Кермода

Нам сложно понять, что другие — такие же люди, как и мы. Мы либо идеализируем их, как богов, либо презираем, как животных.

Джон Грин

— Чонгук! Чонгук, ты слышишь меня? — беспокойный голос рядом прерывался частыми похлопываниями по лицу. Чонгук с трудом открыл глаза. Яркий солнечный свет ослепил его, сменившись густой чернотой. — Shóódah! — монотонным гулом звучал чей-то грубый тон. Сердце забилось быстрее. — Где я?.. — вышло совсем тихо. — Nishaa tava-ké nim soá… Лежа на боку и пытаясь пошевелиться, Чонгук чувствовал, как обжигает кожу на ногах и руках — он связан веревками. Страх тут же смешался с головной болью. Приподнявшись на локтях, он нащупал пальцами холодную землю, а когда туман перед глазами начал рассеиваться… — Чонгук! — замедленный крик ударил по ушам. Он поднял голову и увидел блеклое говорящее пятно. — Чонгук, ты слышишь меня? — чьи-то руки обхватили его лицо и плечи, но он ничего не мог различить среди этих движущихся пятен. Женский величественный голос прозвучал где-то сверху: — Hastiin doo? — A'hee yee doo shikee… — Hastiin tó'a dah níishnaa nihiigo' cheinan niwatah? — Naasnji doo yá'át'ééh, nihimá dah nihiigo, — Тэхён взглянул на Чонгука, лежащего у его ног, и сомкнул брови. — Ganiish naabée' dah ma-kho, dibe' shi' doo nizhóní, — шёпот двух стоящих мужчин могла слышать только девушка, стоящая рядом. — Shich'í'i' hooghan doo nahíléégóó bádáhá! — Bahanaáá… — громче фыркнул стоящий рядом и тут же опустил глаза, заметив на себе прожигающий взгляд зелёных глаз. — Ты доверяешь ему? — женский голос сменился на ломаный английский. Находясь в прострации, Чонгук вдруг улыбнулся. Падая наземь и сильно прищурившись, он смог различить ветки деревьев где-то высоко в небе. Чей-то знакомый голос снова прозвучал совсем рядом: — Ai, — кивнул Тэхён. — K'oish naahane. Vaangoox k'o. Безвольное тело Чонгука подняли. — Тэви?.. — прошептал он, прежде чем снова потерять сознание.

…

The Departure — Max Richter

Когда Чонгук вновь открыл глаза, солнце уже клонилось к закату, окрашивая стены хижины в теплые оранжевые тона. Веревки на его запястьях были ослаблены, хотя и не сняты полностью. Рядом, на низком табурете, сидела девочка лет десяти и с любопытством разглядывала его. Когда она заговорила, он дернулся, вжался спиной в угол. Натертые веревками руки запекло от боли. — Niizhéé'? — спросила она с улыбкой, указывая на кувшин с водой. Казалось, она совсем его не боялась. Чонгук непонимающе смотрел на неё, пытаясь прочистить горло. — Не понимаю, — хрипло произнес он. Девочка, не дожидаясь ответа, помогла ему приподняться и поднесла к губам кувшин с прохладной водой. Чонгук жадно пил, стараясь не проронить ни капли. — Спасибо, — выдохнул он, когда девочка отставила кувшин. Она улыбнулась. В этот момент полог хижины отодвинулся, впуская внутрь свет и высокую фигуру. — Ashkii vaax, Koko, — мягко сказал голос девочке, которая, кивнув, выскользнула из хижины. Так всё-таки это был он. Оставшись наедине с Чонгуком, Тэхён опустился на пол рядом с ним. — Как ты себя чувствуешь? — спросил он, внимательно изучая лицо Чонгука. — Как человек, которого ударили по голове, связали и притащили в неизвестное место, — сухо ответил тот. — Прости, это моя вина. Мне следовало быть внимательнее. Не думал, что за лесом так тщательно следят. Они