Demonic

Сунь Укун никогда не отрицал, что любит эффекты. Когда они уместны, когда они неуместны... право, а они могут быть неуместны? Серьёзно. С таким происхождением и репутацией у него нет шансов резко отказаться от той своей части, что требует шума, красок и брызг магии: сутру искоренения шести зол он забыл на следующий день после того, как Тан Сюаньцзан прочитал её. В пути им вечно требуется то притянуть внимание, то, напротив, оттолкнуть и прогнать желание связываться с ними, а со вторым Укун справляется преотлично просто фактом своего существования – своей недочеловечностью, которую, конечно, можно скрыть за чарами, но на что? Для смертных хватает и малого. Людей шокирует множество вещей, обыденных для него. Ему известны сотни способов выделиться вплоть до желания прохожих отвести взгляд, а господ закрыться веерами; можно разгуливать в холода в роскошном расшитом халате, но босиком, а можно при надобности отрастить третью руку и тремя подавать поклажу – со всей почтительностью. Или просто не прятать хвост. Тан Сюаньцзан привык ко всему, чего не скажешь о зеваках, что, стоит Укуну пройти мимо них и зыркнуть вслед, тотчас бросаются домой воскуривать фимиам и жечь жертвенную бумагу. Знали бы они, насколько тесное знакомство водит это "демоническое отродье" с теми, кому они молятся... Страна Чэчиго в этом смысле изрядно удивляет: наконец-то хоть до кучки смертных (кучки в тысячу буддийских монахов) дошло, что внешность существа, что было обещано вам в спасители от тяжких невзгод, никоим образом не должна вас волновать. Впрочем, вбили в них это слишком высокой ценой, чтобы тому радоваться. – Эти бессмертные умеют из песка плавить ртуть, могут погружаться в самосозерцание, знают, как воду превращать в масло, а камень – в золото. С тех пор, как в год засухи свершилось моление о дожде, наш государь привечает только даосов, а мы стали для них ниже слуг, и никакие хитрости не помогут нам ни смягчить его сердце, ни выбраться отсюда, из-под гнёта рабства! С первого золотого взгляда понятно: троица даосов-мудрецов – не люди. Само по себе это не преступление, но унижения, которым они подвергают монахов, очков им не прибавляют: даже будучи царём, он ненавидел тупое самоутверждение за чужой счёт. Сунь Укун знает уже наперёд все уловки подобных тварей – людям подавай сиюминутные чудеса, а бедняга император не может поручиться, что через год-другой эта троица не потребует платой за избавление от засухи дюжину младенцев мужского пола. Особенно ему не нравится Сила Тигра, насупленный, рукастый, со слишком волосатыми щеками и слишком крупными клыками; всем своим существом, замашками и видом яогуай наводит на мысль, что младенцы входили в его рацион ещё до императорского двора. И – Укуну льстит, что на него надеется кто-то из мира людей, кто-то, кто не родом с горы Цветов и плодов. Люди, не отзывающиеся о нём скверно, Ли Чангэн – дух Вечерней звезды, расписывающий им его достоинства – это стоило ожидания. Ни в коем случае не пятисотлетнего, но всё же. Освобождённые монахи бегут из города, а с ними – блестящие каменными гранями двойники его, в нечистотах тонут статуи чужих святых, живот наполняет приятная тёплая сытость впервые за долгие недели. С лица Сунь Укуна не сходит ликующая ухмылка, даже в моменты, когда полыхать бы ему праведным гневом, ведь оный трудно проявлять, уплетая ворованную пампушку. Очередная остановка на бесконечном пути, очередное доброе дело – ну как тут искоренять шесть зол в себе, когда в бренном мире их ещё тысячи тысяч! – и если оно окажется сопряжено с несколькими шутками разной степени приличия, ученики Танского монаха сделают всё, чтобы их наставника не коснулись последствия. Лишь в той мере, в которой они смогут их устранить. Пусть даже "они" в основном значит "Великий Мудрец, Равный Небу" – но, так и быть, он сочтёт это справедливым на сей раз, ибо сам всё и затеял. – Вы оскорбили наших наставников и, хотя вы проделали огромный путь, вас следовало бы сурово покарать за это. Однако я