Половое воспитание

— Здравствуйте, Михаил Юрьевич! Михаил Юрьевич, которого то ли отвлекли от каких-то архиважных дел, то ли просто испортили и без того неважное большую часть времени настроение нежданным призывом в редкие свободные от дел часы, хмуро кивнул Петербургу, небрежно выдохнул "Здрасть" и встал в ожидании, когда же Пётр Алексеевич соизволит обратить на него внимание и оторвётся от своих ненаглядных бумаг. Пётр Алексеевич бросать свои дела не спешил, и, то ли из вредности, то ли из-за каких-то совсем уж архиважных забот вынудил Москву ждать его снисхождения минуты две, в течение которых он с важным видом сортировал листы и носил гусиное перо от документов до чернильницы. Михаил всю эту царскую показушность комментировал недовольным сопением и неотрывным тяжёлым взглядом, а когда ему почти получилось заставить Петровские кудри дымиться, императору всё же что-то подсказало обратить внимание на прибывшего и состроить выражение такого удивления, будто он увидел Москву вот только-только что. — Михаил, — приветственно потянул Пётр Алексеевич, — Мы уж тебя заждались. Ну кто так медленно ходит, м? — спросил он, сжёвывая ехидную улыбку. Москва, настроение императора не разделявший, всё так же хмуро парировал: — Вы так сильно ждали меня, что не замечали ничего вокруг? Его тон моментально сбил хитроватый настрой Петра Алексеевича, отчего он, переменившись в лице одномоментно, злобно ответил: — У меня нет времени препираться с тобой, так что избавь меня от этого, — император махнул рукой, закатывая глаза. Пётр Алексеевич принялся массировать себе виски, демонстрируя, как же доканали его отцовская рутина, работа и Москва заодно, а потом, вдоволь навыпендривавшись, он подошёл к Москве и поспешил сообщить. — Я позвал тебя по делу... — Правда? А я уж было думал, что вам стало скучно и вы захотели с кем-то поговорить, — не упустил возможности выкинуть шпильку Михаил. Его остроты и так никогда императору не были по нраву, а сейчас так тем более отзывались заслуженным раздражением. Пётр Алексеевич, такого отношения к себе не терпевший и молчать не собиравшийся, уж было набрал воздуху, чтобы разнести в пух и прах за каждое слово, но остановил его случайно упавший взгляд на Александра, который обеспокоенно ёжился в преддверии закономерного скандала. Беспокоить лишний раз своё ненаглядное дитё Петру Алексеевичу не хотелось, а потому ему пришлось наступить на собственную гордость и пока что ограничиться лишь сдержанным: — Ты заговариваешься, Михаил. И, наверное, ледяной до звона тон подействовал даже эффективнее, потому что Москва тут же присмирел, поджав губы. — Что ж, — уже бодрее заговорил Пётр Алексеевич, — Сегодня у тебя работка необычная, я бы даже сказал, spécifique. Миша недоверчиво приподнял бровь. Бровь поползла ещё выше, когда он заметил кое-какие перемены в Петербурге — мальчик как будто бы ждал чего-то от этой "работки", о чём говорили засиявшие любопытные глазки. Это заставило Москву напрячься. — И... что за работка? — спросил Михаил, ненавидящий, когда кто-то нарочно тянул волынку. Пётр Алексеевич усмехнулся с непонятным коварством и заурчал, как напроказивший кот: — У нас тут произошёл один казус, — он покосился на зарумяневшегося Сашу, — из-за которого я поручаю тебе рассказать Александру Петровичу о всяких... хм... — он задумчиво покрутил усы, подбирая слова, — Мужских делах, вот. На лице Москвы отразилось непонимание. — Мужских делах? — переспросил он. — Да, о мужских делах, — утвердительно кивнул Пётр Алексеевич. Москва чувствовал, что истинный смысл слов ему был не ясен, но самостоятельно дойти до истины у него никак не выходило, и потому он уточнил: — Вы