решили, что и ты хочешь проследить за мной. — И они были правы. В воздухе, наполненном сильным запахом засушенных трав, на долгие секунды воцарилась напряженная тишина. — Где мы? И почему вы говорите на их языке? Тэхён вздохнул, поправляя прядь волос, выбившуюся из небрежного пучка. — Это долгая история, но сейчас нет времени. Вождь хочет тебя видеть. — Вождь? — недоуменно переспросил Чонгук. — Махаска. Глава племени, в котором мы находимся. — Тэхён помог Чонгуку подняться. — Не говори лишнего и следуй за мной. Большой, покрытый шкурами и украшенный символами шатёр располагался в центре деревни. Внутри горел огонь, и дым густыми столбами поднимался к отверстию в крыше. — Naahane shahah, — невысокий индеец окинул Чонгука недоверчивым взглядом. Чонгук обернулся и взглянул на Тэхёна. Тот одобрительно кивнул и скрестил на груди руки, будто говоря: «Всё хорошо». Подняв тяжелый мех, Чонгук зашел внутрь. На лбу тут же выступил пот от контраста температур, а в нос ударил резкий запах благовоний и жженой коры. Вслед за ним вошел Тэхён в сопровождении высокого мужчины с длинными седыми волосами. Они о чем-то тихо переговаривались на незнакомом Чонгуку языке. — Noka-vi maáka keshava, — сказал индеец, указывая на Чонгука. — He-na naaháne, yee doo shikee, — ответил Тэхён, склонив голову. Вождь — седоволосый мужчина с глубокими морщинами и удивительно живыми глазами — сидел у огня. Его длинные косы были увешаны причудливыми амулетами и перьями, а одежды были далеки от современных тканей. Рядом с ним расположились старейшины племени и молодой мужчина, которого Тэхён представил как Часку, сына вождя. Чонгук стоял, не зная, что делать, пока Тэхён не опустился на колени перед вождем, жестом приглашая его последовать примеру. — Naaháne, dóó hastiin éí shikéé dóó… — начал Тэхён, но вождь поднял руку, прерывая его. Махаска внимательно посмотрел Чонгуку в глаза. Затем достал из складок одежды небольшую фляжку и поднес её к его губам. — Пей, — сказал он на английском. — Это откроет твой разум истине. Чонгук колебался, но спокойный и даже заинтересованный взгляд Тэхёна придал ему уверенности. Он с трудом сделал глоток горькой жидкости. Несколько долгих минут язык обжигало лишь послевкусие, пока он не почувствовал, как потупился и помутнел взгляд, а реальность вокруг начала искажаться. Стены шатра растворились. Перед глазами проносились образы: кровавые реки, текущие через сломанные деревья; медведь, ревущий на каменистом берегу; руки, погруженные в раскрытую грудную клетку. Чонгук видел себя, исчезающего в ярком пламени, а за спиной маячила тень с бледным лицом и светлыми волосами. Лес пылал, языки пламени лизали небеса, а среди них танцевали фигуры с раскрашенными лицами. Чей-то голос звенел в голове: «Наше спасение или наша погибель…» Последнее, что он увидел, прежде чем галлюцинации рассеялись, — человека, стоящего среди пылающих деревьев с кровью на руках. Его глаза светились золотом в отблесках огня. Видение исчезло так же внезапно, как и появилось. Чонгук обнаружил себя лежащим на земле, его голова покоилась на коленях Тэхёна. Тот с тревогой вглядывался в его лицо. — Что ты видел? — тихо спросил Тэхён, аккуратно убирая взмокшие пряди с лица Чонгука. Чонгук поднял трясущуюся руку и коснулся его груди. — Вас, — прошептал он. — Я видел вас.

...