хочу сделать вам снисхождение и разрешаю одновременно с нашими бессмертными совершить моление о дожде. Если вам удастся вызвать дождь и помочь людям, я прощу вам ваши прегрешения, выдам дорожные свидетельства и разрешу продолжать путь на Запад. Если же ничего у вас не выйдет, вас публично казнят! Придворные, стражники, рабочий люд, который согнали строить возвышения и перетаскивать доски, деревенские старшины, пришедшие молить о дожде – им всё равно, на кого возлагать надежды, но не всё равно Сюаньцзану, а значит, и Укуну тоже. Людей шокирует множество вещей, и ему не нужны долгие песнопения и бесстыдные пляски, чтобы заставить их поверить в сакральность действия. Когда воздух трещит от ожидания чуда, смертные придают значение каждому взмаху ресниц, и буддийский монах, смиренно читающий сутру, так же приковывает к себе взгляды, как и окружённый послушниками даос, жгущий листы с заклинаниями и колотящий металлической дощечкой по алтарю. Победит всё равно тот, кто знается с богами ветров, молнии и грома и уговорился с ними вовремя подавать им знаки. Впрочем, пассы Цзиньгубаном он нарочно выплетает такими, что запечатлелись бы взмахом туши на шёлке, ибо привычки творить магию красиво, чтоб позабавить подданных, не умирают даже в разлуке с ними. Широкомасштабное чудо могло бы стать им пропуском в дальнейший путь, прочь от порабощённых монахов и сыто трущих руки демонов, но так было бы слишком скучно. И ему, и даосам. Завравшаяся троица закапывает сама себя, вызывая их на новые состязания и проигрывая, и Сунь Укун откровенно развлекается, вставая за каждым словом и жестом своего наставника, с учтивой покорностью следуя чужим правилам и виртуозно выворачивая их наизнанку и обратно. Тан Сюаньцзан доверяет ему полную свободу действий – так бывает нечасто, но не плошает и сам, своей вежливой твёрдостью расположив к себе императора и всех его сановников. Азарт развращает? Не тогда, когда за победой стоит больше, чем возможность отстоять доброе имя. Не тогда, когда соперники в конце концов теряют всякий стыд. – Таинственная сила, которой мы обладаем, заключается в том, что мы можем водворить на место отрубленную голову; нам можно разрезать живот, вынуть все внутренности, и мы, как ни в чём не бывало, вернём их на прежнее место; мы можем даже опуститься в котёл с кипящим маслом. Ныне же мы требуем, чтоб эти монахи посостязались с нами и в сем искусстве, и пусть их учитель докажет, что способен на любое чудо! Сюаньцзан бледнеет до нефритной прозрачности, едва услыхав такие речи, но твёрдо стоит на ногах, всем существом своим скрывая дрожь. Его старший ученик скрипит зубами – подловить, значит, вздумали единственного человека в их компании! Даже не каждому демону под силу провернуть подобный трюк... но к чему ему, Великому Мудрецу, равняться на таких слабаков? И Сунь Укун делает то, что умеет лучше всего – переключает на себя внимание. Громко, назойливо и с нарушением всех установленных порядков, для чего идеально подходит шипяще-мерзкий смех: – Как, и это вы называете магическим искусством?! Да с такой ерундой справлюсь даже я, его ученик! Прости мне мою дерзость, учитель, – кланяется он Трипитаке, сменившему цвет лица с белого на выцвевше-серый, – но я опасаюсь, что эти испытания утомили тебя, так позволь мне на сей раз пойти первым! И ухмыляется ему – очень выразительно, чтобы Сюаньцзан, потерявший дар речи, подольше его не обретал, пока Укун радостно доказывает императору, что тренировал своё тело и дух в самых лучших монастырях Срединного государства – и вообще, разрешите ему проявить почтительность и поработать наконец за наставника! Их счастье и чужое горе, что такого податливого правителя надо ещё поискать. Мужчина в богатых одеждах на троне – не садист, но дурак, и хоть он откровенно не рад тому, чем обернулось дело, в глазах его медленно, как вода в заросшем пруде, колыхается надежда на то, что всё разрешится само собой. – Что ж, быть по сему... Пусть первым на отсечение головы пойдёт буддийский