Фобос

Двадцать шестое июня. Отдел наркоконтроля.

В тесном необставленном кабинете стены, кажется, насквозь пропитаны запахом табака. Из небольшой колонки, подключенной к рабочему компьютеру, еле слышно, но мелодично и умиротворяюще, доносятся игривые звуки фортепиано. Это неотъемлемая часть рабочего дня Харучиё, а пункт с ароматом крепких сигарет уже был добавлен от Коконоя. Хаджиме, без принципов и какого-либо смущения, занимает место за рабочим столом, словно это он хозяин кабинета, а не Санзу, устроившийся на небольшом подоконнике. Харучиё ловит ритм мелодии, стуча кончиками пальцев по твердой обложке папки с документами. Взглядом исподлобья, делая вид, что увлечен чтением, рассматривает мужчину за своим столом. Коконой, заправив свисающую длинную челку за ухо, неотрывно бегает глазами по тексту. В одной руке, между средним и указательным, тлеет сигарета в темно-шоколадной табачной бумаге. Коко некоторые строчки из старых отчётов озвучивает вслух, но шёпотом, для себя. Чиркает быстро и неровно пометки в блокноте. Ему безоговорочно к лицу: быть сосредоточенным и увлеченным работой. Санзу думает, что мог бы пронаблюдать вот так весь день, оставляя без внимания утекающие минуты и часы. Но когда Коко начинает чувствовать на себе его пристальный взгляд, и поднимает свой — вопросительный, резкий, пронзающий чёрными узкими зрачками — Харучиё быстро переключается на непонятный и неинтересный текст. — Что нового? — вяло интересуется Хаджиме, делая новую глубокую затяжку, а свободной рукой перелистывая страницу. — Ничего, — улыбкой сморщив шрамы в углах рта, отвечает Санзу. — А у тебя? — О свидетелях везде пусто, — огорчает он. — Знаешь, что я думаю? Быстро захлопнув папку со скучной писаниной, Санзу полностью посвящает свой интерес только ему. Приподнимает подбородок, не снимая с лица расслабленной улыбки. Легонько кивает, показывая, что готов слушать его ещё внимательнее, чем любимые композиции Шопена. — Надо проехаться по адресам, — Хаджиме хлопает рукой по стопке папок с делами о всех трупах. — Камер на подъездах не было, я знаю, но есть же ближайшие магазины, светофоры и всякое такое. А в протоколах об этом я ничего не нашёл, думаю, никто раньше записи не собирал. — По-твоему, кто-то специально для тебя сохраняет записи восьмимесячной давности? — чуть наклонив голову набок, протягивает Санзу. И его манера общения в очередной раз обижает Коконоя, но замечаний Хаджиме не делает, — бесполезно. Санзу разговаривает с ним, будто с наивным ребенком. Будто знает всё и обо всех на свете, и просто наблюдает, как Коко пытается об этом догадаться. Будто его забавляют все версии и теории, все решения и действия. Он разве что открыто не смеётся. — Не знаю, — фыркает Хаджиме. — Но нам нужно проверить всё, если мы хотим собрать «достаточное количество доказательств», — Коко делает пальцами кавычки на последних словах, выделяя и цитируя слова Баджи. Что-то зажимается и щёлкает внутри каждый раз, когда Хаджиме мысленно прокручивает в голове их с Кейске крайний диалог. Возможно, ему попросту обидно, что Баджи даже близко не захотел слушать его слова, не согласился с ним ни на каплю. Самому за выплеснутые эмоции давно стало стыдно, но Коко слишком горд и слишком глуп в таком ключе. Прийти первому, да еще и с извинениями? Ни за что. А мысли о том, что из-за этого конфликта он потерял друга, душат и не дают расслабиться. Решение проблемы с Кейске требует сесть и долго подумать, а потом серьёзно поговорить. Но у Коконоя времени на это сейчас, к сожалению, нет. В приоритет он взял: найти побольше доказательств. Возможно тогда Кейске перестанет упрямиться, примет действительное и, в процессе его принятия, они с Хаджиме попутно помирятся. План надёжен. Не придраться. — Удобно так, — хихикает Санзу. — Получается, он сам вёл своё дело. Вот почему убийца никак не находился. — Да ладно, завязывай, — угрюмо отмахивается Коконой. — Я к тебе не сплетничать приехал. Когда по адресам выдвигаться будем? — Ты же понимаешь, что это займет ни один день? — Харучиё снова берет тон взрослого, поучающий и наставляющий. — Потратим столько времени, сколько потребуется. — Пиши тогда, — пожимает плечом Санзу, имея ввиду адреса, кивнув на раскрытый блокнот, лежащий под рукой Коконоя. И ему, вообще-то, безразлично: когда они поедут, сколько дней потратят на сбор записей, и какой из всех показаний будет вывод.