Ragnar Dreams of Home — Trevor Morris

Ночью, когда тошнота и головокружение от странного напитка отпустили обессиленное тело, Чонгук погрузился в безумный, повторяющийся сон… «Я больше не смогу быть врачом», — словно пуля, слова врезались в голову. Резкая вспышка перед глазами заставила его пошатнуться. Ещё одна — и он снова увидел распоротую грудную клетку. «И куда? Куда ты пойдешь?» — резкий женский голос пронзал барабанные перепонки. Внутри: бьющееся сердце, охваченное кровавыми сосудами, металлические зажимы вокруг, сдерживающие кожу и кости. Рядом: тонкая пластиковая труба, сквозь которую просматривался тромб — массивный сгусток тёмной крови, медленно просачивающийся всё дальше и дальше от сердца. Внезапно стало жарко. Пот выступил мгновенно, в глазах потемнело, дыхание в сдавленной груди участилось. Чонгуку казалось, что он тонет. Его подхватили, не дав упасть. «Бездарность!» — снова истерика. «Не этого хотел бы твой отец…» — Чонгук? Чонгук, вы слышите меня? — голос старшего хирурга бил по вискам. Он не успел потерять сознание, но зрение отнялось. Обмякший возле стены, Чонгук смотрел в пустоту. Постепенно дрожь ослабла, он начал различать очертания света, а затем вернулся и цвет — словно в глаза вставили фильтры сепии. Раньше Чонгук не терял сознание после долгих операций и во время них, не падал замертво от вида органов и вен. Раньше он работал на ногах сутками. Все хвалили: «он родился со скальпелем в руках». Раньше было по-другому. «Миссис Чон, к сожалению, вашего мужа больше нет с нами. Простите, мы сделали всё, что могли», — медсестра крепко держала кричащую женщину, поднимая её с колен. Он никогда себе не простит. Кабинет психиатра выглядел уныло: старые обои с выцветшим узором, низкий потолок, потёкший свет лампы. Тиканье настенных часов было слишком громким в нависшей тишине. Доктор Хан, женщина средних лет с короткой причёской, уложенной в аккуратные волны, держала блокнот. Её глаза внимательно смотрели на Чонгука, сидящего напротив. Его руки дрожали. Весь он дрожал. — Ваше состояние не удивительно, доктор Чон, — начала она сдержанно. — То, что вы описали, — классические признаки невроза, вызванного стрессом и психологической травмой. Чонгук поднял глаза, красные от бессонных ночей и бесконечных сомнений. — Почему это происходит со мной? Я же… Я должен справляться с этим. Врач наклонилась вперёд, положив блокнот на стол. Её голос стал мягким, почти материнским: — Вы просто человек, Чонгук. Даже самые сильные не могут справиться с тем, к чему не успели подготовиться. Я слышала, вы пережили потерю, связанную не только с личной трагедией, но и с профессиональным долгом... Это двойная нагрузка, — доктор Хан прищурилась, делая паузу, чтобы Чонгук переварил её слова. Да, слухи распространяются быстро. Он провёл рукой по лицу, ощущая, как пальцы холодят вспотевшую кожу. Рот пересох, но он выдавил: — Это… какое-то наказание. Я не могу вернуться в операционную. Каждый раз, когда захожу в операционную… я вижу его. Слышу его голос. И… Он запнулся, глядя на свои руки, будто сквозь них снова проступала кровь. Тиканье часов стало единственным звуком. Доктор Хан достала сигарету, привычным движением закурила и сделала затяжку. Серый дым заполнил воздух, смешавшись с затхлым запахом старого дерева. — Вы говорите о галлюцинациях? — уточнила она, внимательно следя за его реакцией. Чонгук кивнул. — Не всегда галлюцинации. Иногда просто… ощущение, что он здесь. Будто стоит за моей спиной, смотрит, осуждает. Говорит, что я подвёл его. А иногда… иногда смеётся. Доктор Хан потушила сигарету в старой фарфоровой пепельнице. — Ваши симптомы соответствуют так называемой «травматической фиксации». Психика цепляется за определённый момент, за определённый образ. Вы обвиняете себя в том, что случилось? — Да?.. Да… — И это чувство вины не даёт вам жить дальше, — кивнула врач, делая пометку в блокноте. — Но как иначе? — его голос задрожал, он резко поднялся с кресла, но тут же схватился за спинку, чтобы не потерять равновесие. — Я хирург. Я должен спасать. Это… это всё, что я умею. Если я не могу быть хирургом, то кто я тогда? Доктор Хан осталась на месте, не пытаясь его успокоить. — Понимаете, доктор Чон, профессиональная идентичность — сильная часть вашей личности. Вы привыкли думать о себе только в рамках работы. Но