Demonic

Порой Сунь Укуну кажется, что из них троих немалые шансы на просветление есть только у Шасэна. Не убедит небожителей своими праведностью и почтением, так достанет пересказами их подвигов и подробностями святых деяний, которые заучил лучше тех, кто их совершал. И выбора у них иного не будет, кроме как всучить ему какой-нибудь почётный титул и препроводить под светлые очи Будды Амитабхи. За усердие. Иначе свои же не поймут. Но Шасэн интересуется искренне и живо, этого не отнимешь. На каждом привале, если не находится дел, разворачивает священное писание, выпрошенное у учителя, и читает о прошлом, настоящем и будущем с упоением страждущего в пустыне. И к проповедям Сюаньцзана прислушивается с раскрытым ртом, и вопросы задаёт без малого подвоха и исключительно правильным тоном. А так как сегодня Танский монах позвал помогать при молении Чжу Бацзе, бывший демон реки Сыпучих песков, устроившись в тени могучего дерева, перебирает бамбуковые планки, полностью погрузившись в житие кого-то из бодхисатв. За какой только способ скоротать время не уцепишься от безысходности, думает Укун, развалившись на ветке того же дерева двумя чжанами выше и пожёвывая травинку. Как остальных не раздражает эта вынужденная медленность? Он не устал пока что ничуть и не станет жаловаться на палящее солнце, стёртые ноги и скудный провиант, как Бацзе, но время в пути тянется просто невыносимо. Священная гора Линшань, расстояние до которой он перемахнул бы меньше, чем за сутки, отдаляется и будто вовсе ускользает куда-то в другой мир, до которого ему шестнадцать перерождений и восемь познаний непознаваемой Истины. "Может быть, всё это лишь тягостное наваждение, и я до сих пор валяюсь под горой и никуда не иду?" И к чему было набирать такую нелепую компанию? Вдвоём с учителем им было бы куда проще – меньше пустой трепотни и урчания голодных животов, они двигались бы быстрее, да и вещи он мог бы тащить сам. (Нет, раз теперь есть повод не тащить – он и не будет, но мог же!) Вот этот самый Ша Уцзин заставил их побегать и понырять за ним, пока не разобрались, что к чему... Свесив голову, Царь обезьян рассматривает нового брата по вере, углубившегося в чтение. Влажная, как у тритона, покрытая гребнями кожа блестит под солнцем, тонкий палец в светящихся голубых прожилках скользит по дощечке вниз, очерчивая иероглифы. Укун, сплюнув травинку, прикусывает губу: что ещё он пропустил за пять сотен пустых лет, что решительно не помнит это существо из жизни в Небесных чертогах? И надо же, какое прилежание – младший ученик воспринимает всё серьёзнее двух старших, как будто от его учения действительно что-то зависит. Как будто он на что-то яро надеется. – Так, говоришь, служил у Нефритового императора придворным церемонимейстером? От испуга Уцзин едва не роняет книгу, задирает голову, но, узнав его, расслабляет плечи. На лице его блуждает странная улыбка. – Точно, старший брат. Долог был мой путь к вознесению, однако каждый день я благодарю тех мудрецов и бессмертных, что открыли мне тайны самосовершенствования. Без них я и дальше был бы что лягушка на дне колодца, ничего не знающая о мире. – Значит, прежде эта "лягушка" была человеком и ходила среди смертных? – Укун, уцепившись рукой, спрыгивает с ветки и прислоняется к шершавой коре ствола. Шасэн кивает: – В прошлой жизни я происходил из простых людей, но тянулся к Истине уже тогда, опасаясь попасть в круг беспрерывных превращений. В награду за старания Небо даровало мне место при дворе Нефритового владыки и чин... Ещё один полублаженный праведник – что ж, времени вглядеться золотым взором хватило, чтобы увидеть отсутствие притворства и искренность стремлений... и это по-странному досадно, как всегда, когда обезьяний царь не может чего-то понять. Насколько прочна эта вера, раз выдержала столкновение с реальностью? – Право прислуживать у колесницы, петь хвалу Юйди, раз в тысячу лет получать объедки с его стола? Это точно того стоило? – Что? Укун, не греши!.. – таращит глаза Уцзин, однако раззадорившийся Мудрец умолкать и не думает: – ...