Igneous

«Loving and fighting, accusing, denying, I can't imagine a world with you gone. The joy and the chaos, the demons we're made of. I'd be so lost if you left me alone». Hold on — Chord Overstreet

      Ультрамариновая сумеречная гладь предзакатного небосвода, окоем которой испещрили сетчатые цепочки пурпурных и сизо-сиреневатых перистых облаков, раскалывающихся на бесформенные, тягучие полосы медленно темнела, окаймленная всепоглощающими тесными объятиями наступающей ночи со всех сторон.       Завывающие порывы знобкого освежающего ветра стряхивали с блаженно трепещущей шебуршащей листвой деревьев, полусонным чириканьем умотавшихся птиц, и безмятежным мелодичным журчанием ручейков земли частички прошедшего знойного дня, окружая сладостными тисками долгожданной прохлады.       Вывернутый наизнанку, выпотрошенный, тонкий осколок луны, повисшей высоко в небе, напоминал всплывшую скользким чешуйчатым брюхом вверх, трупик дохлой рыбы. Мглистые заколдованные воды озерного небосвода, на илистое и вязкое дно которого и погружалась рыбешка тоскливо мерцающего месяца, были беспроглядно и пугающе мутные.       Вечерело, и уносящий за собой раскаленную душную жару день открыл врата новому времени — заволокленному тревожными тучами и промозглой пасмурной слякотью ненастий.       Нил, прихрамывая на одну лапку, семенил по расчищенной протоптанной лесной дорожке, принюхиваясь к каждому попадающемуся на пути растению и деревцу, пытаясь обнаружить какие-то непонятные «отклонения от нормы», как выразился Эндрю: — Так как это входит в список моих обязанностей, — на этом ядовито выплюнном слове он брезгливо поморщился, из-за чего Нил мученически закатил глаза, продолжая слушать его монолог вполуха, — мне нужно каждый гребанный вечер обходить все три участка, чтобы посмотреть, не приклеилась ли какая-нибудь зараза к растениям за двадцать четыре часа, — пожав плечами, юноша задумчиво потер пальцами предплечье, из-за чего краешек манжета армейской ветровки съехал вверх. — Я отмечаю места заражения на карте, отсылаю копии в штат лесной охраны, а они делают все остальное.       Нил больше его не слушал. Оцепеневшим, обескураженным и немигающим взглядом он смотрел на угольно-черную плотную ткань выглянувшей из-под затопорщащегося рукава ветровки повязки, обматывающей бледную кожу чужого запястья и, судя по всему, простирающейся дальше, к предплечьям. Эндрю умолк, заметив, что лисенок сбавил скорость, и тоже притормозил. Присев на корточки, и поравнявшись ростом с рыжелапым, он с тонко завуалированным под фасад невозмутимости и равнодушия беспокойством обвел сникшие ушки, заледеневшие чем-то нечитаемо-мрачным, и мертвенно-тусклым голубые миндалевидные глазки, сосредоточенно сконцентрировавшиеся на чем-то, и вставший дыбом за спиной, напрягшийся хвост: — Тебе… — произнес он, оборвав себя на полуслове, когда Нил, растерянно замявшись, поспешно встрепенулся, отвернувшись в сторону.       Эндрю, успевший проследить направление его непроницаемого потемневшего взгляда, замер. Заиндевевшие, и налившиеся свинцом конечности не слушались, когда его пальцы потянулись к манжету, нервно и порывисто одергивая задравшуюся ткань вниз. Он хрипло кашлянул, кивком указывая вдаль: — Еще несколько миль. Если ты устал, можешь сесть мне на плечи.       Нил, с минуту поразмыслив над его предложением, издал низкое гортанное мычание, соглашаясь. Эндрю наклонился ближе и, дождавшись, когда лисенок вскарабкается на его широкие мускулистые плечи, удобно уперев мозолистые подушечки лапок в спутанные вихры блондинистых волос на затылке и обвив дугой пушистого хвоста крепкую шею, поднялся с корточек.       Тишина, возникшая между ними была непривычно тягостной и гнетущей. На языке чувствовался горький тошнотворный вкус пепла злосчастных, кошмарных, неизгладимых воспоминаний о том, что прошло, о том, что сломало их, что они перебороли и что никогда не изменить, как бы ты того яростно не желал. Они уходили в беспроглядную таинственную даль, и лишь бешеный стук их пылко забившихся сердец слился в унисон: — Когда мне было тринадцать, меня отправили в самую последнюю, двенадцатую по счету приемную семью. Ни одна из прошедших, насколько я помню, не была хорошей, — карие полуприкрытые глаза Эндрю остекленели, его монотонно и беспаузно льющийся голос был пустым и невыразительным. — Моего сводного старшего брата из самой последней семьи убили, когда мне исполнилось двадцать. Оказывается, в тюрьмах не очень-то и любят педофилов.       Нил уткнулся холодным мокрым носом в копну белокурых завитков на макушке Эндрю, гневно скрипя и лязгая зубами. Его распалившееся необузданной и нестерпимой злобой нутро полыхало, остервенело крича, и метаясь из стороны в сторону. Невысказанные слова, которые теплились на кончике языка, вскоре погасли, словно истлевшие угольки, насильно опущенные и похороненные заживо в ледяной морозной влаге. Нил смог лишь протестующе и возмущенно тявкнуть, защитным коконом изгибаясь на плечах Миньярда: — Пора домой, — тихо произнес юноша, и сердце Нила непроизвольно екнуло.       Домой?