вы забыли, что работа — не вся ваша жизнь. Именно эта ошибка привела вас сюда. Чонгук медленно опустился обратно. Его плечи сгорбились, голова упала. — Что мне делать? — выдохнул он наконец. — Я не могу уйти из хирургии, но и работать не могу. Замкнутый круг. — Вероятнее всего, у вас развивается томофобия, — безэмоционально проговорила психиатр, глядя Чонгуку в глаза. — Ранее возникали ли у вас следующие сценарии: негативный опыт, связанный с врачебными действиями, смерть кого-то из близких на операционном столе? Тот, о ком вы говорите… это? Чонгук молчал, глядя на свои ладони и разорванные мозоли на них. — Что ж… Это довольно распространённая проблема врачей вашего профиля. Советую отказаться от хирургии на некоторое время. Если дойдёт до тяжёлой стадии, это может серьёзно навредить здоровью. — Уйти на рассвете карьеры? — нервно улыбнулся он. — Нет, это смешно… — Если затянете, симптомы будут прогрессировать, и вы не сможете даже поставить укол, не упав в обморок. Вам нужен хотя бы перерыв. — Сколько? — Минимум год, а лучше два. — Это невозможно, — жар ударил в голову. Он встал, схватил пальто, сделал шаг… и рухнул на пол. Из носа полилась кровь. Врач усадила его на стул, дав в дрожащие руки нашатырь. Убедившись, что Чонгук пришёл в себя, продолжила: — Советую не затягивать. Потребуется временное медикаментозное лечение. Препараты принимать только в крайнем случае — при галлюцинациях, тахикардии или другом тяжёлом состоянии. Шелест документов раздражал слух. Врач делала свою работу без лишних слов и эмоций. Что же случилось с ним? — Дальше вам станет немного легче. Чонгук, вы догадываетесь, почему у вас могло развиться это расстройство? Он накрыл дрожащие губы такими же пальцами. Дыхание сбилось, хотелось спрятаться — прямо как тогда. «Уезжай. Я больше не знаю, что тебе сказать». — Я не смог его спасти. Скальпель упал со звенящим эхом… Чонгук резко сел на кровати, задыхаясь и хватаясь за грудь. Пот струился по лицу, рубашка прилипла к телу. Воздух в хижине казался тяжёлым и душным, а вдали был слышен надрывный лай собак — словно и им лесная чаща не давала покоя этой ночью. Он забыл одну важную деталь: чтобы скрыться от собственных кошмаров, придётся бежать невозможно быстро.

...

Утро второго дня в племени встретило Чонгука солнечными лучами, пробивающимися сквозь щели в окнах. Он наконец смог осмотреть своё скромное убежище. Рядом с кроватью из шкур и досок стояла миска с водой и чистая одежда: тёплая рубаха из плотной ткани и широкие джинсы. В углу хижины располагалась глиняная печь, а на тумбочке у входа лежали бусы и амулеты. Надев чистую одежду и умывшись, Чонгук выглянул наружу. Скрытая среди гор деревня уже кипела жизнью. Женщины развешивали выстиранные вещи, мужчины чинили инструменты и оружие, пока дети с криками носились между домами, играя в какую-то сложную игру с палками и камнями. Чонгук стоял в растерянности, ёжась от ветра и не зная, куда идти, когда заметил Тэхёна, выходящего из большого деревянного дома на краю деревни. Он направился к нему, стараясь не привлекать внимания местных жителей, что было невозможно — многие останавливались и с любопытством разглядывали чужака. Всё вокруг казалось ему невероятно странным: чуть больше месяца назад он принимал тёплый душ, чинил автомобили и читал нью-йоркские газеты, а сейчас… Он словно попал в другой мир. — Доброе утро, — кивнул Чонгук, подходя к Тэхёну. — Я как раз хотел идти за тобой. Проходи, со мной Вайомия, — Тэхён посмотрел в сторону входа. — Вайомия? — Дочь вождя. Чонгук заметил, как смягчился взгляд Тэхёна при упоминании этого имени, и опустил взгляд. Внутри что-то странно и не вовремя кольнуло. Они вернулись к дому, и Тэхён отодвинул полог, пропуская Чонгука вперёд. Внутри было светло и просторно. Стены были увешаны травами и деревянными амулетами, а в центре на низком столике лежали бумаги, книги и странные предметы, похожие на ритуальные. За столом сидела молодая девушка с длинными чёрными волосами, заплетёнными в сложную косу. Она подняла голову, когда они вошли, и Чонгук был поражён красотой её лица — высокие скулы, прямой нос и глаза, тёмные и глубокие, как горные озёра. — Вайомия, это Чонгук, о котором я рассказывал, — сказал Тэхён по-английски. — Можно просто Йоми, — девушка широко улыбнулась. — Радостно видеть новые