Igneous

«Footsteps through the backdoor. I can hear them right, This is not for everyone. But you asked for it, Flows like a golden shore. Yea I can feel the burn. You kill me with your words, Guess I asked for it». Shannon Jae Prior feat. Jesse Scott — The Usual

      Эндрю пришлось буквально запихнуть его в рюкзак. Вообще-то, на самом деле он планировал оставить этот ходячий магнитный притягиватель-липучку в салоне машины, невзирая на недовольное тявканье и полудикие возмущенные визги изголодавшегося кашалота, которые можно было интерпретировать как «Мы же договаривались!». В том то и дело, что он планировал, но построенный в его разуме алгоритм определенных действий начал предательски крошиться и расходиться по швам, когда Нил ухватился зубами за нужную ниточку, потянув на себя в необходимый момент, вынудив его дать слабину, и позволить.       Он ненавидел себя за то, что начал медленно, но верно привязываться к призрачно-голубым, васильковым глазам, к их сумасшедшему заигрывающему блеску, к шелковистой под заботливыми прикосновениями его пальцев огненной шерстке, переливающейся на свету пестрым перламутровым багрянцем, к крохотному, изредка подрыгивающемуся пуговке-носу, и морщинистым подушечкам таких сильных лапок.       Всего этого не должно было быть. Это было его колоссальной, глобальной, и сверхмасштабной ошибкой, бестолковым заблуждением, гребанной выбоиной в чертовой кочковатой непролазной дороге. Выбоиной, в которую он добровольно, с чистой совестью и благими намерениями ступил, а затем, не заметив ранее такой пакостной слюнтяйской подлянки, увяз в незастывшем цементе. Единственный способ выбраться, спастись, уцелеть, вызволить самого себя из плена, не погрязнуть окончательно, безвылазно и бесповоротно — лишь отрезать собственную ногу.       Лишь сказать этому миловидному, раздражающему, невозможному созданию       «Убирайся» и закрыть дверь, защелкнув на замок. Поставив несбиваемый железобетонный крест, заковать в кандалы, обмотав цепью собственное сердце. Это было бы самым правильным, оптимальным вариантом. Что в этом такого сложного, трудоемкого, и невыполнимого? Почему он не может ухватиться за позолоченную дверную ручку, рывком дернув ее вниз, распахнув, и приказав выметаться восвояси? К себе домой.       Потому что его дом здесь.       Ты помог, ты молодец, ты сделал хорошее, поистине хорошее дело и теперь ты должен отпустить.       Но Эндрю был не в силах выполнить, реализовать и осуществить задуманное, сделать хоть что-то, связанное с этим, нивелировать внутренний извечный конфликт обеих спорящих и борющихся друг с другом с незапамятных времен сторон своей сущности, расколовшейся на два вражеских лагеря. Он не мог, когда взгляд падал на такого Нила; высунувшего довольную мордашку из приоткрытого окна пассажирского переднего сиденья прямиком под ласковые порывы омывающего его майского попутного ветра, блаженно прикрывшего очаровывающие лазурные глазки, и покачивающего рыжей косматой макушкой в такт льющейся незамысловатой мелодии с местной радио-станции. Не мог.       На сплошь и поперек заставленной, безлюдной, парковочной стоянке царило изумительное безмолвие, беспрецедентно нарушившееся лишь раз, по причине вышедшей из раздвижных стеклянных дверей супермаркета молодой супружеской пары, награжденной синяками хронической усталости под отекшими глазами, раздувшимися, чуть ли не рвущимися под весом запиханных туда товаров и продуктов пакетами, и детской коляской вместе с дрыгающимся в конвульсивной истерике, засунувшим обслюнявленный пальчик в рот, капризно и плаксиво орущим ребенком из нее.       Дождавшись, когда измученные разгорланившимся дитя родители окончательно скроются, Эндрю повернулся к самозабвенно чешущему лапкой ушко Нилу, который тотчас возбужденно встрепенулся, радостно завилял кисточкой распушившегося хвоста, и в торжественно-трепетном благоговейно-волнительном ожидании уставился на кареглазого: — Чтобы при виде тебя половина магазина не брякнулась в обморок, а меня не забрали на лечение в психушку, — Эндрю, сделав многозначительную паузу, перегнулся через консоль и, дотянувшись до задних сидений, схватился пальцами за небрежно свисающую с края сидушки лямку достаточно глубокого, вместительного, и просторно рюкзака, вновь выпрямившись. — Ты или сядешь в рюкзак, или останешься тухнуть здесь. Твой выбор.       Нил, переведя задумчивый взгляд на лобовое стекло, досконально изучил каждую несущественную трещинку, пятнышко, и царапинку, а затем, повернувшись лицом к завороженно наблюдающему за ним Эндрю, уверенно кивнул, стрельнув глазками в сторону рюкзака: — Отлично, — самодовольная плутоватая ухмылка растрескалась на губах повеселевшего юноши, нарочито медленно расстегнувшего язычок молнии, и нетерпеливо прищелкнувшего костяшками пальцев; мол — прыгай. — Тебе понравится.