на самом деле тебе повезло отделаться ссылкой на Землю за несчастную разбитую вазу. Старик что, теперь на каждый чих без разрешения так реагирует? Но вместо велеречивых оправданий императора получает ступор. Получает внезапно затихший мир вокруг, замерший ветер и замершее дыхание, своё и чужое. И стиснувшие книгу, точно от боли, пальцы речного демона. – Отделаться ссылкой?.. – Глаза его вдруг темнеют, как море в шторм, и он, с трудом совладав с дыханием, чеканит: – Летающий меч. По сто ран каждые семь дней. Десятки лет в реке Сыпучих песков. Великий Мудрец глотает готовый вырваться присвист вместе с новой колкостью. Россыпь застарелых шрамов на бледной голубой коже не укрылась от него, нет, но, значит, они были получены вовсе не в бою... Юйди, должно быть, совсем сбрендил на почве неуважения, раз так лютует: Укуна пытались сварить заживо за большее, гораздо большее. Совершенно тёмные глаза младшего ученика, наряду со всплывшими в разуме картинами из прошлого, ярко напоминают, как всё-таки прекрасно он умеет провоцировать людей. Но Уцзин... неужто окажется исключением и здесь? Гнев и горечь уже покинули его или скрылись глубоко внутри: опустившись на землю, расжав хватку и бережно проводя по книге пальцами, он вздыхает тяжело: – Но, по правде, с тех пор я и сам изрядно нагрешил. Вместо того, чтобы стойко переносить нужду и голод, я выбрал людоедство и чуть не погубил себя. Помолчав, добавляет: – Так было мне суждено. Потому что теперь я с вами, как бы там ни было, и лишь с завершением миссии обрету просветлённую душу. Что ж, теперь с новым учеником ясно всё. И Сунь Укун, хоть понимает всё, не может не закатить глаза и не пробурчать хотя бы себе под нос: – Душа... Кому нужна эта дребедень? На Небесах и без того большая конкуренция, чтоб пускать туда нас. – Кто-то что-то говорил о Небесах? – В их милую беседу бесцеремонно вклинивается третий голос, громкий и грубый: где Чжу Бацзе, там всегда шумно и тесно, и даже вспоминая приятные сердцу вещи, он не в силах не дёргать рылом и не размахивать руками, издавая восторженные почти до сладострастности звуки: – Да, вот это были времена! Титул маршала звезды Тяньпэн, почёт и слава, восьмидесятитысячное войско под моим началом, и все удальцы, каких поискать! И ни тебе блужданий по лесам и горам, ни тяжёлых тюков... – Он досадливо хлопает себя по колену, – Эх, и угораздило же меня тогда на пиру польститься не на ту красотку!.. – Бацзе! Нельзя предаваться праздным размышлениям о мирском, если хочешь спасти свою душу. – Строгости в голосе наставника хватило бы на целый монастырь. Он ведёт коня, готовый немедля пуститься в путь, и почтительным ученикам бы кинуться подсаживать его, что Унэн и собирается сделать, но отчего-то медлит. Сперва, притихнув и додумав своё, окликает его: – Учитель, а ты... совсем ничегошеньки не помнишь? Ты ведь и сам бывал в Небесных чертогах в первом воплощении, Будду Шакьямуни знал лично... Неужто не скучаешь по тому времени, не хочешь вспомнить, как это было? Лик Тан Сюаньцзана остаётся непроницаем, однако с ответом он задерживается, и заминка эта кажется Сунь Укуну более чем естественной для смертного. В конце концов он находит слова, и звучат они уже мягче и тише: – Если я имел несчастье переродиться в сем мире и в сем теле, полном суетных страстей, значит, я заслужил это. А раз так, то и толковать не о чем. Он отпускает узду и треплет коня по спине, что служит знаком для Бацзе наконец поторопиться к нему. Уцзин поднимается, сворачивая книгу; во взгляде его, обращённом к Танскому монаху, Укуну мерещится удивление – но об этом он решает поразмыслить позже, привычно срываясь с места и устремляясь вскачь по ветвям деревьев, скалам и ветряным потокам – прокладывать путь. Раз уж от переноски тяжестей отговорился защитой наставника, пора выполнять свою работу. Это зачтётся ему – потом, когда они наконец дойдут до Западного Рая... * ...