лица в этой глуши. Чонгук, верно? — она протянула руку. — Чонгук. Приятно познакомиться, — он пожал её руку и вдруг понял: где-то он уже слышал её голос. — Кама не рассказывал о тебе. — Мы едва знакомы, — неловко улыбнулся Тэхён, встретившись взглядом с Чонгуком. Девушка поднялась, и накидка спала с её плеч, открывая округлившийся животик. Чонгук невольно опустил взгляд, и Йоми, заметив это, положила руку на живот с нежной улыбкой. — Да, я жду ребёнка, — сказала она без смущения. — Мы с мужем поженились прошлой весной, — добавила она с тёплой улыбкой и посмотрела на Тэхёна. — С-с мужем? — глаза Чонгука поплыли куда-то к потолку. Тэхён спрятал усмешку за ладонью. — С Науэли, другом племени. Чонгук почувствовал, как напряжение покидает его плечи. — Поздравляю, — искренне сказал он. — Когда срок? — Через одну луну, — ответила Йоми. — Ты врач, как говорит Тэхён? Чонгук бросил быстрый взгляд на Тэхёна: — Да, хирург. Точнее… был хирургом. — Почему был? — спросила Йоми, садясь обратно за стол и жестом приглашая их присоединиться. Чонгук сжал губы, не зная, что ответить, когда Тэхён пришел на помощь: — Это долгая история, — сказал он, садясь рядом с индианкой и указывая на бумаги. — Я покажу Чонгуку наши работы. Девушка понимающе кивнула и перевела разговор: — Тэхён помогает нам сохранить язык и традиции. Он записывает нашу историю и легенды, переводит их, чтобы они не были утеряны. Чонгук сел напротив, разглядывая бумаги. Страницы были заполнены аккуратным почерком — слова на незнакомом языке с переводами, рисунки символов и схемы произношения. — Я оставлю вас, — внезапно сказала Вайомия, поднимаясь. — Отец, наверное, уже ищет меня. — Отличной охоты. — Смотри в оба, ne shike. Когда девушка покинула их, с губ Чонгука не сходила удивленная улыбка. — Как себя чувствуешь? — спросил Тэхён, и Чонгуку показалось, что теперь его голос звучал не так расслабленно. — Почти не спал, но уже лучше, благодарю. — Было холодно? Мы спустились с гор, и ночи здесь теплее, но если… — Все они… индейцы? — перебил его Чонгук. Любопытство брало верх, у него было столько вопросов, что сил ждать больше не было. — Ага, — Тэхён задумчиво засунул карандаш за ухо и подошел к окну. — Мы в племени Тахиджи. — Тахиджи? — Одно из древнейших североамериканских племён. Чонгук провел пальцами по грубой желтой бумаге, разглядывая странные символы. — Как вы связаны с ними? — Я два года прожил в этом племени, изучая их традиции. — Ваши записи… — начал Чонгук, не зная, как выразить удивление. — Их язык, — закончил за него Тэхён. — Древнейший язык этих земель. Он почти исчез, когда началось массовое истребление местного населения. Он указал на бумаги, разложенные на столе: — Видишь эти буквы? Похожие на латиницу. Так у них называют деньги — bé-sso, тон звука краткий и чистый, — Тэхён произнес еще пару коротких звуков. — А так говорят, когда хотят кого-то оскорбить, — он вдруг улыбнулся. — Диалектов много из-за распространения племён. — Стоп, стоп! Повтори-ка! Ш-ша-ваха? — глаза Чонгука сузились. — Так вот, что шептал тот… — Тише ты, все тут немного понимают по-корейски. — Хотите сказать, вы учили их ругаться? Тэхён неловко улыбнулся и перевел разговор: — Язык индейцев поистине уникален и сложен. Раньше он использовался как шифр — во время Второй мировой не существовало письменности или грамматики языка. Их называли «Говорящие с ветром». — Кого? — Тех, кто придумал шифр. В их языке до сих пор нет слова «машина». Они называют их «железный конь». — Лошадиных сил там и правда немало, — задумчиво произнес Чонгук, проводя пальцами по выписанным в тетради Тэхёна словам, каждое из которых было переведено на английский. — Но как вы разобрались во всем этом? — Мне кое-кто помог. — Вайомия? Тэхён кивнул. — Да, и её отец, Михаска. Я приехал сюда три года назад. Искал местные поселения и заблудился в лесу во время урагана. Меня нашли охотники племени и привели сюда. Я должен был остаться на несколько дней, пока не стихнет буря, но… — Тэхён замолчал, глядя куда-то сквозь Чонгука. — Я остался на два года. — А как же работа? — Моя работа — это и есть моя жизнь. — И что же вас здесь держало? — спросил Чонгук, чувствуя, как сердце начинает биться чаще. Тэхён посмотрел ему в глаза, и что-то в его взгляде заставило Чонгука затаить дыхание. — Свобода, — просто ответил