Demonic

– А ну, стой! Чжоу Пин спотыкается о собственные сапоги, едва выравнивается чуть ли не у самой земли, по-птичьи махнув руками, и бежит дальше, усердно работая локтями. Но куда там! Вольный Ветер несётся по облачному покрову, и шлейф из-под копыт его – песчаные вихри с валунами, а ржание – гром; если этому коню взбрело что-то в голову, его не остановишь и не задержишь. Пину не положено даже кнута, и то, что он обогнал прочих работников, никак ему не поможет, ибо как в одиночку сдержать воплощение буйной стихии, он не представляет. Но бежит, сбивая ноги и дыхание, ведь... что больнее – получить от Вольного Ветра копытом по голове сейчас или от палачей бамбуковыми палками по спине утром? – Расступись-ка! Юноша и вскрикнуть не успевает, как мимо него проносится что-то вроде алой молнии или вихря, совершенно непознаваемого глазом. Не послал ли почтенный Маван им на помощь своих быстроногих слуг? О таком и мечтать-то нечего, но кто же тогда... а вихрь между тем сминается в комок, и Пин находит ответ, таращась на него во все глаза. На шее коня повисает Сунь Укун. Вернее, висит на ней он считанные мгновения, а после уже конь, хрипя и суча передними ногами, пытается то ли разнести застрявшую на пути помеху, то ли вырваться из стальной хватки: обезьяна, накрепко упёршись сапогами в землю, сжимает его морду обеими руками, и тут-то Пину становится совсем страшно. "Не покалечь его!" – хочется крикнуть на остатке сил, на последнем выдохе, только кому кричать, обезьяне или коню? Ничтожный Чжоу Пин уже вовсе не понимает. Как не понимает и то, как Сунь Укуну удаётся уворачиваться от бьющих копыт, не выпуская конской морды, да при этом что-то приговаривать. – Бестолковая ты скотина... ну куда сорвался?.. думаешь, ночью травы на лугах вкуснее?.. так вот знай, ерунда это... пойдём-ка домой, малыш. И много-много чего ещё, почти неслышно для Чжоу Пина из-за его собственного хриплого дыхания, потому-то он даже не замечает, когда убаюкивающая речь перетекает во что-то менее разборчивое и... менее трескучее, чем человеческий язык. Переливается в певучие звуки без смысла, гулёж, каким мать-обезьяна могла бы успокаивать детёныша. И то приносит свои плоды: Вольный Ветер, утихомирившись, прядёт ушами и не порывается более сбежать. Дивясь перемене, юноша подходит ближе осторожно, что, впрочем, уже через удар сердца не имеет смысла, так как за спиной отчётливо слышен топот и кашель догнавших их работников, и от хрупкой тишины не остаётся и воспоминания. – Как у вас это... ловко получается, почтенный господин, – подаёт он голос. Сунь Укун поворачивает к нему свою острую, волосами заросшую морду, и Пину становится откровенно не по себе от внимательного тёмно-орехового взгляда; точно сам он – орех, и с него снимают скорлупу, чешуйку за чешуйкой, и воздух холодит беззащитное ядро. – Ещё бы, – пожимает обезьяна плечами без малейшего намёка на скромность. – В моих руках спорится любое дело, иначе мне бы не доверили столь важную должность. И, коротко свистнув, увлекает коня за собой. А следом, быстро обменявшись взглядами, плетутся и остальные работники, едва волоча гудящие ноги и молясь, чтоб больше сегодня ночью бегать не пришлось. Конюшня, однако, встречает их отнюдь не покоем: у Чэнь Сию что-то не ладится с красавицей кобылкой, выведенной из денника. Что именно, Пин не понимает сразу, но узду она упорно тянет в сторону, хотя и без резких взбрыков, и ноздри её трепещут с шумом, а уши жмутся к голове. Разумеется, не скрывается это и от Сунь Укуна: – А у вас тут что? – Господин! – Сию тотчас складывается пополам, свернув перед собой ладони. – Золотое Пёрышко упрямится, есть не хочет... – Да оставь ты её, она за день так набегалась, что одним глазом спит давно. А вот этому насыпь! – Обезьяна хлопает Вольного Ветра по крупу. – Живот набьёт – хоть одну ночь поспит нормально, и мы с ним. Глаза сослуживца распахиваются в изумлении. Не разгибаясь и не опуская дрожащих рук, он принимается бормотать: – Как же так, господин? Ведь во вторую стражу должно покормить коней Яшмовой конюшни, а Вольный Ветер из Жемчужной, его очередь в час Чэньлун... Не положено!.. – Не