монах! Позади Царя обезьян накатывает рокот людского моря, и стража уже нагло тянет к нему руки – но мгновенно на него наседают со всех сторон с разной степени паники "Рехнулся?!", "Опомнись, старший брат!" и "Укун, что ты задумал?", оттеснив от толпы. Он хихикает, дерзнув повернуться в первую очередь не к наставнику, чью неожиданно окрепшую хватку ощущает на плече, а к тому, кому принадлежал самый эмоциональный возглас: – Помнишь ли ты, младший брат мой, сколько раз при тебе меня пытались убить люди, демоны и небожители? А припоминаешь, сколько раз у них это получилось? – И как ты собрался жить дальше без головы или с кишками наружу?! – шипит Чжу Бацзе, комкая его рукав. Едва ли он так заботится о сохранности его, Укуна, головы... скорее боится, как бы вслед не полетела его собственная. Побольше бы им всем веры в Великого Мудреца, Равного Небу. Когда Трипитака наконец отпускает его плечи, глаза его блестят, как у больного в лихорадке. Шёпот его плещется в ушах Сунь Укуна, пока его ведут на помост, и хищно царапают его взгляды даосов, уверенных, что молодой нахал лишь выкупает наставнику час жизни. "Надеюсь, ты знаешь, что делаешь." Ещё бы он не знал. Всю тысячелетнюю жизнь он делал ровно то, что хотел, начиная с фанатичной погони за бессмертием – которого он, между прочим, в конце концов добился. Первая казнь даже напоминает пытки в Небесных чертогах, и от впившихся в тело верёвок разбегается по телу щекочущее чувство ностальгии. Они боятся, что без тенёт он сбежит? – что связанные руки помешают ему колдовать? Ни тогда, ни сейчас ни люди, ни небожители ничего не понимали, он смеётся незаткнутым ртом и продолжает смеяться, когда голова его катится в песок. И, как и с небожителями, эта казнь даёт понять, что дело серьёзно и перешло невидимую грань, иначе казнящие не понеслись бы в панике менять правила игры. Пытаться помешать голове прирасти... ну что может быть глупее. Бессмысленные трепыхания воздушных потоков, вот что такое эта их магия, суетливая и пёстро-рваная, и Сила Тигра уже поплатился за скудоумие. Но делать всё самому... необычнее. Развязанные в обоих смыслах руки покалывает от предвкушения шоу, и Укун едва сдерживает себя, когда хочется восторженно прошипеть всем зевакам, собравшимся у зала Золотых колокольчиков: "Вы даже не представляете, насколько это можно было бы растянуть, не торопись мы за священными книгами!" И обставить собственную казнь нужно эффектно, насколько это возможно. Все должны смотреть на то, как он сбрасывает халат, расцветший кровавым пятном в пыли, опускается на колени спиной к столбу, к которому привязана наброшенная на шею верёвка, задирает до горла рубашку и приставляет к животу нож – и всё это медленно-медленно, точно его уже рисуют с натуры на память и в назидание будущим святотатцам. А почему должны? Да потому, что лишь тогда все убедятся, насколько это чудо чудесно, что подвоха нет, и он по-настоящему умирает, не умирая, он, переигравший смерть сотни лет назад. Кто-то, полный религиозного пыла, добавил бы что-нибудь вроде "внемлите чудотворной силе буддизма!", но, пожалуй, он в кои-то веки последует добродетелям оного и скромно промолчит – и так домыслят. Отдать беззвучные команды телу – смягчить прочность, разрешить крови течь; нож кончиком лезвия проходится по торсу, пока ещё легко очерчивая тугие мышцы живота, выводя ленивые узоры на поросшей каштановым волосом коже. Укун цепко следит за лицом палача, непроницаемым, оплывше-мясистым, готовясь приступить к делу ровно за одно мгновение до того, как его грубо поторопят или, не дай небо, перехватят инициативу. Думает ещё, не изобразить ли ужасные страдания, просто чтоб кого-то вывернуло, чтобы смешался пёстрый строй зрителей, и какой-нибудь вчерашний новобранец из войска побледнел, сполз в обморок, а назавтра сбежал в монахи. Вот это точно засчитается ему, Укуну, как праведное дело. Но от этой идеи он отказывается, потому что – ну какая новизна в нелепых стонах и воплях? Их тут слышали сотни раз прежде. Вместо этого