***

Дом Рюгуджи.

В холле большого дома настежь открыты все окна. Теплый летний ветер пробирается по просторной гостиной сквозняком, оставляя на коже приятный след. За городом дышится легче, Сейшу замечает это снова и снова. И ему, в какой-то степени, нравится проводить время у Эммы. Здесь от мыслей и обыденных дел отвлекает не только её беззаботная болтовня, но и обстановка. У Эммы блестящие белые волосы собраны в пышный пучок, по-домашнему. И Сейшу, по её примеру, свои собрал тоже, не так аккуратно и красиво, но все же. — Спасибо, что согласился помочь, — в который раз благодарит Эмма за несколько часов. — Одна бы я не справилась. — Без проблем, — без эмоций отвечает Сейшу, слезая с высокого табурета. — Я там закончил, что туда поставить? Он кивает в сторону выложенных из шкафа книг, статуэток и прочих предметов обстановки. Помочь Эмме с генеральной уборкой, которая была затеяна из-за внепланового возвращения детей из летнего лагеря, Сейшу, наверное, решил от безысходности. На работе с виртуальными пациентами не получалось сосредоточиться, даже имея под рукой открытый медицинский справочник. Инуи побоялся по ошибке поставить несчастной женщине с мигренью какой-нибудь другой неутешительный и смертельный диагноз. Поэтому онлайн-консультацию отменил по собственной инициативе, некорректно порекомендовав обратиться к другому врачу или подождать до понедельника. Уже несколько часов Сейшу наедине с моющими средствами, свежим воздухом из окна, Эммой и её рассказами. Умиротворенно протирает полки, переставляя предметы с места на место. Вымывает пыль на высоких шкафах, стоя на расшатанном табурете. И о Изане, нерассказанной правде и Коконое старательно не думает. — Из Майки помощник никакой, — к слову жалуется Эмма, неловко улыбаясь. — А Кена после работы не хотелось бы загружать, так что, ты меня спас. Сейшу хмыкает, тоже натягивая улыбку. «Да уж, — думает он. — Спас». Если бы в две тысячи шестнадцатом всё не закончилось вовремя, то Сейшу мог бы оказаться причастным к смерти её мужа и брата, не напрямую, но имя его засветилось бы точно. И тогда Эмма бы не думала о нём так хорошо, ненавидела бы, возможно, как сейчас это делает бывшая подруга, — Хината. Сейшу задерживается взглядом на миниатюрном желтом ведёрке с мыльной водой, размышляя: какая правда известна Хине? Она, скорее всего, думает, что он мёртв. Все думают, что он мёртв. И в документах давно другое имя, «Сейшу» его зовут только на словах. Так странно и глупо — всю жизнь бежать от прошлого, но отчетливо его помнить. — Всё в порядке? — беспокоится Эмма, заметив напрягшегося Инуи. — Может отдохнем немного? Я сделаю тебе чай. Вообще, Сейшу не устал от работы, но соглашается из вежливости, вновь натягивая улыбку, чтобы не обидеть Эмму ни отказом, ни своим выражением лица. Пока девушка заваривала чай из трав в френч-прессе, Сейшу освобождал диван от книг и альбомов, выставляя их в вымытый шкаф. — Ты можешь посмотреть, если тебе интересно, — вернувшись к нему с двумя чайными чашками в руках, говорит Эмма, прямо в тот момент, когда Сейшу собирается поставить на полку последний тяжелый и толстый фотоальбом. — Спасибо, но мне как бы… — Инуи заминается, когда почти произносит, что ему неважны детские фотографии Эммы или её необщительного брата, но, столкнувшись с ней взглядами, говорит другое: — Как бы очень сильно интересно. Опять же, чтобы ненароком не обидеть. Эмма такому виду отдыха обрадовалась больше. И даже альбом оказался у неё в руках, а не у Сейшу. Она сидела рядом, тесно прикоснувшись к его плечу своим, показывала пальчиком на детские лица на фото, а Инуи, напряженный от этого внезапного контакта, сжимал в ладони теплую чашку чая, пахнущего ромашкой. Это Майки в поезде, дальше — в первый класс пошёл, потом — Майки на велосипеде, на