же имеете в виду какую-нибудь службу в армии или работу в шахтах, да? Пётр Алексеевич оробел от такого вопроса. Как казалось ему, под "мужскими делами" однозначно скрывалась не служба в армии, хотя и она тоже, а вполне себе беззаботный разгул, и Михаил, по его мнению, должен был это понять. Пётр Алексеевич даже усомнился в том, а не намеренно ли прикидывается Москва, но затянувшееся молчание давало понять, что нет, и Пётр Алексеевич поспешил добавить. — Ну, мужские дела, Михаил, — кашлянув, сделал он акцент на надоевшую уже фразу, — Всякие там... порывы. Душевные, фи-зи-чес-ки-е, — он покрутил руками, выражая, наверное, одно из проявлений этих самых порывов. И Москву это запутало ещё больше. Он покачал головой, мол, не понимаю я, с чем вы мне голову пудрите, но несвойственная Петру, который был прямым, как штык, обходная манера речи и его престранные намёки наталкивали на некоторые мысли, что казались Михаилу совсем уж идиотскими и в стязе которых старался он не думать. Однако отмалчиваться перед государем было не положено, так что Михаил выразил почти наобум и на лишь бы было свою догадку: — Вы говорите о войнах?.. И это стало ещё одним промахом, ибо Пётр Алексеевич готов был взвыть. Он раздражённо хлопнул себе рукой по лбу и прогремел: — Да о каких, к чёртовой тётке, войнах?! Я... — А ну не выражаться при ребёнке! — возмутился Москва, напоминая, что они здесь, вообще-то, не одни, и что за языком нужно следить, даже если ты новоиспечённый император. Пётр Алексеевич, который о ребёнке уже и забыл, посмотрел на Сашу так, будто видел его за сегодня впервые и будто не из-за него весь этот сыр-бор творился, смутился и, прикинув себе что-то в уме, взял дитё за плечи. — Так, парадиз мой, давай-ка ты снаружи подождёшь, — и Пётр Алексеевич протолкал Сашу к выходу, — Нечего разговоры взрослые слушать. Питер не успел ничего возразить, когда его выпихнули в коридор и захлопнули за спиной дверь. Было ему, конечно, обидно, но, поразмыслив, что взрослых разговоров он всё равно успеет наслушаться, Саша только сделал то, что сильно хотел сделать в последнее время — недовольно фыркнул и, удовлетворённый приятным облегчением от такого, как казалось ему, бунтарского действия, уселся на банкетку в ожидании, что же там порешают между собой папенька и Михаил Юрьевич. А папенька и Михаил Юрьевич, оставшись одни, уставились друг на друга, видя каждый в своём оппоненте полудурка. Миша развёл руками: — Ну, — подтолкнул он. Пётр Алексеевич заметно расслабился, и, проверив на всякий случай, не следит ли за ними кто, передразнился: — Ну-ну, баранки гну! Миш, ну честное слово — я тебе и так, и эдак, а до тебя доходит, как почта до Монголии. — Не ворчи, — поморщился Миша, — Скажи прямо — чего надо? Пётр Алексеевич юлить при Москве не думал. Он расселся в излюбленном кресле, закинул ногу на ногу и жестом указал сесть и Москве, но Миша остался стоять, лишь сложил руки на груди и с истекающим терпением ждал объяснений. — Насчёт того казуса. Александр Петрович давеча увидел... — и Пётр Алексеевич пересказал ему всё, что только узнал от Питера, не забыв красноречиво повозмущаться и, возможно, приукрасить драматичность нелепого события для непорочной Сашиной души. Пётр Алексеевич честно надеялся, что Москва разделит его переживания, но Миша, ожидавший чего-то более серьёзного, лишь посмеялся. — И ради такой дури вы развели это представление? — Это не дурь, Михаил! — как курица-наседка, заквохтал Пётр Алексеевич, — Мой ребёнок задумывается о таких вещах — уже! А ведь когда-то он казался мне таким... наивным и непорочным. Уж кто-кто, а дети Петра непорочностью отличаться никак не могли, думал Михаил, и