами. С момента возвращения в Токио он мало того, что спровоцировал тот нежеланный и серьезный разговор, так теперь ещё пытается усадить Мацуно за решётку. — Я отдал его на экспертизу, хоть Коко и написал в отчете, что отпечатков на нём нет, я решил, что будет лучше проверить ещё раз, — наблюдая за нервно маячащим Чифую, отвечает мужчина. — Помимо него, протокола и не подписанного ордера Коконой не сдал мне ничего, но все остальные бумаги по делам и трупам я в твоём кабинете не нашёл. — Я вообще в первый раз слышу о каком-то телефоне, — шипит Чифую, от переживаний больно укусив губу. — Да и эти пропуски на работе… Если я брал отгул в какой-то день, значит пошел убивать? — Успокойся, — твердо говорит Баджи, хотя эти слова хотел бы услышать и сам. — Вспомни лучше, кто оставался в твоём кабинете в одиночестве. Мацуно не распознает эту фразу, как: «Я верю, что ты не причем, и считаю, что его подбросили», из эмоций и мыслей в голове сумбурное движение. Сделав ещё один волнительный круг от кровати до двери в спальню, Чифую возвращается на место. Устраивает локти на коленях и прячет во вспотевших ладонях лицо. И трудно перебрать вчерашний и предыдущие дни в памяти, потому что событий наваливается много, толком внимания на посетителей он не обращал. В последние дни мысли были заняты размышлениями о их с Кейске взаимоотношениями, вернее тем, что от них осталось, — осколки, которые они пытаются собрать заново, словно разбившуюся кружку с помощью клея. Чифую вспоминает о братьях Кавата, сразу же отметая их из круга подозреваемых, потому что им доверяет как себе самому, или даже больше. И больше никого, кроме самого Коконоя, он не вспомнил. — Как он вообще туда попал? — вслух задается вопросом Чифую. — Меня же не было сегодня в отделе, а ключей я ему… — и на секунду замолкает, страдальчески поморщившись, будто от физической боли: — Черт… Я вчера не запирал кабинет. Баджи договаривает за него: — Получается, кто угодно мог пройти туда в твоё отсутствие. — У нас ведь нет камер в отделе? — сразу спрашивает Чифую, оживившись. — Только на входе в участок и на лестничных клетках. Это хуже, чем плохо. Если удастся заметить кого-то постороннего на записях, его легко можно принять за гражданского, пришедшего с заявлением, или за приглашенного свидетеля, или за знакомого кого-нибудь из сотрудников. Но Чифую думает, что в своем положении готов подозревать даже уборщиц или мастера по ремонту кофемашины. — Не переживай, мы разберёмся, — Чифую поднимает взгляд, сталкиваясь им со взглядом Баджи. — Может Коконой и не отступит от своих слов, но какая разница, если мы оба знаем, что он не прав? — То есть, вы верите мне, а не ему? — не поняв, переспрашивает Мацуно. Тихо совсем, действительно этому удивившись. Он столько раз попадался на лжи и думал, что доверие мужчины потерял ещё несколько лет назад. Но Баджи смотрит настроено, без капли упрека, пытаясь сохранять спокойствие за них обоих. — Конечно, верю, — утвердительно кивает Кейске. — А не должен? — Ну… Я столько раз вас обманывал. Чифую думает, что не заслуживает такого доверия. Считает, что у Кейске нет особых оснований верить в его слова о том, куда он пропадал по четвергам, ведь их можно счесть за очередной лживый рассказ, примерно такой же, как выдумки в его объяснительных о болезни Эдварда. Кейске думает, что готов давать ему новые и новые шансы всегда. Пусть и в до такой степени критичной ситуации, в которой все факты «против». — Мы и так потеряли много времени, Чифую. Сейчас у нас на весу каждая минута и я не хотел бы тратить их на выяснение отношений и припоминание старых обид. Всё в прошлом. Он бережно накрывает его беспокойные ладони своими, надеясь успокоить прикосновением, позволить почувствовать, что он здесь, рядом и никуда не уйдет, не отвернется и не оставит. — Я на твоей стороне, и всегда на ней буду. — Спасибо, — шепотом благодарит Чифую, думая, что на самом деле не заслуживает этого ни на одну десятую. — Что я должен делать? — Поговори с Коконоем, — утвердительно произносит Кейске. — Без этого никак. Он хотел провести тебе допрос, я думаю, стоит позволить ему это сделать. Ты ни в чём не виноват, а значит, желаемого результата он всё равно не добьется. Но сначала: соберем доказательства твоего алиби.