но когда мир смыкается над ним тяжёлыми холодными волнами, не остаётся мыслей и надежд вообще – только боль. Острая, пронзительная, точно в мозг его через глаза воткнули две стрелы, и глаза вода дерёт невыносимо. Мир смыкается, последней вспышкой на сетчатке запечатлев образ человека, которого он не успел спасти, который уходит в темноту, сколько ни тяни неподъёмные руки, сколько ни хрипи обожжённым горлом, оставшимся вместе с телом где-то далеко: – ...учитель... – Амитабха! Старший брат, ты всю жизнь свою отдал учителю и даже теперь, на грани смерти, вспоминаешь о нём! Благоговейный шёпот гулко перекатывается из одного уха в другое, стучась о Цзиньгубан, Сунь Укуну ужасно хочется вытрясти его прочь вместе с водой, но вместо этого он принимается кашлять, хрипло, лающе, до боли в груди. Вдобавок его начинает колотить такой озноб, что вмиг появляется мысль содрать с себя и мокрую одежду, и мокрую шерсть, да только сил на это не прибавляется – остаётся выстывать нутром и трястись, скорчившись на земле. Как же паршиво иногда быть холодным камнем. – Унэн? Уцзин?.. Исцарапанными дымом глазами он почти ничего не видит, за попытки удержать их открытыми дольше четырёх секунд расплачиваясь резью и мерзко-жгучими слезами, но два крупных пятна над ним, бледно-синюшное и грязно-землистое, кое-как различает. При любом движении всё тело пронзают тысячи ледяных игл, и, о небеса, больнее и нестерпимее этого только три факта; учитель по-прежнему в плену; он по-прежнему в плену, потому что Укун провалился; то, как Укун провалился, видели оба его брата по вере. Удар по самолюбию выбивает дыхание вернее удара по рёбрам. – Мы здесь, с тобой! Не тревожься, – синюшное пятно постепенно превращается в Шасэна, от этого пятна отделяется отросток, то ли щупальце, то ли ветка коралла, тянется к нему и оказывается рукой; расплывающийся в дрожащем пространстве Чжу Бацзе хмыкает, утирая рыло рукавом: – Да уж, кто ещё тревожился! Хоть спасибо скажи, я тут тебя практически из мёртвых вытащил – буддийское растирание и впрямь творит чудеса... Но нырял за ним Уцзин – с багровой его бороды и одежды стекает вода, потерялись бусы, видно, унесённые течением, и по этому поводу Укун много чего мог бы сказать, но ещё о большем молчит, пытаясь прийти в себя хотя бы настолько, чтобы обойтись без открытых век. Превозмогая боль в костях, кое-как он садится, подобно слепому шаря ладонями по земле и перекатывая в них влажные комья глины, покуда позади ревёт горный поток. А Хон Хай Эр, Красный ребёнок, владеющий пламенем Самади, сдаваться не намерен, держит Танского монаха в пещере Хоюньдун и наверняка сейчас потешается над ними, промокшими, выдохшимися, проигравшими огню и пару. Названный племянник, чтоб его. В какой-то далёкой прошлой жизни до войны с Небом, горы и сана. – Где братья-драконы? – Ждут над горой... куда собрался, а ну, давай обратно! – Бацзе с возмущённым криком пытается задержать его на месте, но Укун стряхивает его руку, выпрямляясь во весь рост и не давая схватить себя ни за полу халата, ни за, упаси Будда, хвост. Ливень, принесённый царём Ао Гуаном и его братьями, не загасил священный огонь, и теперь нужно показаться им – на ногах, во всеоружии, полным сил. Прежде чем эти червяки с рогами разнесут по всему Небу весть о поражении Царя обезьян, унизительно-мерзкие сплетни... – Неважно. Прямо сейчас я слетаю к небесному войс – с-с!.. Нога предательски подламывается, прыжок на облако обрывается даже не в зачатке – в планах. Рука, вскинутая в поисках опоры, вцепляется в чью-то одежду, пачкая её мокрой землёй, пятки взрывают глину, и на ухо ему хрюкают почти благодушно: – Сиди уже... беспокойная мартышка! Скажи, куда лететь, я сам всё сделаю. Сунь Укун щерится, понимая с болезненной ясностью, что унижение продолжается: – Ещё чего. Я в порядке, понял? – Брат Бацзе прав, – Шасэн легонько сжимает его плечо, так что это даже не больно, когда всё остальное тело почти готово от этой боли