он. — Здесь я нашел то, чего никогда не было в моей жизни — свободу быть собой. Чонгук хотел спросить больше, но в этот момент полог из меха отодвинулся, и в дом вошел молодой мужчина с жестким, напряженным лицом. Когда Чонгук заметил длинный ствол винтовки, перевешенной через плечо, в голове вспыхнули воспоминания: десятки изувеченных тел и могил, что остались позади. Мужчина бросил быстрый взгляд на Чонгука, а затем обратился к Тэхёну на языке племени. — Часка, — представил его Тэхён, — сын вождя. Тот кивнул Чонгуку без улыбки и продолжил говорить с Тэхёном. — Где мы находимся? — спросил Чонгук, когда индеец ушел. — Нас наверняка уже ищут. — Не найдут, — уверенный тон нисколько не успокаивал. — Не слишком ли вы уверены в себе перед ордой солдат и Юнги, который остался там? — Они понятия не имеют, где мы. Между ними вновь повисла тишина. Лишь сквозняк, просачивающийся через щели окон, вызывал тихий шелест страниц Тэхёновых записей. Все они были исписаны и изрисованы до краев и полей. Аккуратный почерк смешивался со странными пометками и кривыми буквами, будто их создатель часто засыпал за рабочим столом. — Чонгук, в тот вечер… Я… — робость в голосе не получалось скрыть, то и дело Тэхён пытался откашляться от фантомного кома в горле. — Давайте не будем об этом сейчас, — внутри что-то начинало бурлить. Разве это важно в такой момент? — Почему вы здесь? Зная, что творится по ту сторону. Почему поехали с Юнги? Он будет искать… — Юнги не будет меня искать, но о тебе он, конечно, будет волноваться. План немного изменился, но мы должны… — Тогда я вернусь сегодня же… — спохватился Чонгук. — Нельзя! — резкий тон заставил его остановиться. — Ты нужен мне здесь… И снова молчание — тяжелое и неловкое. Сплетенные судьбами взрослые вели себя словно дети, неспособные разговаривать. И ни один не понимал, что с этим делать. Тэхён вздохнул, опустив плечи. Когда его взгляд вновь устремился вверх, Чонгук заметил в нём смесь решимости и страха. — Чтобы попасть сюда, нужно знать дорогу. А я сомневаюсь, что кто-то за нами следил. Если и следил, то он наверняка уже заблудился или… умер. — Но почему я до сих пор жив? — Рядом был кермода. — Кермода? — Тахиджи называют их «духами леса». Бурые медведи со светлой шерстью. Очень редкие и почитаемые животные. Это их животное-покровитель. И для них это знак. — Знак..? Знак чего? — Что лес оберегает тебя. Многие были против, но вождь чтит древние знания и традиции и взял ответственность за твою жизнь. Всё вокруг казалось Чонгуку большой шуткой, розыгрышем… Он определённо попал в другой мир. — Но почему? — Увидеть «призраков» — редчайшее явление. Эти звери, несмотря на габариты и окраску, очень скрытны, и с приходом на эти земли чужих совсем отдалились от племён. Поэтому каждый их шаг на этих землях — знак. Ты стал посланием вождю. Но он пока не понял, какое послание ты принёс. Сейчас они переживают не лучшее время, а кровавая вражда Питера с племенем за рекой только усугубляет ситуацию. — То есть всё, что мы видели, сделало другое племя? Те солдаты… — Да. — Есть какой-то способ остановить всё это? — Чонгук озадаченно вперился взглядом в Тэхёна. — Питер не остановится, никто не остановится. — Но что происходит? — Все началось с убийства бригады наёмников около года назад. По его словам, это были люди компании, которая хотела вырубить часть леса для строительства… Черт их знает, что они собирались там строить. Их нашли с перерезанными глотками. Все решили, что это сделало племя Тахиджи, и послали вооруженных людей. Но Михаска никогда не нарушал договора о мирном сосуществовании. Это было другое племя — Морóки. Они живут глубже в лесу по ту сторону реки и ненавидят белых людей. — Договор? О том, чтобы не убивать друг друга? — А где-то в мире бывает по-другому? — вздохнул Тэхён и потёр переносицу. — Два племени жили бок о бок долгие годы. Но вождь отказался враждовать с белыми, за что Мороки объявили их предателями и разделили свои земли. Однако единственные, кто защищает Белый лес от варваров, по-прежнему остаются Мороки. Нам повезло, что мы их не заинтересовали. Чонгук слушал, чувствуя, как в нем растет тревога. — И что теперь? Что вы собираетесь делать? Тэхён отвернулся, не желая встречаться с ним взглядом. — Скоро здесь начнется война, Чонгук. И я сделаю всё возможное, чтобы помочь.