***

После захода солнца, которое в конце июня скатывается за горизонт только после одиннадцати, тени в квартире Риндо перестают прятаться по углам и за мебелью. Риндо слышит, как их заточенные когти скребут по неровным, побеленным стенам и полу. Звуки города из-за зашторенных окон не перебивают тошнотворного скрежета, не заглушают шёпота теней и их злорадствующего смеха. Возможно, Риндо сходит с ума. Взять хотя бы то, что после ухода Санзу он просидел в ванной весь оставшийся день. Затекшие конечности ужасно ноют, пока кровообращение набирает нужный ритм, а Риндо застывает в коридоре, пошатываясь. Держится ослабшими руками за обшарпанный дверной косяк, наблюдая за тенью. Её длинная лапа тянется по полу из кухни, скользя медленно, прямо к нему. Непослушные ноги переступают неуклюже, а тени от этого хихикают громче из своих укромных мест. Он избегает её прикосновения, больно ударившись спиной о стену. А в реальность возвращает повторный стук во входную дверь и Риндо вспоминает: зачем, вообще, выбрался из убежища. Харучиё никогда не стучит так настойчиво. Харучиё имеет свои ключи, и то, что это мог быть он, Риндо исключил сразу. Пока тени вновь не повторили попытку его поймать, Риндо поспешно доходит до двери, хоть и с трудом, руками хватаясь на голые стены. Нечувствительными пальцами отводит задвижку с глазка, пропуская в кромешную тьму мёртвой квартиры тоненькую струйку света извне. За дверью тот парень, с плюшевыми волосами. Если бы не они, Риндо не открыл бы дверь, потому что люди в полицейской форме для него — верный знак того, что стоит скрыться. — Извини, что так поздно, я только освободился с работы, — не замечая в нём ничего странного, произносит Соя. — Ты говорил, что я могу зайти в гости. Я тут захватил кое-что… Соя раскрывает перед ним чёрный пакет, перечисляя то, что принёс для восстановления после травм, ведь от «скорой» Риндо всё же отказался. А Хайтани словно на границе между живым и мёртвым. В подъезде светло, стены, покрытые светлой краской, гладкие, отражающие холодный искусственный свет. Здесь Соя. Такой же светлый. Хоть видно, что уставший, тем не менее лопочет что-то без остановки. Хоть и не улыбается, но жизни и тепла в нём больше, чем в воспоминаниях о брате и матери. А на другой стороне — он. Как тень из-под дивана или шкафа. Часть своей безжизненной квартиры. Бледный, высохший и бесчувственный. Без слов впитывает всё, что говорит Кавата, мысленно умоляя, чтобы он не замолкал. Потому что его уставший низкий голос заглушает мерзкий шёпот теней. Потому что пока он говорит, Риндо не слышит, как тени смеются в спальне. — А ты чего в темноте-то? — вкладывая в онемевшие ладони ручки пакета, напоследок спрашивает Соя. — Спал, — до свиста сухим голосом выдавливает Риндо. — Точно, как я мог не подумать? Извини, — во второй раз просит прощения парень. — Я пойду тогда, спокойной ночи. Он делает короткий взмах ладонью, прощаясь и разворачиваясь, чтобы уйти, а Риндо сам не понимает, каким образом быстро шагнул вслед за ним в подъезд. Прямо босыми ногами на холодную плитку, шаг из темноты квартиры в живой мир. Соя без лишних усилий, не специально, но смог вытянуть его наружу за секунды. Точнее, Риндо сам последовал за ним. — Подожди, — по-прежнему осипшим голосом просит он, и заканчивает, когда Соя настороженно оборачивается: — Не поможешь мне с плечом? Риндо приподнимает свободной рукой длинный рукав своей огромной черной футболки, открывая обзору глубокую ссадину чуть ниже плеча. — Один вряд ли справлюсь. — Конечно, — неуверенно кивает Соя. Словно не торопится домой, чтобы поскорее провалиться в сон и телепортироваться из одного удручающего