кричать. – Тебе нужно восстанавливать силы, иначе учителя ты не спасёшь. Великий Мудрец со свистом втягивает в себя воздух, лишь вызвав новый приступ кашля. Смиряться с поражением отвратительно. Смиряться невыносимо – но Сунь Укуну приходится, приходится позволить увести себя глубже в лес, и остаток сил уходит на то, чтобы не висеть при этом на плечах младших братьев. Тени от сосен криво расчертили землю, чистый, не раскалённый воздух беспрепятственно проходит в лёгкие, больше не сжатые спазмом, и первое время – время, за которое горит благовонная палочка – рухнувший под ближайшую сосну Укун просто дышит, вспоминая, как живые существа это делают. Здесь глазам действительно спокойнее – свет не жжёт их, до дымной пелены далеко, хотя он почти не отнимает мокрую тряпицу от лица. По большей части, впрочем, чтобы скрыть не прекращающие литься, позорные, чуждые слёзы, от которых глаза никак не желают избавиться, словно вобрав в себя всю воду горной реки. Легче глазам... но не сердцу. Тревога за учителя выгрызает изнутри, и от неё никуда не деться, бездействуя и едва отвлекаясь от боли в каждой кости и каждой мышце. – Помнится, бодхисатва говорила, что за помощью мы можем обращаться и к Небу, и к Земле – нигде нам не откажут. – Голос Шасэна, обеспокоенный и далёкий, перекрывает как всегда грохочущий Чжу Бацзе: – Короче, мы тут с Уцзином потолковали и решили, что звать нужно сразу все небесные войска. Демонёнок-то не промах, а учителя надо выручать! – Видел я эти небесные войска – со мной не справились... – Сунь Укун морщится и, убрав тряпицу, приоткрывает наконец один глаз, левый, остановив взгляд на Бацзе. – Здесь вернее будет слетать за самой Гуаньинь. Что же, сумеешь привести её? Вот что это такое – доверяться кому-то? Непривычно и неестественно до щекотки под рёбрами – нет, конечно, он не был гордым одиночкой всю жизнь, на его стороне были подданные – но ни один не обладал и малой толикой его сил и просто не смог бы спасти его от некоторых вещей – были демоны-побратимы – но, как и сам он, в любой момент готовы были переменить планы и умчаться восвояси. Он никогда не сваливал на других то, что, как полагал, сам может сделать лучше остальных, в этом смешались сила его и слабость, к этому он привык – но глупо привыкать к чему-то в переменчивом срединном мире. Бацзе ухмыляется, молодцевато взмахивает верными граблями: – Делов-то! В лицо не глядеть, поклониться, имя демона и край назвать, о помощи попросить. Повелитель небесных водных сил кое-что смыслит в приличиях, знаешь ли. И обилие жестов и звуков с его стороны не раздражает не потому, что нет сил раздражаться, но потому, что Сунь Укун наконец заставляет себя взглянуть глубже – даже без золотого зрения. Вспомнить, что ухмыляющийся брат по вере – воин, неотёсанный и не самый умный, но переживающий тяготы пути наравне с ними, вместе с ними пожинающий плоды учения, благодарный учителю как родному отцу. И, кивая, выдавить улыбку без оскала, дозволяя и полагаясь на кого-то, кроме себя. Чжу Бацзе ускользает с южным ветром почти сразу, подняв тучу пыли, и в лесу вновь не остаётся никаких звуков, кроме скрипа высоких деревьев да щебета птиц – тех, кого не распугали местные духи. Над ухом что-то глухо шуршит, точно перекатывает песок волна, и Шасэн сползает на землю по другую сторону ствола, откидывается затылком на тёплую кору. Сунь Укун усмехается слабо, устраиваясь поудобнее и прикрыв глаза. Прежде чем они узнают о том, что до Гуаньинь Бацзе не долетел, одураченный Красным ребёнком, у них будет несколько часов отдыха. * Много дней и много ли спустя на очередном привале к Шасэну, едва примостившемуся с писанием у подножия согретой солнцем скалы, подходит неторопливо Великий Мудрец, держащий что-то в кулаке. Замирает над ним, ждёт несколько ударов сердца, наконец другой рукой слегка стучит по скале, вырывая соратника из грёз: – Не мог бы ты отвлечься ненадолго и прогуляться со мной кое-куда? – И кивает на оружие, лежащее