положено? – Сунь Укун поднимает мохнатые брови. – Так положи. Сено. В кормушку. Где ж ему быть сытым, если кормят только утром? Пин, украдкой наблюдая за раздачей приказов, качает головой, не смея вмешаться и не зная, хочет ли он этого даже в глубине души или согласен с тем, что происходит. Остаётся только радоваться, что им в помощники послали обезьяну-демона. И надеяться, что его не будет в одном с Сунь Укуном помещении, когда кто-то наконец скажет тому, как "почётна" и "высока" его должность на самом деле. * Судьба благосклонна к Чжоу Пину: рядом его в тот момент действительно не оказывается. Отлучившись с их скромной пирушки по нужде, возвращается он аккурат в миг, когда Сунь Укун выбивает господином надзирателем дверь. Почтенный Маван летит, совсем неграциозно перебирая руками и ногами, и юноша ныряет за ближайший сарай, прежде чем тот закономерно достигает земли: один брошенный на него в этом полёте взгляд, и несдобровать ничтожному Чжоу Пину! Посмотреть на зрелище можно и издали... Посмотреть есть на что, ибо следом за надзирателем из дверей дежурных помещений высыпает его свита, невесть как там очутившаяся, мелькают позади и лица сослуживцев, с которыми он только что распивал молодое вино. Отряхнувшись и дав бережно отряхнуть себя, господин надзиратель разворачивается к дверям и оглушительно гремит, будто обращаясь ко всем собравшимся: – Ты пожалеешь о своей выходке, нечестивая обезьяна! Пожалеешь, что вовсе был принят на службу, что родился на свет! Что посмел... По конюшням проходит рокот, а затем дежурные комнаты начинают просто расползаться во все стороны разом, медленно и неотвратимо. Сослуживцы вспархивают с места стайкой воробьёв; Пин, чьё сердце заходится в чудовищно быстром стуке, приседает за своим сараем и молится так самозабвенно, что приходит в себя лишь когда на плечо его опускается рука: тогда он наконец возвращается в мир, чтобы понять, что Чэнь Сию громко зовёт его по имени, что Маван со своими людьми давно исчез, что все до единого работники стоят во дворе – и что, похоже, ни фуражной, ни денников разрушение не коснулось, как бы не заходились в ржании растревоженные кони. – Обезьяна-то совсем взбесилась, – запыхавшись, бормочет Чэнь Сию. – Крушит всё... хотя лично я рад, что не мы его разозлили. – Что стряслось-то? – Ты ж видел, кто к нам пожаловал... – Приятель машет в сторону, где только что была широкая фигура Мавана, и жест этот далёк от уважительного. – Он, понимаешь, начал орать: "Чего это вы тут расселись, или у вас мало работы? Вот я вам задам, бездельники!" – и всё в таком роде. Мы, конечно, и языки прикусили – тут уже не до объяснений, что утро нам выпало свободное – а Сунь Укун и ухом не ведёт, сидит за столом спокойно и спрашивает, по какому праву он портит нам веселье. Представляешь, так и сказал! Естественно, господин надзиратель разъярился, кричит: "А по такому праву, ничтожная мартышка, что я тут над всеми вами начальник, и ты в моём присутствии рот разевать не смей!" А Сунь Укун ему... Что ответил Сунь Укун, узнать не удаётся, поскольку страшный грохот доносится из комнат, и оный появляется на пороге. Чёрную шапку конюха он сжимает в руке, в другой – длинный посох с золотыми набалдашниками, помутневшими от осевшей пыли, и полы его халата от бьющего под ними хвоста танцуют в воздухе. – На моей г-горе Цветов и плодов я б-был отцом и государем! – провозглашает Сунь Укун голосом глубоко разочарованного и глубоко нетрезвого человека, шатко опёршись рукой о то, что недавно было косяком. – А здесь меня нагло обманули, обошлись со мной, как... как... Не найдя подходящего сравнения, он отвлекается на свою сорванную шапку, совершенно непочтительно крутит её на пальце. Неловко роняет и машет рукой в воздухе, точно иероглифы выписывает: – Би-ма-вэнь, тьфу ты, а до ч-чего красиво звучало... Конюх, прислужник! Если уж эт-та должность такая ничтожная, что на неё принято набирать этих... подростков и низких людей... без обид, – бросает он походя замершим Чжоу Пину и Чэнь Сию, – т-то я её больше занимать не желаю! Сей же час возвращаюсь домой, и пропадайте тут без милости Царя обезьян! В два