уж кому-кому, а не Петру было заливать про сохранность чистоты души. Но сентиментальность уровня заботливой мамочки почти пробила императора на слезу — пребывавший в шоке от этого душевного порыва Михаил скептически заметил: — Ну да, представляешь, дети иногда взрослеют, — про себя он добавил: "Хотя такие папаши, как ты, этого обычно не замечают." Петра его дерзость немного взбодрила: он тряхнул головой, приводя себя в подобающий императорский вид, прокашлялся и вернулся к теме: — Ну, собственно, именно поэтому ты и здесь, — он вздохнул, предвкушая Мишину реакцию на следующие слова, но от своего воображения, что рисовало ему сбитого с толку, а оттого презабавного Москву, даже улыбнулся и почти что захихикал, — Ты расскажешь Александру Петровичу о proximité physique и... — Чего?! Вскрик Москвы прокатился по кабинету и отразился от стен таким звоном, что Пётр Алексеевич даже схватился за ухо. Он, кривясь, подёргал себя за мочку и терпеливо продублировал. — Я повторяю: ты расскажешь Александру об интимных отношениях и всех их прилагающихся и вытекающих. Москву это расклад явно не устраивал. — А с какой радости это должен делать я?! — гневно прорычал он, — Ты — родитель, вот ты и рассказывай. — А ты — учитель, вот ты и учи, — пожал плечами Пётр Алексеевич, — Я тебе за что жалование выписываю? — Ты мне вообще хоть что-нибудь выписываешь? — вопросом на вопрос ответил Миша. Он большими шагами прошёлся туда-сюда, хватаясь за голову. — Вот как ты себе это представляешь? "Итак Александр Петрович, сегодня я буду учить вас, что делать в постели с обнажённой женщиной", — наигранно пафосным тоном изобразил предполагаемый урок Москва, — Или "Вот вам список всевозможных для совокупления поз, расположенных в порядке травмоопасности, выучите их всех до завтра." Или может... — Хватит! — отмахнулся от него Пётр Алексеевич, — Фу, какая пошлость... Я тебе голову откручу, если хоть чем-то похожим мне ребёнка испортишь. Москва резко остановился, прервав свою суету, и всплеснул руками: — "Испортишь ребёнка"? И о чём же мне тогда говорить, чтобы не "испортить ребёнка", скажи пожалуйста? Пётр Алексеевич призадумался. Он посмотрел куда-то в стену, почесал подбородок. Ну да, хороший был вопрос: до этого Петру вся его затея казалась легче, и было бы, конечно, славно скинуть её решение на Москву полностью, ибо ну не Петровское это дело — рассказывать про всякие, культурно выражаясь, тесные и приятные связи, но, пораздумав, он пришёл к выводу, что как отец, создатель и родитель он обязан направить столь щепитильную тему в правильное русло. Но только направить, не более, потому что, как было сказано выше, не Петровское то дело. — Ну... Рассказывай всё со стороны научной. Вот например: "Физическое удовлетворение — во, как красиво, возьми на заметку — происходит между мужчиной и женщиной..." — начал Пётр с видом учёного мужа, но осёкся, — Хотя я видел и не только с женщиной... — Об этом тоже сказать? — саркастично уточнил Миша, но, к удивлению, Пётр утвердительно кивнул головой. — Да-да, чтоб Александр потом не удивлялся. Ну и вообще — сымпровизируй что-нибудь, Михаил, хватит с меня тут верёвки тянуть, я и без того тебе очень помог. И на этом Пётр Алексеевич уж было хотел всё окончить, но Москва как рогом упёрся. — Не буду я ничего "ымпровизировать". Вам приспичило — вы и занимайтесь, — и с этими словами Михаил вылетел из кабинета под крайне шокированный раскатистый возглас "Куда!?" Просиживающий всё это время банкетку Саша уже успел заскучать и пересчитать каждый узор на ковре, как вдруг перед ним развернулась сцена: с силой отворилась злосчастная дверь, чуть не пришибив собой одного из слуг, вихрем