Demonic

Бессмертие – хороший дар, когда знаешь, как им распорядиться. Бессмертие в сочетании с вечной молодостью – дар ещё более прекрасный, но полководцу Лю он не достался; впрочем, он не жалуется на дряхлость, единственный глаз его за столетия не утратил зоркости, пальцы – цепкости, а ум – скорости. Другое терзает его. Он живёт, но каждый день гибнут дети – те, чьи имена их сгинувший царь не успел вычеркнуть из Книги жизни и смерти. Те, кто родились позже, на выжженной земле, под лай собак и клёкот ловчих птиц, под резкие людские окрики. От мысли о том, что эти подонки после делают с их телами, кровь Лю вскипает до болезненного жара, но в конце концов даже эта мерзость начинает казаться обыденностью, тем более что мёртвым, в сущности, уже не важно, особенно тем, кому посчастливилось уйти на перерождение. Тех же, кто не может умереть, ждут вечные мучения в плену и унижение, так что смерть и надругательство над останками – далеко не худшая участь. Оборотни горы Цветов и плодов не имели привычки вести записи, в череде беззаботных лет они не видели нужды в том, чтоб отмечать события и даты, полагая, что так, легко и свободно, будет всегда. Те годы минули, будто их и не было, почти забылись и шквал небесного огня, и жестокая засуха, и бесславный исход сотен и тысяч в другие, ещё не оскудевшие земли. Их край угасал, как ни печально, и однако же не погибал, никто не пытался ускорить его конец; жизнь вязла бесцветным и безвредным смогом, а деяния прошлого обращались в сказки, слишком хорошие, чтобы в них верить. Так когда их замкнули здесь? Когда порвался последний стяг, покрылся ржой последний меч? Когда из неустрашимого войска, дерзнувшего идти против Небесных чертогов, они превратились в добычу? Нет, они не сдаются на милость судьбы, даже если иным кажется, что на милость судьбы они были брошены давным-давно. Они четверо – прославленные полководцы и генералы, герои множественных битв Лю, Бэнь, Ба и Ма – руководят вылазками за провизией, учат обходить сети и скрывать свой запах от собак. Но не ведут более в атаку, и эта неспособность действовать сдавливает туже силков. Сунь Укун, конечно, жив – убить его невозможно. Да только не может прийти на помощь своим подданным, что бы ни стояло за его отсутствием. Ма учит молодых не терять надежды: в каждом звуке его звонкого голоса, не охрипшего от горя только назло их паршивой жизни, оживают легенды, подвиги, волшебство, славные деяния и проказы обезьяньего царя. Проскальзывает там что-то и о священной миссии, которую Сунь Укун по поручению Неба обязан исполнить, что-то сотканное из слухов и сплетен, оброненных пролетавшими над горой духами. Ма продолжает подбрасывать уголья в костёр веры; Лю продолжает делать то, что должен, но перестаёт говорить о возвращении их царя, сильного и справедливого, который непременно их спасёт. Каждый прожитый день – благословение, утверждает Бэнь, хотя пища их скуднеет день ото дня, дети хиреют без солнечного света, а от шума водопада болят уши. Защищаться им больше нечем, и они прячутся, сомкнутые в кольцо из тысячи клинков и наконечников стрел. Поколение воинов сменяет поколение, едва помнящее, как держать меч, то, в свою очередь, сменяет поколение, пугающееся собственной тени, и обезьян трудно в том винить. Если надежда месяцами и годами живёт лишь на словах, не подкрепляемая даже малым чудом... Лю вовек не был сказителем, как Ма, дело ценит превыше слова, однако даже ему слов мучительно не хватает. Когда Великий Мудрец, Равный Небу возвращается, Лю просто не верит ни словам, ни глазам, ни чутью. Ведь это была сказка, которую они выдумали для молодняка, разве нет? Сунь Укун исчез слишком давно, чтобы верить, что вся их беспечная жизнь не приснилась ему. По-настоящему полководец понимает много позже мига, когда в пещеру за Водным занавесом врываются разгорячённые юнцы – лишь когда видит он, как огромная фигура Ба, всегда возвышающегося над миром, вдруг резво склоняется до земли – и торопится повторить за ним. Сунь Укун возвращается, и Лю должен срочно вспомнить, как сам вёл себя по тем правилам невыдуманной сказки. Все они спешат воздать ему почести, от которых их царь отмахивается, и выстроиться в правильном порядке, до которого ему, улыбающемуся нервно, как будто бы тоже вопреки церемониалу нет дела. Он стоит перед ними в броской, но истрёпанной и не раз перешитой одежде, с блестящим в пыльно-каштановой шерсти обручем на голове, без обуви и совсем без оружия – но, кажется, в сказках Ма их царь прятал своё оружие искусным образом, так что противники видели его мощь слишком поздно? Однако не простая