он хищно скалится, обводя вызывающим взглядом толпу, и в самый последний миг находит им глаза учителя. Золотисто-карие что твой фундук, они сияют ярко-ярко на заострившемся лице, а губы шевелятся, повторяя молитву. "Если тебе так проще..." – Сунь Укун прищёлкивает языком и наконец всаживает нож ниже пупка, резко дёргая рукой вверх. Кожа расходится без сопротивления, точно шкурка персика, на подставленную руку влажно шлёпается тёплое, свитое кольцами, не перестающий скалиться и не издающий ни одного звука Укун цепляет края раны и запускает пальцы глубже – всё равно что халат распахнуть. Сейчас он – головоломка танграм, расколотая статуя, цель игры – извлечь все детали и вложить в правильном порядке, и он хорошо помнит, как должны располагаться внутренности у людей, так что это ни капли не сложно. Ворошить длинные, как драконий хвост, кишки, прокатывать в ладони податливый полупрозрачный желудок, роняя в пыль капли сока, демонстрировать всю изнанку, такую по-живому мокрую, пахнущую и истекающую густым, настоящую – не сложно. Сложнее всего оказывается не плюнуть на представление и не броситься к учителю, оседающему без чувств на руки его младших учеников. Должно быть, из-за того завершение и получается несколько скомканным: будучи зрителем, Сюаньцзан стоил дюжины, а стараться ради даосов и императора-дурака Укуну в конце концов надоедает. Толпа и так разглядела всё очень, очень хорошо, и наверняка многие придворные откажутся сегодня от ужина или, во всяком случае, несколько дней не будут глядеть на мясо, даже зажаренное и политое разноцветными соусами. Это забавляет: столько раз они видели внутренние органы в отдельности, в приготовленном виде, в приправах и рассолах – но стоит тем назваться (почти) человеческими и сперва оказаться там, где им быть не положено, а потом вновь на месте, как сразу что-то щёлкает в их хрупком сознании... Вскоре каждый элемент занимает законное место, края разреза оказываются стянуты, прежде чем окаменеть, смыкаясь под лёгким мазком подушечки пальца и шелестяще-повелительным "Зарастай!" А следом спадает с шеи бесполезная верёвка, лопнувшая в том месте, где её коснулся тот же палец, даже когтем не подцепивший: условие честно выполнено. Кожа императора суше и желтее свитка, который он держит, от осторожного благодушия и следа не осталось; он не в силах ждать даже, пока Царь обезьян накинет халат и намотает обратно пояс из тигриной шкуры: – В-вот ваши дорожные б-бумаги... живей берите их и не задерживайтесь больше! "И избавьте нас от своего мерзкого присутствия", мысленно поправляет Сунь Укун, и губы его растягиваются в ухмылке, не скрывающей клыки. – Бумаги подождут, ваше величество. Тут ваш почтенный наставник утверждал, что для него никакого труда не составит проделать столь простейший приём на себе... не прикажете ли ему продемонстрировать? Со стороны двух пока ещё живых даосов, таращащихся на него во все глаза, было бы верхом наивности считать, что они избавятся от него так просто. *** – ...а теперь повтори, дорогой мой младший брат Бацзе, кого ты трижды назвал бимавэнем! Да повтори погромче! – Эй, это я нарочно, чтоб ты прекратил пугать учителя! Больно уж ты увлёкся... – Увлёкся?! Тебе-то хорошо, стоял в сторонке и в рыло не дул! Нет чтоб самому его успокоить или тоже в кипящее масло нырнуть!.. – Укун, ну ты же не станешь осквернять храм Источника знаний моим убийством? Серьёзно, убери посох, давай лучше сядем и отдохнём, ты ведь всё-таки сегодня... изрядно потрудился... Ай! Хорошие у Чжу Бацзе уши, длинные, за такие и раскрутить удобно, и запустить его льстивую тушу через весь зал, да только сперва надо как-то обогнуть Ша Уцзина, что мечется между братьями и мешает воспитательному процессу. От благовоний свербит в носу, одежда насквозь пропиталась жирным маслом, всё вместе это раздражает, как приставучее насекомое в знойный день. Зачем тратил время на одевание, если за одной казнью швырнули в другую? Это единственный ущерб за день, но Укун слишком взвинчен, чтобы вовсе