скачка он, неистовый, со своим посохом достигает Южных ворот и исчезает в поднявшемся в воздух крошеве – под треск сползающей крыши и громогласное ржание. А его уже бывшие сослуживцы растерянно озираются вокруг, и каждого, включая Пина, занимает одна мысль: успеют ли они получить помилование, если вслед за Маваном отправятся с докладом небесному властелину прямо сейчас. * Посланник императора Танов должен выглядеть достойно, ибо великая миссия предстоит ему, и внимание всех высших сил на Небе и Земле обращено на него. И конь ему нужен подобающий – величественный и ухоженный. Ответственность за это лежит, конечно же, на учениках, как и за многое другое, но такова уж их доля. Жаловаться не пристало. Белый конь-дракон, Бай Лунма, от дорожной пыли совсем уже не белый, и Сунь Укун усердно исправляет эту оплошность, орудуя скребком и окатывая существо нагретой солнцем озёрной водой. Солнце блестит и в мелких чешуйках, заметных только вблизи, и на волнах, Укун щедро черпает эту солнечную воду ладонью, роняя блестящие капли на закатанные до колен штаны, и чувствует себя вполне неплохо – а всё-таки чувствовал бы лучше, если бы его почти-соратник сам занимался водными процедурами. И если бы не лез один ехидный боров, который ну никак не может пройти мимо с сомкнутой пастью. – Не забыл ещё прежнюю сноровку, бимавэнь? Сунь Укун стискивает скребок с такой силой, что чуть не ломает его. Большой выдержки стоит сделать глубокий вдох понезаметнее, и с шелестящей в ушах мантрой "Контролируй себя, контролируй себя..." вслух он говорит Чжу Бацзе другое, нарочито поучительным тоном, нараспев: – Да будет тебе известно, что ни одно знание и ни один навык не бывают приобретены напрасно, ибо лишь Небо знает, как сложится наша жизнь в дальнейшем, а порой сие неведомо и ему. – А?.. – И потом, это вовсе не простой конь, а значит, без опыта, полученного на Небе, с ним было бы не сладить. Голова животного на длинной тонкой шее тут же поворачивается к ним и слегка наклоняется, а уши чутко подрагивают: что там ещё про него скажут? Бацзе чешет в затылке, ничего не заметив: – Это как – не простой? – Ах да, тебя же тогда с нами не было... – вспоминает Укун. – Не веришь – спроси у наставника: перед тобой третий сын Царя драконов Западного моря, превращённый бодхисатвой Гуаньинь в коня за то, что съел предыдущего. Бацзе хлопает глазами: пускай обычно упоминание учителя влияет на него, но своей ограниченности дурень до сих пор верит больше, чем словам опытных, умных, навидавшихся на своём веку чудес соратников. – Чего ж он тогда молчит? – Считает ниже своего достоинства вступать с нами в разговор. Эй, я разве неправ? – В ответ на тычок мордой в спину он слегка шлёпает ладонью по конскому носу. Бацзе, бормоча что-то под рыло и качая головой, отходит в сторону, и благодушно настроенный Укун не продолжает спор. Пусть сейчас не верит, рано или поздно убедится. Если принц-дракон перестанет валять дурака и хоть изредка будет помогать им в бою, а то вишь ты, чуть что – корчит из себя глупое животное, пока ученики отдуваются. Ну что ж, тогда до той поры и спрос с него будет как с глупого животного, пусть тащит поклажу и учителя заодно и жуёт зерно вместо сладкого жареного мяса... Бай Лунма с силой выпускает воздух из ноздрей, и с ним – два маленьких дымных облачка. Мысли он, что ли, читает? – А нечего было жрать нашего коня, – беззлобно замечает Царь обезьян, напоследок проводя скребком по лошадиному телу. Глядя в укрытый пушистыми ресницами глаз, агатово-чёрный с карими переливами, он вспоминает что-то про опального принца, взбешённого отца, сгоревший дворец и прерванную казнь... милосердная Гуаньинь их всех собирала по грешной Срединной земле, выдёргивая из-под меча, секиры или горы, так ведь? – Ладно тебе. Быть ездовым животным всяко лучше, чем мертвецом. Ао Ли снова фыркает и переступает с ноги на ногу, но не возражает против того, что его треплют по короткой бирюзовой гриве, прежде чем перехватить узду, вытянуть за собой из воды и повести на луг. Конь, дракон, принц или царь... невелика разница в путешествии, где каждый искупает старые грехи любого из воплощений.