рабочего дня в другой. Думает, что это дело не займет у него много времени. Тени в квартире прячутся от Сои. Риндо идёт рядом с ним с чувством победителя, ещё не включая свет, хотя Кавата уже об этом попросил. С удовлетворением наблюдая, как тени ползут обратно по углам, и затихают, их почти не слышно из-за голоса полицейского, когда он просит хотя бы занавески на окнах раздвинуть, и что в такой темноте ничего не видит совсем. Хайтани на его уговоры не поддается, солгав о том, что с выключателями проблемы, и вообще на яркий свет он плохо реагирует. Когда Соя перестает спорить и включает на своём телефоне фонарик, укладывая его на пыльную столешницу экраном вниз, Риндо замечает уползающих с потолка. Все разбежались. Тоже спрятались. Как Риндо прятался от них, теперь они прячутся от него. Теперь на голых, шершавых и побеленных стенах видны только две тени. Одна — сидящая на табурете — держит рукав футболки, опустив голову вниз. Другая стоит напротив первой, смачивая вату антисептиком, а потом отматывая бинт. И Риндо, не отрываясь, рассматривает мелкие кудряшки на голове второй тени, которые на стену отразились непередаваемо точно. Эту тень Риндо не боится.

***

Хаджиме возвращается поздно. Уже давно за полночь. Не застает Инуи в гостиной, среди собственными руками разведенного бардака. Сейшу так ничего и не тронул, как Коко и просил. Он устал от этого дня, от дела и от эмоций. Он устал, наверное, от самого себя. Сейшу где-то в глубине квартиры, не выходит, не встречает. Коконой грешной мыслью решил бы, что Инуи снова ушёл, не предупредив, но заглядывает в спальню раньше, чем успевает об этом подумать. Тонким лучиком света из прихожей очерчивается его силуэт под одеялом. Невесомыми и бесшумными шагами Хаджиме подходит ближе, присаживается на край кровати. Осторожно прикоснувшись, убирает с лица растрепавшиеся золотистые пряди волос. — Солнышко, — одними губами шепчет Хаджиме. Улыбается в тишину, и уголки губ подрагивают от сокровенности этого момента. Он наклоняется к лицу Инуи, намереваясь легонько чмокнуть в щеку, но его намерения перебивает серьёзное и строгое: — Ты снова задержался. — Теперь не солнышко, — ухмыльнувшись, на выдохе отвечает Коко, и всё-таки целует мужа в щёку, чуть ниже границы шрама. Сейшу переворачивается на спину, приподнявшись на локтях, и устремляет на него сонный и недовольный взгляд. — Я работал, извини. Завтра буду вовремя, — сразу оправдывается под этим взглядом, говоря сквозь широкую улыбку. — Думаю, мы с Санзу скоро закончим с этим делом. — Ты работаешь с Санзу? — не понимает Инуи. — А Кейске? И что там у вас произошло? Хаджиме тяжело вздыхает, вспоминая, что ещё не успел рассказать мужу обо всём случившемся. Но он ведь обещал. Поэтому садится ровнее, ненароком поправляя сползший с оголенной груди Инуи краешек одеяла. — Телефон, с которого отправляли смс, обнаружился у Чифую в кабинете. Я проанализировал события с предыдущих дат убийств, и понял, что алиби у Мацуно нет. Рассказал об этом Баджи, но… — Коко поджимает губы и неодобрительно цокает: — Он мои догадки не поддержал. — Его можно понять, — уверенно говорит Сейшу. — И я понимаю, — кивает Хаджиме. — Но дело закрою. Чифую сядет, хочет этого Кейске или нет. Хаджиме вздыхает огорченно и разочарованно, поднимается и уходит к двери, расстегивая рубашку. — И давно? — Инуи останавливает его резким вопросом. — Что? — Давно ты за справедливость? Силуэт Хаджиме пожимает в темноте плечом. — Ложись спать, — говорит он, до конца снимая рубашку. — Это не твоя забота. — Может быть, — глухо соглашается Сейшу. — Только мне кажется, в твоём решении имеют силу не только прямые улики.