...

Вечером всё племя переместилось из жилищ в центр деревни. Большой костер ярко отбрасывал искры в звездное небо. Чонгуку казалось, будто это звезды, сгорающие в бескрайнем космосе. И, несмотря на поздний час, огонь был настолько силен, что освещал большое пространство вокруг. Несколько мальчишек, чьи волосы были заплетены в десятки мелких косичек, играли совсем рядом, не опасаясь огня. Вокруг кострища, большим рвом выложенного камнями, готовилась пища. Множество блюд дразнило рецепторы даже издалека, так что Чонгук решил не приближаться слишком близко. Проходя по незамысловатым улочкам, он заметил, что не все из племени ели вместе. Семьи, живущие поодаль, разводили свои костры и коптили недавно убитую дичь. По количеству шкур и костей рядом Чонгук решил, что это семьи охотников. Индейцы не выглядели как аборигены или оборванцы, наоборот: многие из них были одеты в теплые, яркие ткани, и от обычных нью-йоркских горожан их отличали лишь длинные темные волосы и наличие украшений в виде перьев и амулетов. Наконец всё племя собралось у большого костра, замерев в ожидании. Где-то рядом послышались шаги — несколько мужчин шли в их сторону, ведя под руку пожилого мужчину, вождя Махаску. Когда его усадили в деревянное кресло, всё племя опустилось на брёвна и стулья, внимательно глядя на вождя. — Дети мои, — начал он на языке племени, — время наших дедов и прадедов прошло, но мало что изменилось с тех пор. Посмотрите на меня. Я беден и гол. Но я вождь своего народа. Мне не нужны богатства. Я лишь хочу научить наших детей быть правыми. Белый человек жаден. В кармане он носит холщовую тряпку, в которую высмаркивает нос, словно боится высморкать и упустить что-то ценное. Они берут силой то, что не могут взять любовью. Чонгук оглянулся — все до единого внимали каждому слову с особой ясностью в глазах. Несколько женщин сжимали кулаки у груди. — Старое время было чудесным. Старики сидели под солнцем у порога своего дома, играли с детьми, пока солнце не погружало их в дрему. Старики играли с детьми каждый день. А в какой-то момент они просто не просыпались. Так будет с каждым, так очень скоро будет и со мной. Дети мои, я лишь хочу, чтобы вы помнили: «Не иди впереди меня…» Вдруг вокруг послышались тихие голоса в унисон словам вождя: — Я могу пойти не тем путём. Не иди позади меня. Я могу не повести тебя. Иди рядом со мной и будь моим другом, — закончил вождь, и вся деревня эхом повторила его слова. Пламя костра взметнулось выше, словно в ответ на эти слова. Чонгук почувствовал дрожь, пробежавшую по спине. После долгих речей вождя и старейшин начались песни и танцы. Мужчины и женщины племени двигались вокруг костра в странном гипнотическом ритме, напевая мелодии, древние, как сам лес. Они улыбались, держали друг друга за руки, громко смеялись и разговаривали, словно там, за толщей леса и гор никто не сравнивал их с заразой, что нужно вывести. Чонгук наблюдал за происходящим с восхищением и тревогой. — Наступили празднества прихода осени, — тихо пояснил Тэхён, встав рядом. — Все просят духов о мягкой зиме и богатой охоте. — Вы верите в их духов? — спросил Чонгук, не отрывая взгляда от танцующих. Тэхён долго молчал, прежде чем ответить: — Не знаю. Но я думаю, что есть вещи, которые мы не можем объяснить. Иногда лучше принять их, чем пытаться оспорить. Когда большинство членов племени разошлось по своим жилищам, Тэхён и Чонгук остались у догорающего костра. Ночь была ясной, звёзды сияли над ними с невероятной яркостью. Чонгук чувствовал напряжение между ними, но не знал, как его разрушить. — Красиво здесь, да? Если забыть обо всём остальном, — тихо сказал Тэхён, глядя в небо. Чонгук тихо хмыкнул: — Забыть об остальном не так-то просто. — Почему ты следил за мной? — спросил Тэхён, поворачиваясь к нему. — В ту ночь, когда я уходил из лагеря. Чонгук почувствовал, как краска приливает к щекам, и был благодарен темноте, скрывающей его