следующем фото он с него упал. Сейшу думает, что у Манджиро в возрасте семи лет жизнь была куда насыщеннее, чем в настоящее время. Ещё через одну альбомную страницу Сейшу узнает в невысоком, лохматом и широко улыбающемся мальчике друга своего мужа — Кейске Баджи. И ещё много незнакомых мальчишек в одной большой детской компании. — А это наш старший брат, — говорит девушка, показывая фотографию, на которой изображен парень лет восемнадцати, черноволосый, с большими тёмными глазами. — Они с Манджиро похожи, — честно замечает Сейшу. — А ты на них не совсем. Сейшу хотел бы надеятся, что Эмма на его фразу похихикает и махнет рукой, но она, к сожалению, сказала другое: — У нас разные мамы, наверное, поэтому, — она улыбается как-то огорченно, посмотрев на притупившего взгляд Инуи. — А, кстати… У меня где-то было фото с ней, мы очень похожи внешне, на самом деле. Эмма полностью передвигает раскрытый альбом на свои колени, перестав задевать краем его обложки напряженную ногу Сейшу. Откровенно не понимая, что сейчас напрягает больше — тесный телесный контакт с кем-то, кто не обладает фамилией Коконой и прочими прилегающими к ней факторами; или всё их занятие в целом. Эмма долго листает страницы, заполненные разными красочными снимками, и останавливается практически в самом конце. Там, где несколько фотографий вложены в одну ячейку. Целая стопка под одной пленкой. Сейшу думает, что такой вариант хранения воспоминаний означает, что их слишком редко достают и просматривают. И снимки действительно похожи на ненужные. С помятыми уголками, не сохранившие должного вида. Эмма перебирает стопку руками, откладывая верхние, ищет единственное фото со своей родной матерью. И на её лице улыбку Инуи больше не замечает. От Эммы теперь даже не веет привычным теплом. Сейшу не понимает, зачем она решила всё это доверить и показать, если ей не приятны воспоминания. Он ведь видит, что не приятны. — Вот, — наконец, она выкладывает нужное фото. Сейшу лишь мельком обращает внимание на женщину, которая, и в правду, имеет поразительные сходства чертами лица с повзрослевшей Эммой. Он бросает взгляд на маленького ребенка у неё на руках, понимая, что это сама Эмма, и дальше полностью фокусируется на мальчишке, которого женщина держит за руку. Ему на вид года четыре, не больше, и его Инуи перепутать не может ни с кем. — А кто это? — аккуратно спрашивает он. Эмма выгибает бровь от его странной заинтересованности, потому что это единственный человек на всех фотографиях, который хоть как-то заинтересовал Сейшу. — Её второй ребенок, — тихим голосом отзывается она. — То есть, твой брат? — То есть, ещё один её ребенок, — с натянутой улыбкой исправляет Эмма. — Я не помню его совсем, не знаю, могу ли о нём так говорить. Сейшу кивает коротко, не отрываясь, смотря на мальчика с фотографии. Худенький, низкого роста, с загорелой кожей, но неестественно светлыми волосами. И огромными, ужасно и обжигающе знакомыми глазами. Кажется, за оболочкой этих глаз бесконечная пустота скрывалась даже тогда, когда он был маленьким и ничего не понимающим ребенком. Крохотной ручкой держался за ладонь женщины с красной помадой на губах, невинно и безобидно, но внутри уже ненавидел весь мир. Летнего воздуха из настежь открытого окна становится мало. Почему случилось так, что пытаясь скрыться от мыслей об Изане, Сейшу ещё сильнее и больнее на них наткнулся? Рассматривать фотографии дальше теперь и Эмме, отчего-то, не хочется. Сейшу лишних разговоров не заводит, с расспросами не достаёт, а Эмма выглядит так, словно случайно задела очень запретную тему. Она уносит чашки с недопитым чаем, надеясь, что Сейшу, пока протирает последние полки, забудет обо всем услышанном и увиденном. Сейшу, даже до конца закончив порученное задание, понимает, что точно не забудет.