его не замечать. Ещё и эта свиная башка опять не придержала язык. К чему всему императорскому двору знать, что неумирающий монах когда-то служил на конюшне, пусть даже у самого Юйди? Бацзе, споткнувшегося о расстеленную циновку и пытающегося отползти задом, спасает только появление наставника: Танский монах заходит в храмовые помещения, наконец избавленный от благодарностей императора. Даже в свечном мерцании видно, как светлеет его уставшее лицо: – Укун! Как ты? В порядке? Унэн и Уцзин понятливо скрываются с глаз в тень, оставив наставника с его старшим учеником – героем дня; тот, торопливо пряча в ухо уменьшившийся посох, пытается изобразить ухмылку поуже и поневиннее: – Конечно, учитель! Мне снять халат, чтобы ты убедился? – Всё бы тебе шутить. – Трипитака качает головой и поджимает губы, но взгляд его скользит по открытой шее, предплечьям, ступням, ища и не находя страшные ожоги. Только промасленную, наскоро вытертую шерсть. – Я рад, что ты не пострадал. И всё же... постарайся другой раз до этого не доводить. Неожиданно. – Почему же? – вырывается искреннее. – Разве вышло плохо? Мы разоблачили последователей лжеучения, раскрыли императору глаза, спасли от рабства толпу монахов... И пожертвовали только временем. – Только ли? – Наставник пытливо всматривается уже не в обнажённые участки тела – в лицо. Брови его слегка хмурятся, родимое пятно темнеет отчётливее на побледневшей коже, однако, насколько Великий Мудрец может считать его эмоции, на сей раз он недоволен вовсе не из-за выпотрошенных и сваренных даосов. Он вообще не выглядит недовольным, что не вписывается в ожидания Укуна, готового к тому, что его сейчас привычно отчитают. Но когда отчитывающий бледен вовсе не от злости, а на губах его видны следы нервных укусов... Проклятье. Ну не может же такого быть, чтобы он в самом деле за него испугался? – Учитель, тебе ведь известно, что я бессмертен и неуязвим, – Укун улыбается широко, но Сюаньцзан не спешит подхватывать улыбку; пальцы его дёргаются слегка, ища чётки, убранные ныне в мешок. Нечто тревожит его, нечто терзает его безупречный разум прямо сейчас, и это нечто наконец выплёскивается в обоюдно обжигающе-остром: – Неуязвимость ведь не значит отсутствие боли? "Как же тогда работает золотой обруч?" – висит в благовонном воздухе, и этой темы касаться не хочет ни тот, ни другой. Не время. Укун опускает глаза: – Это лишь краткий миг, и в тот момент мне больно не было. Учитель никак не может взять в толк, что перед ним демоническое существо, и если кто-то и может ему навредить, то точно не смертные. Даже после всех трюков и уловок, всего демонстративного пренебрежения опасностью, всех так ярко обведённых отличий от людей, решивших, что эти отличия пугают их. – Нам неведомо, с чем и кем ещё предстоит столкнуться. Ты так беспечно относишься к своему телу, но однажды твоя самоуверенность может обернуться против тебя... – Сюаньцзан подходит лёгкими шагами, глаза его, чайно-карие, по-прежнему блестят, и в ладони его, проводящей по непослушной шерсти на голове его ученика, нет ничего принуждающего к покорности, нет ничего, кроме робкой мягкости. – Твоё бессмертие значит, что от тяжких мук ты будешь страдать в тысячи раз дольше, чем простой человек. Потому... прошу, в другой раз побереги себя. И то, как человек в поношенной одежде просит, имея все права приказать, проникает сквозь сотканный из бахвальства полог самоуверенности, покрывающий Укуна всю его жизнь с побега к людям. Это не стыд, это едва ли слабая его тень – однако он понимает. Но не уверен, как отвечать на такое, лишь пробормотав "я постараюсь, учитель" и согнувшись до земли, как уже приучился... и прежде чем выпрямиться, слышит вдруг строгое: – Кроме того, тебе едва ли зачтётся, если я скончаюсь от удара из-за твоих выходок, не завершив путешествие. Будда всемилостивый! Укун давится воздухом и в поклоне пытается спрятать улыбку. Этак к концу пути Тан Сюаньцзан научится шутить... и, может быть, это затянувшееся путешествие станет веселее.