из неё вынесло Михаила Юрьевича, а за ним — огромную разъярённую грозовую тучу в лице папеньки. Питер привычно встал навстречу старшим, но внимания на него не было обращено никакого: Пётр Алексеевич и Михаил Юрьевич сцепились. Снова. — ... нет! Нет, нет, нет, нет, нет, — зачитал речитативом Михаил Юрьевич, продолжая какую-то свою оборванную фразу, — Я не буду! Просите кого угодно другого, да хоть... — он обернулся по сторонам, выцепил взглядом какого-то несчастного, которому не повезло оказаться в его поле зрения, и указал на замершую фигуру, — Да хоть его! Фигурой оказался никто иной, как переживший недавно что-то худшее, чем суд Божий, и заработавший себе нервное здоровье худее, чем у собственной полоумной матери, камердинер Василий Семёнович — в сухих новых брюках, со сгорбленной от битья полотенцами и, возможно даже, кочергой, спиной и с глазами, преисполненными ранее просветлением, а сейчас же полными уже знакомого страха. Только-только успокоившийся, Василий успел перемолиться всем святым за то, чтобы не встретиться боле своему государю, но святые не вняли голосу камердинера — он то ли им был не по нраву, то ли он всех их уже откровенно достал, так как молился за что ни попадя, долго и со смаком, так, что любой святой бы устал выслушивать его речи; а может быть, все божественные силы были просто истрачены на невероятное везение Василия перед Его Императорским Величеством, и сейчас лавочка оказалась закрыта. Почувствовав, как прострелило резью сердце, Василий Семёнович остановился поражённый, весь затрясся, думая, что вот она — кара, поджидала его за углом, как трусливая гиена. Остекленевшими глазами Василий уставился на Михаила Юрьевича, от которого всегда становилось ему ужасно inconfortable — Василий думал, что это была у него некая аллергия на "чёрную московскую душу" — а потом перевёл взгляд на Петра Алексеевича, и панталоны его чуть не сделались мокрыми снова. На Императорское Высочество Василий боялся даже поворачивать голову, так что он, как прикованный к полу, залепетал: — Д-да я же н-ничего... я же н-никому... п-п-помилуйте, Христа... Но его пресмыкания никому не сдались, и только Петербург, не понимая до конца, какой же вопрос решается между Михаилом Юрьевичем и Петром Алексеевичем, но помня недавнее своё падение, что отразилось на нём болью в пояснице, только успел боязливо отойти назад и тихонько попросить: — Не надо его... Уже было успевший разувериться в своей удаче Василий подхватил его слова и согласно закивал: — Да-да, не надо меня, не надо. Но император, который, похоже, вначале вообще камердинера не заметил, будучи накрытый своим праведным бешенством, сейчас посмотрел на него, как на мельтешащую перед глазами мушку, что появляется в летний сезон, прикрикнул: — Ну-ка брысь! — и притопнул ногой, будто отгонял от себя обнаглевшего кота. Василий команду к действию уловил моментально и понёсся неуклюже обратно, в страхе забыв, куда вообще шёл. Все трое да ещё и стоящие возле дверей слуги проводили бедолагу взглядом, а затем Пётр Алексеевич, вымотанный сегодняшним днём и Московскими истериями, навис над Михаилом и медленно, с расстановкой пророкотал, сузив страшно глаза: — В общем, слушай сюда. Я к тебе не с просьбой обратился. Мои слова — приказ, и хочешь или не хочешь, а ты его выполнишь, — и с этими словами Пётр Алексеевич развернулся на каблуках и, чеканя шаг, удалился. Москва какое-то время тяжело смотрел в одну точку на двери, за которой скрылся император, фырчал ему вслед и в тихой ярости сжимал и разжимал кулаки. Немного остыв, он повернулся к встревоженному внезапной ссорой Саше и сквозь зубы прошипел: — Пойдём в классную комнату.