***

К вечеру, когда Инуи уже вернулся домой, мысли только набирали обороты. Каждый мелкий шум, неровное движение штор или щелчок сигнализации чьей-то машины почему-то возвращали в прожитое время. Что когда-то, во время прогулки с Изаной, машина щелкнула так же, или шторы в тесной однушке, хоть были посеревшими и не такими дорогими, но тоже шевелились от ветра из окна. Наверное, ему нужен повод. Поводов, по которым он может уйти из квартиры, — не говоря мужу, куда отправился и зачем, — на самом деле, нет. И даже, чтобы уйти на короткое количество времени. Этим он может воспользоваться, когда Хаджиме на работе, но он вот-вот должен вернуться. Обещал ведь: быть сегодня вовремя. Только «вовремя» истекло уже минут десять назад. Настолько волнительно Сейшу никогда не ждал его с работы. И если бы Коконой повернул ключ в замке прямо сейчас, то Инуи, придавленный шокирующими совпадениями, непременно выдал бы ему всё, что узнал за последние несколько дней. Отложенный разговор перестал бы быть таковым. Он бы состоялся. Но минуты идут, а поворота ключа Сейшу не слышит, как бы не отвлекал себя от шума машин за окном. Окно Сейшу решает закрыть, чтобы не отвлекало слушать. Ненароком выглядывает наружу, ища взглядом, не появилась ли на парковке знакомая белая машина. Разочаровывается. Привычное место пустует. Сейшу так долго засматривается на него, вспотевшей ладонью держась за пластиковую ручку окна, что не сразу откликается на стук во входную дверь. И без каких-либо лишних мыслей, Инуи захлопывает окно, сразу же отправляясь на звук, чтобы отпереть. Может, Хаджиме оставил машину в другом месте. А почему ключами не открыл? Не важно. Коко непредсказуемый. С сюрпризами. Мог по понятным причинам где-то обронить. Или он, вообще, даже на такси приехал, потому что вновь не удержался от спиртного? Да и пусть, если будет пьяный, — так думает Сейшу, отпирая замок, — главное, что он сейчас вернулся домой. Но за дверью не Коконой. И не Изана, — какой была вторичная мысль у Сейшу. — Извини, что без предупреждения, — негромко и вежливо говорит Баджи, вместо приветствия. — Коко сейчас дома? Сейшу тяжело выдыхает, но старается принять привычный сдержанный вид. Выпрямляется и смаргивает с глаз беспокойство. — Хотел бы я, чтобы он оказался дома, — кивает он, тоже не потратив на приветствие ни секунды. — Но он еще не вернулся с работы. — Ого, он уже успел куда-то устроиться? — хмыкает Кейске, за широкой улыбкой спрятав огорчение. Взгляд его неосознанно опускается вниз, на темно-серый пол подъезда. И Сейшу на мгновение чувствует, что раздавлен событиями сейчас не только он один. Каким бы предвзятым не было отношение их с Кейске друг к другу, Сейшу делает шаг назад, впуская Кейске внутрь квартиры. Дожидается, пока Баджи закроет за собой и пройдёт за ним в гостиную. Им есть о чем побеседовать. Инуи помнит вчерашний краткий пересказ мужа, и осторожно спрашивает: — Вы поссорились с ним? — Скорее, разошлись во мнениях, — тактично исправляет Баджи и поднимает уже более уверенный взгляд: — А потом он меня послал. — Это его нормальная реакция, — оправдывает Сейшу, находя себе место на спинке кресла, а Кейске жестом указывает сесть на диван. Баджи присаживается на то же самое место, на котором однажды ночью ждал в квартире убийцу. И внимание ненароком падает на уголок у окна, в котором они с Чифую в ту ночь курили, и в котором целовались. А потом переводит взгляд на наигранно-умиротворенное лицо Инуи и мысли стираются. Раньше ему мало доводилось оставаться с Сейшу наедине. Кажется, Баджи знал его только по рассказам других людей. И та холодность, о которой он слышал, сейчас трещала по швам. — Я знаю, что он просто вспылил… — Он не извинится сам, — утвердительно перебивает Сейшу. — И это тоже знаю, — разводит ладонями Баджи. — Поэтому я здесь. Так, во сколько он вернётся? Глянув на циферблат часов в гостиной, Сейшу в очередной раз огорчается: — Давно должен был, но