Однажды

Это был обычный нож для разделывания мяса. С него капала обычная красная кровь. Он был в руках обычной маленькой девочки. И это была обычная попытка лишить себя жизни. Вихрь мыслей исчез, как только девочка полоснула по руке острым холодным лезвием. До этого она обвиняла весь окружающий мир во всех ее неудачах, проблемах, бедах. Она обвиняла мир за то, что он был слишком жесток; за то, что лишил ее единственного человека, который мог бы помочь ей выжить. Сейчас она стояла на кухне, в своей теперь уже еще более ненавистной квартире, на редкость пустой, держала в руках нож и наблюдала за стекающей по тонким пальцам теплой алой жидкостью. Ей слышно было только лишь пульс в висках. Она не хотела убивать себя быстро, например, прыгнуть из окна, или же этим самым ножом порезать себе горло. Она хотела найти выход. Она знала, что правильная мысль появится в конце. Поэтому выбрала медленную смерть. Такую, чтобы ее можно было остановить, вдруг эта мысль появится. Салатовые поношенные домашние тапочки, длинная серая футболка с дыркой на правом плече, взлохмаченные каштановые волосы и слезы на больших зеленых глазах. «Где же ты? Где ты, идея спасения? Появись!» - кричала она в мыслях. Она не хотела умирать, не попробовав все изменить. Отец учил ее бороться, не сдаваться, думать головой и идти до конца. Не выбрасывать испорченное, а чинить. «Появилась проблема – реши! Не убегай! Она побежит за тобой!» - говорил он ей. - Отличная мысль, папа, - хриплым голосом произносит девочка. – Если бы ты еще рассказал мне, КАК это сделать... До сих пор тишина. Только тяжелое дыхание, стук в висках, даже тиканья старых часов не слышно. И вдруг щелканье замка. Если это мать, то девочке конец. Тогда мысль точно поймать не удастся. Дверь со скрипом открывается, слышно шарканье ног и тихое бурчанье. - Дочь! Ты дома? – раздается вереск матери на всю квартиру. Девочку передернуло. Она была готова вылететь из квартиры и бежать прочь. Что с ней сделает мать, как увидит кровь? Разозлится, или же ничего не заметит? Нет, нужно что-то делать. Она хватает полотенце и закрывает порез. Берет хлеб и режет пару ломтиков. Хлеб пачкается кровью, так же как и полотенце, но издалека ничего не видно. Женщина появляется в проходе, держа в руках пустую сумку. - О, ты здесь, - говорит она. – Мы с отцом бутылки заберем и вернемся позже, - ее язык запутывается, слышно, что она уже пьяна. Отцом же она называла отчима Вэйна. Девочка со скрытым недовольством глядит на мать, спокойно отвечает: - Да, мама. Женщина проходит мимо дочери, открывает дверь тумбочки и начинает все бутылки, что хранились там, загружать в сумку. «Только не смотри сюда! Только не смотри сюда!» Шумно вздыхая, мать девочки поднимается, и ее взгляд останавливается на ее дочери. Сначала в ее глазах отображается непонимание, потом удивление, после чего непонятная злость. Девочка никогда не понимала, отчего на нее злится мать. Глаза ее как будто наливаются кровью, она становится похожа на умалишенного зверя. Сумка со звоном падает у ее ног, руки судорожно тянутся к полотенцу и срывают его, представляя взору порез, из которого сочится кровь. - Ты что творишь, дурра?! Рука матери со звонким плеском врезается девочке в щеку, и уже ватные ноги подкашиваются. В дверном проеме появляется Вэйн. - Ты посмотри только на ее руки! – кричит ему мать. Взгляд мужчины скользит к запястью и на девочку набрасываются два демона во плоти. Они даже не думают о спасении, они одержимы хмелью. Удар крепкой руки по лицу и ноги уже отказываются держать хрупкое тело. Она валится на пол. Это все сопровождается оскорблениями и ударами. Девочка даже не пытается размышлять над вопросом «за что?». Это давно стало бессмысленным. «Нет! С меня довольно!» - решает девочка прежде, чем ее охватывает темнота. Когда я вырываюсь из плена Великой Мглы, то оказываюсь уже в другом теле, в другом месте, в другом времени. Мою талию обвивают мужские руки, в шею устремляется теплое дыхание. Сон кончился, пора браться за дело. Вот только почему, говоря, что счастье – это сон, в нем я встречаю только боль и горе? С тяжелым вздохом заставляю себя вырваться из объятий Арена, подняться и вылезти из-под теплого одеяла. Стою у большой кровати и смотрю на мирно посапывающего парня. Какими бы милыми обещаниями он не кидался, в итоге все кончается сексом. И к чему были его вчерашние слова о серьезных чувствах? Как будто подкупить меня хочет. Я, между прочим, рискую из-за него остаться ни с чем. Шеф вчера ясно дал это понять. Но я все равно пошла на встречу к этому доктору, надеясь объясниться и все закончить. Чего ради, спрашивается? Сама понять не могу. Хотя, собственно, когда это я последний раз понимала, что делаю? Он открывает один глаз и, коварно улыбаясь, спрашивает: - Куда это ты? – хватает меня за запястье и тянет на себя. Опять оказавшись рядом с ним, я говорю серьезно: - Арен, перестань вести себя со мной, как со своей девушкой. Ты слишком любезен. Давай не будем заходить дальше деловых отношений. Он вправду вел себя не как все. Не кидал деньги чуть ли не в лицо, и не говорил холодным тоном «спасибо, ты можешь идти». Он просил остаться, позавтракать вместе, иногда был таким ласковым, что даже про деньги заводить речь было слегка неудобно. Не то чтобы воспринимал всерьез, но и вел себя не как с девушкой по вызову. - А что, если я хочу себя так с тобой вести? – смотрит мне прямо в глаза, вызывающе так. - Нам не надо больше видеться, Арен. У меня могут быть проблемы, - отвечаю ему. - Разве у тебя нет права свободного выбора? - Уже нет. Из-за того, что я залетела. Ты же сам мне об этом премило так сообщил. Неужто забыл? Вот и всплыла приятная тема. Странно ведь, правда? Он мне первым сказал, он же подвозил меня в больницу на аборт, и при всем этом он преспокойно трахался со мной, даже не упомянув о беременности. Арен переворачивается на спину, устало потирает глаза. После произносит: - Да, я помню об этом. Аборт – это твой выбор, и говорить что-то по этому поводу я никак не мог, не имел права. Да, я воспользовался твоей... эм, профессией. Но ты мне понравилась, и я решил встретиться с тобой еще раз. И до сих пор не хочу прекращать эти встречи. Соскочив с кровати, я выкрикнула, повысив тон: - Ну да, зачем тебе нужна была беременная шлюха! А как избавилась от ребеночка, то можно дальше пользоваться, верно?! - Перестань! Да, я не хотел иметь отношений с беременной девушкой, но ты же сама говоришь, что залетела! Это был ребенок от случайного! А теперь ты стала мне ближе... И я думаю... Я думаю, что мог бы выкупить тебя... Ну, отдать деньги твоему шефу. Арен слегка замялся, но потом опять громко произнес: - Будем встречаться, жить вместе. Ты этого хочешь? Так в чем проблема? Он, тоже вскочивший с кровати, стоял напротив меня и, тяжело дыша, выжидал, пока я что-нибудь отвечу. А что я могла ответить, если сама толком не понимала, чего хочу? Отдалась эмоциям, открыла чувства... Да, конечно, я не утратила себя после всех тех событий, что со мной происходили; я все еще стремлюсь к нормальной человеческой жизни, мечтаю о семье, обычной работе, а никак не о проституции... Да, привязываюсь к простому клиенту, с которым ощущаю себя человеком, а не товаром. Но что поделать? Я ведь и есть человек! Самый настоящий человек – с мыслями, переживаниями, воспоминаниями, страхами. Но что ответить-то? - Гвен, дорогая, - он подходит ко мне и обнимает за плечи. – Я понимаю, что сейчас тебе трудно с этим разобраться, но я вправду считаю, что мы могли бы быть вместе. Пусть не прямо сейчас, а позже, когда ты будешь готова. Он стоит, прижавшись к моему лбу своим, и смотрит прямо в глаза. Таким добрым взглядом. Не сделаю ли я ошибку, доверившись ему? - До связи, - шепчет на ухо, и я, одарив его теплым поцелуем в губы, ухожу в сторону общежития. Чувствую на себе его взгляд и непроизвольно улыбаюсь. Арен подвез меня домой. Мы условились, что пока что будем только созваниваться. Когда же инцидент с моей бывшей беременностью уляжется и забудется, он отдаст шефу деньги, и мы будем вместе. Ну что ж, жизнь без риска – напрасная трата кислорода!