одежда и не странный, тяжёлый даже на вид обруч путают мысли Лю, спешно воссоздающего образ Великого Мудреца из обветшавшей памяти. Глаза его – иные? Они сверкали божественным светом и прежде, но разве плескалось в них чистое расплавленное золото, обжигающее воздух? Если Сунь Укун и лишился шлема с перьями фэнхуана и туфель из корней лотоса, взамен он приобрёл нечто, и пусть природа данной перемены неясна, наверняка он давно уже нашёл, как обернуть её в свою пользу. Сидя за каменным столом, на деле Сунь Укун не замирает вовсе, пребывая в движении и словами, и мыслями. Поданный ему кубок, полный кокосового вина, он будто не замечает, цепко оглядывает пещеру, задаёт новые и новые вопросы про их положение, про охотников, про ловушки и облавы. Не допрашивает, не гневается на них за то, что они допустили такое, не дали отпор – потому-то Лю немного погодя осмеливается обратиться к нему: – Отец наш, мы слыхали, что ты получил помилование и отправился с Танским монахом в Индию за священными книгами. Так каким же образом ты очутился здесь? Сунь Укун молчит несколько мгновений, и воздух в пещере, растревоженный горячими словами и ликующими криками, становится холодней за эту тишину. – Это... длинная история. – Он протягивает наконец руку к кубку, гибкие пальцы его очерчивают резные грани, прежде чем обхватить ножку. – В другой раз расскажу подробнее. Не вышло у меня с монашеством... как оказалось, некоторых людей сан вовсе не учит отличать хорошее от дурного. – Ну и невелика беда! – Ма, как обычно, не в силах сдержать чувств и только что в пляс не пускается, восторженно глядя на царя. – Право, какая же радость, что ты вернулся к нам! Ну к чему тебе быть каким-то монахом, когда у тебя есть мы? – Точно! – поддерживает его кто-то из рядов, гулко и облегчённо.– То-то счастье! Хоть несколько лет ещё поживем в своё удовольствие! Рука Великого Мудреца вдруг дёргается, расплескав вино: – Несколько лет?! Вы проживёте ещё долгие годы, и то будут годы радости и изобилия, не будь я Сунь Укун! Никто больше не посмеет позариться на нашу гору... – Залпом осушив кубок и со стуком поставив его на стол, он вскакивает на ноги и выставляет палец вперёд, точно озарённый идеей: – ...но сперва, ребятки, наберите-ка мелких пережжённых камней и сложите по склонам в горки, штук по тридцать. После увидите, для чего это нужно. Пока идёт работа – пока они занимают себя работой, с каждым мигом оживая всё более, перемигиваясь и шутя друг над другом громче, чем вполголоса – Лю, Ма, Бэнь и Ба слушают отрывистые приказы, и каждый пытается понять, что хочет сделать Великий Мудрец: толковать внезапно явившегося царя трудно, Лю верит, что вскоре вспомнит старые привычки, но слишком давно не приходилось ему считывать приказ с полуслова и полувзгляда. И никогда – со взгляда, пылающего таким золотом. "Спрячьтесь в пещеру, так будет безопаснее," – велит им напоследок Сунь Укун, уходя к самой вершине, и все они от мала до велика, уже вспомнив кое-что о порядках, повинуются беспрекословно. Почти все, ибо Ба храбр как десять тигров и упрям как дюжина цилиней, и чтобы остановить его от сопровождения с секирой наперевес царя, отправляющегося на бой, требуются к прочему полвзмаха ладони и один весьма выразительный золотой взгляд. Нет, Ба последовал бы за ним и тайно, вопреки приказу, но он никогда не владел в должной степени навыками скрытности, и за него это делает Лю, растерянный, отвыкший полагаться на чьи-то заверения. Им оставить Сунь Укуна, Царя обезьян? Он пойдёт один – против тысячи? Безоружным, босым, не ведая о противнике ничего и не давая себе времени узнать? Лю забыл, каково это – верить в Царя обезьян, и он карабкается на скалу следом, едва раздаётся вдалеке треск гонгов, цепляясь за расщелины, обрывая непослушными пальцами мох. Когда он, задыхаясь, достигает вершины, южный край уже затоплен – поганым людским морем, перекрикивающимся, бряцающим доспехами, стучащим тысячами лошадиных копыт и шелестящим тысячами собачих лап – и голова его отчаянно кружится то ли от тяжёлого воздуха, то ли от ненависти, переполняющей доверху. Сунь Укун стоит спиной к нему, и он не видит лица, но знает, что царь давно уже заметил всадников в лисьих шкурах и золотой парче, знает и то, что его тоже захлёстывает негодование – нервно бьющий хвост выдаёт его. Обрывается всё глубоким вдохом; Великий Мудрец разводит руки почти расслабленным жестом, точно горизонт обнимая – и вдруг Лю видит, как горбятся плечи и крючатся пальцы, впиваясь в ставший твёрдым воздух. И, стряхивая с позвоночника холод, спешно приседает к земле, понимая: колдовство началось. И приходит ветер. Ветер, который плотнее воздуха и воды, слишком тяжёлый, осязаемый, неправильно-огромный; ветер, который может и должен ранить. Буро-серые тучи вспухают над ними словно из ниоткуда, мир вокруг наливается мраком, столбами поднимая сухую пыль. Лю вжимается в гору костями, шипит, когда камни и песок молотят по нему, но то, что творится внизу, не идёт ни в какое сравнение с отголосками силы здесь. Ураган терзает море, заставляя почерневшие волны сшибаться друг с другом, ураган крошит высохшие бамбуковые рощи и полосует воздух на ленты, а Сунь Укун взмахами ладоней отправляет всю эту чудовищную мощь вперёд и вниз, на склоны, на всадников. И вихрь подхватывает камни, загодя приготовленные обезьянами, подхватывает обломанный бамбук, подхватывает скальные обломки, наполняя пространство ржанием рухнувших лошадей и стонами людей, придавленных их телами. Небо и море сходят с ума, а Лю смотрит, как взметаются полы алого халата, и пытается жмуриться как можно реже, защищая от песка единственный глаз: он хочет видеть всё. Сунь Укун дует, словно вовсе не нуждаясь в новом вдохе, воздух, на середине закручивающийся в невероятной силы вихрь, свободно выходит из тела его, но сгорбленная спина, впившиеся в камень пальцы ног, струной натянутый хвост вопреки всему являют, что волшебство не даётся ему так легко... ...как будто выпускает на волю нечто тёмное и опасное. Нездешнее. Немирское. ...как будто очень давно этого ждал. Даже без доспехов и царского платья Сунь Укун внушает почтение и ужас, он опасен – и горе врагам его. Люди и животные обливаются кровью, тела их превращаются в соты, пробитые летящими со страшной скоростью камнями. Вопли их тонут в рёве стихии – и Лю не может сказать впоследствии, когда же всё наконец замерло. За время меньшее, чем тратится на чтение сутры сердца, на склонах не остаётся никого живого. От тишины звенит в ушах, ни звука не доносится ни с подножия горы, ни от Сунь Укуна, стоящего с опущенными вдоль тела руками и склонённой головой – и Лю боится дышать сам. Всё закончилось... так быстро и так кроваво, годы мучений и бессилия закончил один ураган... это едва поддаётся осознанию. Если люди и придут сюда снова, им будет дан отпор – довольно обезьянам трусливо прятаться в пещерах! А если – если однажды Великий Мудрец соберёт их в новый поход против Небес – о таком нельзя говорить громко, но если... Резкий вдох, почти всхлип, обрывает его мысли. Затем правитель выдыхает глубоко, трепещуще, не оборачиваясь к пустой, как должен он думать, скале, и отчего-то Лю уверен, что и глаза его закрыты, будто Сунь Укун не желает смотреть на трупы их врагов. – Ты говорил, учитель, что одним преступлением я перекрываю сотню добрых дел... – медленно произносит он в пустоту, горло его иссушено, голос хрипл. – А что бы ты сказал на это? Пошёл бы молиться за их души и проклял меня? Точно расправиться с теми, кто вырезает твой народ, не есть доброе дело. – Его смешок – треск сломанной ветки, он отрезает наваждение от реальности, в которой прекрасный, непобедимый, бесстрастный Царь обезьян позволил себе то, что не должен был видеть и слышать полководец горы Цветов и плодов. И теперь тому следует быть как можно тише и осторожнее, чтобы вернуться в пещеру, ведь он не должен был покидать её, он вовсе не покидал её и не слышал, как... – Лю, подойди. Шерсть на шее становится дыбом. Обжигаясь стыдом и страхом, Лю, смятенный, одним рывком вдёргивает себя на скалу и тотчас бросается ниц в пыль: – Великий Мудрец, прости за ослушание!.. – Не задело, и ладно. Вели остальным снять с трупов одежду и подобрать оружие и знамёна, остальное можете побросать в море. И конское мясо засолите. – Проходя мимо, шурша ступнями по гладкому камню, Сунь Укун ладонью касается плеча Лю мягко, разрешая подняться. – А я слетаю к почтенному Царю драконов Ао Гуану и одолжу у него немного дождя, чтобы полить посевы. Нам всем предстоит ещё поработать, чтобы вернуть должный вид этому месту. И, встретившись взглядом со своим царём, Лю, поверивший, очнувшийся от пятисотлетнего тягостного сна Лю видит внезапно в расплавленном золоте некую поволоку. Неправильное что-то, мутно-дымчатое. Впрочем – не нужно было пристально вглядываться в глаза Сунь Укуну, чтобы понять, что очень большая и важная его часть так и не вернулась сюда. Быть может, это вернувшаяся часть бесновалась и рыдала над горой, скорбя по недостающей? Понимая это, Лю понимает столь же ясно, что их царь всё же покинет их вновь, и ничего он не сможет с этим поделать. Но пока... пока у них есть время. И время это будет благостным.