Igneous

«You're dislocated, don't be like that, And you smile when you dive in, like you're never coming back. So hold my body, yeah, hold my breath, See your face when I blackout, I'm never coming back.» Fear Of The Water — SYML

— Карабкайся.       Голос матери непримирительно суров, когда она отдает сыну приказ, тычась кончиком носа ему в бок, подталкивая к изогнутому стволу сухостойного клена. Абрам, вздрогнув от неожиданности, отрывает завороженный взгляд от тлеющей вдали, бесконечно-длинной линии бруснично-багряного горизонта, на фоне которого сплывшиеся воедино, бесформенные фигурки деревьев кажутся кривоватыми обрубками зазубренных угольков.       Он делает неуверенный шажок вперед, выпускает когти и, вцепившись ими в бугристую морщинистую кору иссохшего дерева, подталкивает вверх вес собственного тельца, мгновенно подбирая задние лапки к туловищу, чтобы не свалиться обратно вниз, на землю. Так как он абсолютно безопытен в лазаниях по деревьям, все его движения обрывисты, неуклюжи и вихлявы: — Неплохо, — сухо комментирует Мэри, задумчиво щурясь. — Завтра займемся совершенствованием и отрабатыванием всех твоих движений, Абрам.       Ее гибкое пластичное тело, наизусть выучившее и отточившее плавность, маневренность, инерцию и траекторию всех движений до блистательного превосходства, грациозно и изящно, когда она в три ловких прыжка оказывается сверху. Абрам, восхищенно наблюдая за всем этим неподражаемой и изумительной элегантности представлением, завистливо сопит, фыркая. — Смотри на поле, Абрам, — вкрадчиво произносит мама, наклоняясь ближе. — Смотри внимательно, ведь если ты упустишь добычу, то останешься без ужина.

• • •

      Рысь нависает сверху, безжалостно разрывает заостренными крючковатыми когтями плоть, сдирает спутанными клочками шерсть. Мучительный вой вырывается сквозь крепко стиснутые клыки Абрама, когда волна чудовищной боли пронзает миллиардами смертоносных осколков его брюхо и поясницу.       Он извивается, сгибается пополам, размазывая вязкую кровь о пожухлую траву, облезлую землю под собой, скручивается и, изломившись, напрягает мышцы сильных жилистых ног, чтобы сделать всесокрушающий яростный рывок вперед, хлесткий и увесистый удар, саданувший рассатаневшего зверя прямо в морду, перекошенную уродливой непреодолимой тягой, голодом.       Язык матери — влажноватая, шершавая и царапающаяся наждачная бумага, когда она, без особой аккуратности, но тщательно и старательно вылизывает его раны, не обращая ни малейшего внимания на болезненное шипение, жалобные всхлипы, и надтреснутый скулеж.

• • •

— Терпи, — успокаивающе шепчет мама на ухо, терпеливо распутывая аристократически длинными, суставчатыми и гибкими пальцами его волосы на макушке.       Ее человеческий голос груб и землист, ослабшее дряблое тело обвисло и расклеилось, словно размокшая бумага. Слипшиеся маслянистые патлы немытых каштановых вихр кудрей ниспадают с обнаженных сутулых плеч на голую, неприкрытую ничем грудь. Абрам чувствует, как под его ногти забивается жижеобразная склизкая грязь, и как липкая смола, въевшись и застыв несдираемой коркой, отслаивается вместе с верхним слоем кожи. Его ноги медленно удлиняются, кости ломаются и крошатся, словно хрупкие спички, а ободранные ладони саднят, когда он кричит, скручиваясь в позе эмбриона: — Терпи, — вновь произносит мама.       Они одни. Бьются в конвульсиях. Тонут в душераздирающих воплях, беззвучных рыданиях, изнемогают. В дремучем лесу. Всегда.

• • •

      Первое, что он почувствовал, сонно проморгавшись и раскрыв слипшиеся глаза, это полудикая резь в туго обмотанном бинтами бедре и фантомные бережливые отпечатки прикосновений чьих-то пальцев. Нил приподнялся на передних лапках, изогнув затекший позвоночник, и настороженно оглянулся, обнаружив себя распластавшимся на мягкой многослойной подстилке, положенной посерединке большого стола.       Тоскливое дремотное тиканье настенных часов, умиротворяющая тишина, нарушаемая лишь неумолчным песнопением свиристели и зазывающим ауканьем кукушки, проникающим в помещение через приоткрытую форточку окна странно успокаивали. Нил попытался встать, но почувствовав, как пустой желудок протестующе сжался в сухих рвотных позывах, побледнел, и обессилено брякнулся обратно на подстилку: — Надеюсь, ты не собираешься блевать на мой стол, — раздался сбоку монотонный скучающий голос, лишенный каких бы то ни было интонаций, из-за чего невозможно было не понять, вопрос это или утверждение.       Нил подскочил от испуга, застанный врасплох, и тотчас издал жалобный скулеж, когда притупившаяся ненадолго боль с новой силой прострельнула его заботливо перебинтованные лапки и хвост: — Если ты так и будешь скакать, как орангутанг на поле боя, раны никогда не заживут. — нахмурившись, произнес юноша, сделав шаг вперед, но тут же смиренно остановившись, когда заметил, как лисенок неосознанно отпрянул от него назад, все еще недоверчиво оглядывая с макушки до пят. — Я могу опустить тебя на пол, если хочешь.       Нил задумался, раз за разом обводя даже не дрогнувшего под натиском такого пристального внимания юношу испытующим взглядом. Выражение бесстрастной отрешенности, застывшей на его искусно и филигранно вылепленном из гладкого матового мрамора лице — обрызганного россыпью светлых веснушек на носу, и наделенного убийственной остротой обворожительной красоты, сверкающей на дне бездонных зрачков, и в омутах медовых глаз, обрамленных пушистыми ресницами заставили Нила поверить.       Оставшиеся крупицы подозрений, недоверия, и сомнений, терзающих его душу в незнании, оказались внаглую вытеснены зародившимся и пустившим неокрепшие корни росточком надежды внутри.       Он быстро кивнул, ожидая дальнейших действий со стороны кареглазого. Юноша, не мешкая, неторопливо приблизился и, осторожно подхватив подавшегося навстречу лисенка двумя руками под мышки, легко поднял, мягко прижав к себе для удобства и равновесия. Его пальцы зарылись в шелковистую шерсть, из-за чего Нилу стало щекотно и он завозился, насупленно тявкнув и шлепнув подушечкой одной лапки по чужому плечу: — Если ты не прекратишь возиться, я уроню тебя, бестолочь, а отскабливать лисий трупик с пола на кухне не входило в мои планы, — проворчал юноша, пронося его через арку, и ведя в сторону гостиной, где аккуратно опустил на махровый темно-синий ковер.       Убедившись, что это четырехлапое травмоопасное рыжее создание не собирается шлепаться на бок, тем самым нанося себе еще больший ущерб, он выпрямился во весь рост, осведомив: — В углу я поставил тебе миску с едой, так что можешь уже сейчас проверить не отравлена ли она.       Нил метнул в него убийственный разъяренный взгляд исподлобья, который белокурый успешно проигнорировал, безропотно продолжив: — Не гадь на мой ковер, не писай в миску и вообще не смей извергать все свои биологические жидкости в доме. На этом все. У Мистера рыжелапого будут претензии? Отлично.       Не дожидаясь ответной реакции, юноша развернулся, намереваясь уйти, но Нил, рыкнув, вынудил его вновь развернуться с кривой понимающей ухмылкой, расцветшей на губах: — Мое имя Эндрю.