• • •

      В рюкзаке было слегка тесновато, но, в целом, свободно и беспрепятственно дышать и периодически ерзать, пытаясь отыскать наиболее комфортную позу, в которой не хотелось бы обчесаться до смерти, Нилу было полноправно дозволено.       Он чутко наблюдал за происходящим за спиной Миньярда, выглянув из полураскрытого для поступления кислорода рюкзака одним ярким сапфировым глазком, сканирующим и фокусирующимся на ходящих туда-сюда с дребезжащими колесиками неподъемных тележек людей, путешествующих из одного отдела продукции в другой, шляющихся вдоль одного ряда заставленного продуктами стеллажа к другому. Их было много, это было жутко непривычно, но одновременно невыносимо интересно.       Нил был без понятия, по какой причине Эндрю закупается таким чрезвычайно великанским количеством продуктов, загружая бедную тележку до треска и хруста скрежещущих сетчатых прутьев дна, но решил тактично не влезать: — Готовое тако с фасолью и авокадо, — пробормотал Миньярд, неодобрительно цокнув и, прежде чем двинуться в неправильном направлении, цветасто выругался шепотом себе под нос. — Сукин сын.       Нил попробовал уркнуть, или попинаться, дабы привлечь внимание этого негодующе распыхтевшегося ворчуна, но все в бестолку. На весь магазин, будто бы нарочно издеваясь, еще и во всю громкость врубили писклявый шепелявящий голосок какой-то малолетней докучливой девчонки, с отрепетированной и дочиста зазубренной четкостью рассказывающей о недооцененной пользе свежей чистой моркови для зубов.       Вот… блин.       Нил, решив больше не медлить, высунул загрубелую подушечку одной плюшевой лапки наружу и, бесшумно сдвинув молнию в сторонку, дождался, когда остановившийся у стеллажа с порошковообразными растворимыми напитками Эндрю присядет на корточки, чтобы беспроблемно выскользнуть и, инстинктивно пригнувшись ближе к земле, тенью-невидимкой прошмыгнуть в сторону нужных полок.       Эндрю заметил спиноотлеживающую пропажу довольно быстро, в считанные секунды, когда чутко ощутил, что привычная тяжесть хрупкого тельца, сдавливающего его позвоночник, бесследно растворилась и исчезла: — Черт… — процедил он сквозь плотно стиснутые зубы и, сжав в одной руке пластмассовую упаковку с быстрорастворимым какао-порошком, обернулся, краем глаза уловив мелькнувшее яркое пятнышко придурковато-бесстрашного Нила, опрометью несущегося вдоль морозильных камер с оживленно подпрыгивающим в такт его энергичных шажков, кучерявым хвостиком.       Эндрю, вымученно застонав, поспешил следом, постоянно осматриваясь кругом, дабы заранее заприметить появление или приближение потенциальных угроз в лице случайных нежеланных наблюдателей: — Нил… — зашипел Эндрю, ускоряясь, стараясь делать шаги больше и размашистей, отчаянно молясь, чтобы этот безмозглый тупица или поскользнулся, споткнувшись или хотя бы перестал, специально терроризируя и измываясь, играть наперегонки, намеренно вырисовывая эти дурацкие зизгзагообразные кренделя.       Рыжелапый вдруг резко притормозил и, указав пимпочкой носа на застекленные ящики с замороженными полуфабрикатами, самодовольно тявкнул, осклабившись в подобии лучезарной озорной улыбки: — Нил…       Эндрю остановился рядом и, тщетно стараясь утихомирить сбившееся учащенное дыхание, поспешно умолк, когда сквозь застекленную, запотевшую, и покрывшуюся бисеринками влаги от конденсата, раздвижную створку эркера заметил аккуратно сложенные в ряд упаковки от разных производителей, идентичные этикетки которых гласили «Готовое тако с фасолью и авокадо».       Яростно затарабанившее в груди сердце екнуло, ладони вспотели. Подавив сдавленный смешок, Эндрю скептически приподнял бровь и, сложив руки на груди, недоверчиво сощурился, пока его облегченно подгибающиеся, полубесчувственные, тряпичные колени норовили обмякнуть, и столкнуться вместе с полом: — Ты хочешь сказать, что… — что не хотел сбежать? не хотел бросить? оставить меня в дураках, таким глупым, безрассудным идиотом, опрометчиво доверившимся вновь? — С высоты своего кроличьего… оговорился, лисьего роста смог увидеть, что находится там? В двухметровом, блять, от тебя расстоянии? Смеешься?       Нил устало вздохнул. Он безнадежен.