смущение. — Я волновался, — честно ответил он. — Вы вели себя странно весь день. И потом этот разговор с Джексоном… Я подумал, что вы можете быть в опасности. — И решил последовать за мной в тёмный лес, полный диких животных и зверски настроенного племени? — в голосе Тэхёна звучала улыбка. — Это было… смело. Или глупо. — Может, и то, и другое, — признал Чонгук. — Но я бы сделал это снова. Тэхён посмотрел на него долгим взглядом, в котором читалось что-то, чего Чонгук не мог расшифровать. — Знаешь, я… — медленно начал Тэхён. Прежде чем Тэхён успел продолжить, их тихий разговор прервал тяжёлый взгляд. По ту сторону главного кострища сидел вождь. — Кама, Мако, я ждал вас. — Вождь дал тебе имя, — прошептал Тэхён прямо в ухо, улыбаясь. — «Олень». Чонгук застыл, не зная, как реагировать, и широко раскрыл глаза. — Белое Облако, — Тэхён уважительно кивнул, подходя ближе и притягивая за собой Чонгука. Старый индеец сидел у огня, его морщинистое лицо освещалось тёплым светом пламени. Чонгук и Тэхён устроились напротив, затаив дыхание. — Много лун назад, — начал Махаска хриплым, но полным силы голосом, — наши земли были свободны. Мы жили в гармонии с природой, слушали голоса духов леса. Он поднял руку, и Чонгук заметил глубокие шрамы на его коже. — Но пришли чужаки. Они принесли огонь и смерть. Многие из моего народа пали. Глаза старика затуманились, словно он вновь переживал те страшные дни. — Я был молод тогда. Глуп и горяч. Думал, что силой можно всё решить, — он горько усмехнулся. — Эти шрамы — напоминание о той глупости. Чонгук осторожно спросил: — А сейчас? Что происходит сейчас? Вождь посмотрел на него острым, пронизывающим взглядом: — Сейчас? Сейчас всё повторяется. Лес пробуждается, юноша. Древние духи проснулись. И они жаждут справедливости. — Вы говорите о войне? — нахмурился Чонгук. — Я говорю о равновесии. Когда нарушаешь законы природы, она отвечает. И её ответ может быть страшен. Индеец поднял взгляд к звёздному небу: — Будьте осторожны, молодые люди. В этих лесах таятся тайны, которые не каждому по силам понять. Вождь помолчал, глядя на огонь, а затем перевёл взгляд на Чонгука. — Твои руки, Мако, — сказал он тихо. — Они исцеляли и причиняли боль. Чонгук вздрогнул, удивлённый этими словами. — Но откуда вы… — Я вижу это в твоих глазах, юноша. Ты носишь свою боль, как тяжёлый камень на сердце. Но знай: иногда то, что кажется проклятием, может стать благословением. Вождь поднялся, опираясь на деревянный посох. — Боюсь, у нас совсем мало времени, Кама Такода. Мне жаль, но, возможно, ты приехал напрасно. — Я приехал убедиться, всё ли у вас хорошо. — Убедился? Тэхён на мгновение опустил взгляд, а затем снова поднял глаза на вождя: — Если Науэли не вернётся, я перейду реку сам. — Я запрещаю тебе, — строго произнёс вождь. — Через неделю на рассвете начнётся Нава-Таке. Ты должен быть там, Кама. И ты, Мако, — он посмотрел на Чонгука. — Твой путь тоже подходит к перекрёстку. С этими словами он удалился, оставив Чонгука и Тэхёна в тишине, нарушаемой лишь потрескиванием угасающего костра. Они сидели молча, каждый погружённый в свои мысли. Наконец Тэхён заговорил: — Пойдём. Нам нужно отдохнуть. Чонгук кивнул и последовал за ним, чувствуя, как что-то невысказанное повисло между ними. И как болезненно от этого свербило в груди. Когда они шли к своей хижине, Тэхён тихо произносил слова на языке племени, словно молитву. И хотя Чонгук не понимал их значения, их звучание успокаивало его тревожное сердце. — Что это значит? — спросил он, когда они подошли к его хижине. Тэхён улыбнулся мягко и печально: — «Пусть духи леса хранят твой сон, и пусть твоё сердце найдёт покой в объятиях ночи». Чонгук почувствовал, как его собственное сердце пропустило удар. — Красиво, — прошептал он. — Красиво, — согласился Тэхён, глядя ему в глаза. — Спокойной ночи, Мако. — Спокойной ночи, Кама, — ответил Чонгук, впервые используя имя, данное Тэхёну племенем.