поторопить его я не смогу, извини. Он не берет телефон, когда работает. Баджи соглашается с ним кивком, откидываясь на спинку дивана. Дождаться Коконоя он намерен твердо. Прежде чем допускать диалог Хаджиме и Чифую, Баджи должен поговорить с ним сам. Не в его правилах оставлять разговор незаконченным, сколько таких разговоров уже было отложено… А такие важные темы оставлять особенно нельзя. Сейшу молчит, притупив расфокусированный взгляд, а Баджи обводит комнату глазами, натыкаясь на составленные в углу коробки. — А где он работает сейчас? — вдруг спрашивает Баджи, поняв без проверки, что находится в этих коробках. — С каким-то Санзу, — без задних мыслей отвечает Инуи. О Санзу Кейске тоже слышал только от Коконоя, но лично с ним никогда не встречался. Знает, что тот работает в наркоконтроле, и что он младший брат Такеоми. И какое отношение этот Санзу сейчас имеет к нераскрытому делу, Баджи не представляет. — Они вроде ладят, — снова зачем-то говорит Сейшу, чем придавливает Кейске ещё сильнее. Автоматически выработанную неприязнь к человеку, о котором между ними идет речь, Баджи делит на два фронта. Первый заключается в том, что какой-то неизвестный человек в курсе дела, и точно знает о версиях и настоящем подозреваемом. Это значит, что он будет подкреплять факты своим независимым мнением, которое может оказаться в губительную сторону повернутым для Чифую. А второй охарактеризован в голове у Кейске как дружеская ревность. Потому что Баджи, в отличие от Коконоя, не вычеркнул его из списка близких друзей из-за какого-то недопонимания. Затянувшееся молчание разрезает долгожданный для Инуи скрип ключа в замочной скважине. Но Сейшу от спинки кресла оторваться не может, чтобы встретить мужа. Встретившись взглядами с Кейске, они в звенящей тишине ждут дальнейшего. Сейшу чувствует себя виноватым, и теперь не только за то, что что-то скрыл, но и потому, что поспособствовал их встрече, зная о их конфликте. Баджи чувствует напряжение, потому что рассчитывал, что до предстоящего диалога у него ещё будет время, чтобы переварить услышанное от Инуи. — Инупи! — бодрый и веселый голос Хаджиме доносится из прихожей. — Ты там не спишь? Звуки возни с кедами и ключами от входной двери, смешанные с бумажным шорохом, а после этого — глухие быстрые шаги в гостиную, где зажжен свет. — Я немного задержался, но… — Коко замирает в дверном проеме, заметив на диване знакомую фигуру, которую в собственной квартире наблюдать не планировал. И Баджи, медленно повернувшийся к нему, замирает тоже. Хаджиме явно был в хорошем настроении, но улыбка по секундам сползала с его лица. Он выгибает тонкую бровь, метнувшись строгим взглядом от него к Инуи. Приподнимая выше, крепче сжимает в ладони пышный букет белых цветов, снова разнося в тишине шелест оберточной бумаги. И, несмотря на неловкость ситуации, Баджи не удерживает дрогнувший в улыбке уголок губ, что не остается без внимания Коконоя: — Это не тебе, — бурчит он, найдя в себе силы пройти дальше по комнате. И даже огибает диван, на котором располагается Кейске, чтобы подойти к мужу и, чмокнув в щеку, вручить ему букет. — Как в старом анекдоте, — вполголоса проговаривает Хаджиме. — Вернулся муж домой раньше обычного, а там какой-то мужик. Баджи, больше одного дня проживший без подобных глупых шуток, слышно хмыкает, улыбаясь. Но Хаджиме в упор не желает его улыбку замечать: — Не обижал тебя? — с нежностью спрашивает он, вновь прижавшись губами ко лбу Инуи, но у Сейшу возможностей хватает только на то, чтобы отрицательно мотнуть головой, на что Хаджиме добавляет: — Вот и славно, цветы в воду поставь. Инуи встает практически без шума, кажется, словно и не наступает на пол, его шагов не слышно, когда он идёт до кухни. Шумит только вода из крана и хлопнувшая дверца тумбы. Хаджиме следит за ним тушеванным, но нежным взглядом, а на Баджи бросает краткий и вмиг перенастроившийся. И все трое понимают, что вечер будет не простым.