• • •

      Грязновато-желтое, воспаленно шелушащееся, облезлое, и покрывшееся гнойной корочкой предзакатных бирюзовых сумерек небо осыпалось осклизлыми мазками сахарно-белых, пузырчатых облаков. Незамысловатые мелодии песен, беспрерывно сменяющихся одна за другой, и льющиеся из включенных, первых попавшихся радио-станций больше не приносили должного беззаботного веселья и непринужденного спокойствия.       Деревья, окружившие их одиноко мчащуюся по пустой трассе машину с обеих сторон, грозно возвышались темными пугающими фигурами, угрожающе трепеща колыхающиеся на продрогшем озяблом ветру резцы листиков крон. Иглы их остроконечных макушек, тянущихся ввысь, пронзали кровоточащее небо.       Визг стирающихся об каменистый асфальтобетон шин вывел Нила из оцепенения, заставив крючковатым безжалостным когтям злобно ухмыляющимся за спиной кошмарам яростно вцепиться в его разум и, брызжа ядовитой разъедающей слюной, зарычать. Он вспомнил едкий удушливый запах табака, шероховатость чужого языка на своих изорванных ранах, неумолимый голос матери — непримиримо жесткий, непоколебимый, стальной, приказывающий не останавливаться, не оглядываться, не… — В четырех милях от автомагистрали I-26, шоссе 45. Там находится въезд в мой блок участков… — ровный спокойный голос Эндрю звучал искаженно-заикающимся и неправильным из-за оглушающего рева в ушах Нила, из-за опасно накренившейся, размытой реальности, находящейся под настом вспенившейся, сочащейся в скукожившиеся легкие, прогорклой желчи. — Парочка браконьеров и… одна косуля.       Нил смутно различил чужой, басовитый голос мужчины, приглушенно доносящийся из трубки.       «Черт, побери, Миньярд.! Ты можешь хотя бы попытаться не отправлять их единодушно в реанимацию, как это было в прошлый раз?».       Эндрю раздраженно цокнул и небрежно отмахнувшись, холодно отрезал: «Попытаюсь», прежде чем сбросить вызов. Они подобрались ближе, заглушили мотор, и незаметно притаились за разлапистым ветвистым кленом. Нил встревоженно заскулил, послышался отдаленный хлопок выстрела, и последующие события утонули в вязком дегте, размазались комьями грязи, застряли режущей сухостью в царапающейся глотке, стянули грудную клетку колючей проволокой, перекрыв кислород.       Высокая, покрывшаяся хрусталиками росинок, мокрая трава хлестала Нила по мордочке, перекрывая обзор, суетливо мельтеша перед глазами, мешая быстро, стремительно двигаться и ориентироваться. Ошметки склизкой творожистой грязи налипли на его лапки, обляпали шерстку и вскоре засохли, отслаиваясь сколами затвердевших корочек. Нил проигнорировал строго наказанное «Сиди и не рыпайся, я скоро вернусь» Миньярда, юрко выскользнув через небольшую щелочку приоткрытого окна.       Вокруг царила полнейшая вакханалия. Надсадные крики перемешались вместе с глумливым хохотом раззадорившихся при виде мелкого, угрожающего им недоростка Эндрю: — Ты? Подойди, подойди, мы посмотрим, как ты дернешь мизинчиком, и тут сломаешься, малолетняя шпана.       Блеснувший раскалившимся серебристо-пепельным сверканием металл зубчатого, смертоносного лезвия в руке Эндрю, с пронзительным свистом рассекающего воздух. С щелчком взведенный курок пистолета, выстрел, а затем мясистые, мозолистые, шершавые руки чьих-то противных, потных и липких ладоней загребли жалобно и навзрыд тявкающего, дезориентированного Нила к себе, каменной хваткой вонзившись в хрупкие ломкие косточки отчаянно задрыгавшегося тельца.       Мутная белесая жидкость блеснула во мраке, игла, мгновение спустя воткнувшаяся в изгиб шеи, введенный раствор, теплой согревающей струйкой слившийся вместе с гоняемой бешено бьющимся в груди сердцем, циркулирующей по ветвям вен обжигающе-горячей кровью. Свинцовая тяжесть потянула его медленно отключающееся сознание в бездонную звенящую пропасть забвения, заволокленную тускло мерцающей вуалью беспросветного мрака.       Эндрю изнеможенно брякнулся на колени, зажимая пальцами кровоточащую, рваную рану на боку. Его сдавленное поверхностное дыхание участилось, заикаясь, вырываясь сиплыми протяжными всхлипами. Спутавшиеся клочки светлых волос прилипли к влажному лбу, когда лихорадочно дрожащие руки аккуратно поднимали бездыханное, сплошь и поперек усыпанное укусами темнеющих синяков, истерзанное тельце лисенка. С корнем вырванные ворсинки огнецветной пламенной шерсти остались на его ладонях.       Он поднял взгляд на беззвездное необъятное небо, когда первая горькая слезинка дождя упала ему на щеку.       Небо заплакало.       Птицы смолкли. Тревожно затаившиеся среди листвы голых худощавых ветвей. Томительно надеющиеся. Ожидающие.       Обездвиженное тельце, лежащее на его коленях, было призрачной мертвой тенью.       Смеркалось.