неподалёку, – Только посох свой не забудь. Уцзин смотрит удивлённо и даже с опаской, но, кряхтя, поднимается с травы, кинув последний полный сожаления взгляд на книгу и бережно устраивая её на камнях вместо посоха. Они пересекают поляну, проходят мимо погружённого в медитацию Тан Сюаньцзана, мимо возящегося с поклажей Чжу Бацзе, углубляются в небольшой лесок, и, найдя место поспокойнее и посвободнее, Укун, не дожидаясь расспросов, сообщает: – Мне нужен партнёр по тренировке. – Тебе-то? – Шасэн медленно, настороженно моргает влажно-рыбьими своими глазами. – Ни разу не видел, чтобы ты пытался отточить своё мастерство. Разве ты не владеешь им в совершенстве? Сунь Укун не обязан объяснять, не то чтобы он стремится объяснить, но – но это тот случай, когда признанием в слабости не воспользуются, и ни к добру, ни к худу оно ничего не изменит. Есть ли смысл юлить? Потому он просто качает головой и демонстрирует свисающую из горсти шёлковую ленту: – Не вслепую. Нельзя допустить, чтобы глаза снова подвели меня. Шасэн переводит взгляд с ленты на лицо Укуна и обратно, уши его, подобно рыбьим плавникам, трепещут беспокойно: – Но... почему я? – Потому что лучше тебя в нашей компании тайны хранит только конь, – серьёзно отвечает Укун. – Да, себя я тоже в расчёт не беру. И выслушивать насмешки от Бацзе не собираюсь, а тебе ли не знать, что у этой свиньи язык длиннее, чем её же грабли. – Напрасно ты так отзываешься о нём, – хмурится Уцзин. – Он верный и преданный товарищ, да и сражается лучше меня. И неужели ты забыл, что именно он вернул тебя к жизни? И, между прочим, не напоминает ему об этом каждый час, как не преминул бы сам Укун. И из кожи вон лезет, чтобы загладить свою оплошность с Красным ребёнком... Так Уцзин мог бы сказать, не будь он столь тактичен, но Укун лишь пожимает плечами: – Всё это мне известно. Потому-то я прямо сейчас доверяю ему жизнь учителя, пока мы с тобой говорим тут в сторонке. Так ты в деле? И прежде, чем Шасэн ответит согласием – а он ответит согласием, таков уж Шасэн – Царь обезьян встряхивает ленту, расправляет и обвязывает вокруг головы, закрыв ею веки и затянув узел на затылке. Бледно-оранжевая пелена не равна кромешной темноте и не разъедает глаза, однако заставляет навострить уши и ноздри, каждым волосом и каждой клеткой кожи напрячься. Выдернув посох, он нарочно не доращивает его до длины в два чжана и толщины чашки, оставив более лёгкой версией себя, не способной без желания хозяина убить или покалечить – для тренировки сгодится как раз. Поначалу Ша Уцзин чересчур осторожничает, и это ощущается – каждый выпад пролетает настолько мимо, насколько это вообще возможно, когда твой соперник стоит к тебе почти вплотную, да ещё не видит, куда ты целишься, полагаясь лишь на твои шаги, дыхание да движение воздуха. Однако чем дальше, тем суматошнее бьётся в венах кровь, тем звонче сталкиваются посохи, тем азартнее становятся резкие выдохи-выкрики – и в конце концов Сунь Укун даёт себе больше воли, понимая, что он справляется – справляются они оба. При жизни такой им всем лучше не забывать воинскую сноровку, а уж Уцзину точно не помешает лишняя тренировка и несколько лишних капель уверенности в себе. Даже если они стоят пары тычков от самого Царя обезьян – с законным правом вернуть ему эти тычки. В конце концов их ждёт отдых, и скромный ужин, и сытое хрюканье Бацзе – как оказалось, самый большой любитель поесть также больше всех смыслит в готовке – и вечерняя молитва, серебряным шёпотом журчащая в сумерках. И ночь под звёздами, без этого оцепеняющего забытия, чуждого рождённым из камня существам, под треск цикад и ленивые мысли "и сколько ещё дней, сезонов, лет нам предстоит идти?", в любой момент готовые разорваться от лишнего шума извне, неправильного дуновения ветра, ноты незнакомого запаха в прохладном воздухе. Путь пилигрима давно перестал быть наказанием, в основном – что прежде казалось бы абсурдом – именно потому, что проходит он его не в одиночестве.