• • •

      Нил автоматически вздрогнул, когда тренькающий рингтон входящего звонка пронзил дремотную, самозабвенную, предрассветную тишь, всецело окружившую дом трепетными и нежными объятиями умиротворения. Хриплый и клокочущий недовольством голос Эндрю, доносящийся из-за двери спальни, звучал крайне раздраженно: — Ники… нет. У меня работа… что…? Завтра?       Миньярд, похоже, случайно задел кнопку «Динамик» на экране смартфона, потому что в следующее мгновение барабанные перепонки Нила сотряс такой надсадный и громкий полувизг полувопль «Умоляю-ю-ю-ю тебя! Тебе что-оо, жа-а-лко что ли, а?!», что он ненароком поморщился. Скрипнула койка, послышалось невнятное мямленье, грубое «Отвали и дай мне умыться», шорох расправляемых простыней, неразборчивое шебуршание и копошение, а затем Эндрю разразился разгневанной тирадой отборных проклятий и чертыханий, когда с глухим стуком, что есть мочи треснулся об дверной косяк, приглушенно застонав.       Нил, с нескрываемым любопытством слушая этот какофонический сквернословный спектакль, ждал, когда же дверь наконец распахнется, и на пороге покажется злой, побагровевший и запыхавшийся Миньярд. Она и вправду вскоре распахнулась, но Эндрю, на удивление, оказался вполне себе спокойным, собранным и уравновешенным. Безусловно, если не брать в счет бороздочку угрюмой морщинки, проступившей на переносице из-за хмуро сдвинувшихся бровей, и очерчившейся линии острой челюсти.       Нил, которому было лениво и лапой шевельнуть, не то что двинуться, размяться, потянуться или встать, лишь слабым и ломким голоском приветственно тявкнул. Эндрю кисло покосился на него и его взгляд, странно засверкавший икринками неизведанного сияния, незаметно смягчился мгновение спустя: — Мы… я еду в магазин, — впопыхах поправил себя Эндрю и, вновь мельком глянув на заинтригованно приподнявшего ушки Нила, шаркая, двинулся в сторону кухни. Очевидно, прямиком к пачке этих гадостных шоколадных хлопьев, оставленных на столе со вчерашнего завтрака. Насколько понял Нил, за все время проживания под одной крышей с Миньярдом, он только этой приторно-сладкой отравой на завтрак и питается.       Натужно сопя, лисенок с трудом приподнялся, и пошатнувшись, осторожно спрыгнул с подлокотника плюшевого насыпного мешка, ставшего его излюбленным местом для пузолежащих сеансов сонотерапии. Помимо бесцельного лежания, там также выдавался наипрекраснейший ракурс для незаметного наблюдения за работающим Эндрю. Он всегда сидел за столом в окружении кипы неряшливо наложенных друг на друга бумаг, перепутанных файлов и всеразличных чертежей, беспорядочно раскиданных по поверхности всего стола.       Кареглазый обычно подтягивал одну полусогнутую ногу к груди, обхватывал ее рукой, и упирался фарфоровой щекой о костлявую коленную чашечку. Иногда грыз взмокший от обильного количества слюны кончик простого карандаша, периодически убирал непослушные мешающиеся прядки с гладкого лба, плавным отработанным скольжением пальцев заправляя их за раковины проколотых ушей. Нил, с затаенным потрескивающим пламенем в туманном взгляде, впитывал в себя каждую малейшую детальку, каждую мимолетно мелькнувшую, и неумолимо скрывшуюся микроэмоцию, каждую черточку мимической морщинки, испещрившей мраморную матовую кожу его идеального лица.       Он слегка пошатнулся на ватных, подгибающихся от ломоты в хрупком тельце, лапках, когда лихо, как пружинка, спрыгнул на махровый ковер, широко зевая. Эндрю, уже усевшийся за стол с пиалкой, сжимаемой в руках, сунул ложку хлопьев в рот и, медленно жуя, пристальным нечитаемым взглядом гипнотизировал юрко, ловко, и хищнически подкрадывающуюся, гибкую, и подвижную фигурку Нила к сидушке свободного стула.       Когда лисенок, вертко вскарабкавшийся, повалил лапки на стол, испытующим и таким серьезным взглядом вперившись в Миньярда, тот чуть не поперхнулся, как можно жестче проговорив: — Прекрати.       Нил, намеренно насмехаясь, издевательски склонил головку набок, забавно задрыгав ушками, и продолжая неотрывно таращиться: — Я сказал, хватит пялиться.       Лисенок тявкнул, насупившись и гневно вздернул хвостом, напоминающим трезубец ломаной молнии. Эндрю, сдавшись, примирительно заворчал, закатывая глаза, и со скрежетом водя ложкой по дну полупустой пиалки: — Ладно, хорошо, я возьму тебя с собой, только заткнись и прекрати таращиться, рыжепузый, блохастый и прилипчивый карапуз.       Нил, довольно оскалившись, победно сощурился.