петрикор

субин влюблен в ночное небо, залитое перламутром звёздного сияния. в мерцающие вдали звёзды, которые таили в себе чужие желания и секреты. в созвездия, что хранили древние легенды и прятались между гигантов и карликов. он дышал стремлением познать все тайны темной материи, что сплетением пульсаров кружила голову каждому любознательному человеку, все глубже нырял в сети знаний, погружаясь к подводным камням на ничтожное расстояние. субин любил созвездие ориона и кентавра; считать световые года от звезды к звезде; легенду про любовь ткачихи и пастуха; наблюдать за звездным небом на крыше общежития, подставляя лицо под бледные лучи круглолицей луны; рассматривать астрономические карты и с замиранием сердца отсчитывать дни до очередного звездопада, чтобы загадать заветное желание. ёнджун влюблен в субина. такого яркого, загадочного, с этой сладкой улыбкой наперевес достаточно грубому голосу. сердце трепетало при каждом взгляде, вздохе, реплике — такое слабое, полное любви к недосягаемой мечте, бедное от скрытых чувств и израненное домыслами. чхве был для него идеалом, сотканным из серебряных нитей совершенства, переплетенный узами удачи и доброты, скреплённый чистим эфиром щедрости и стремления. недостижимый, но все так же желаемый. ёнджун любил литературу: романы про чистую любовь, где нет никаких помех, кроме собственных сомнений; кофе по утрам; гитарное звучание струн, сложившееся в приятные мелодии чувств; субинов голос и смех — тот отдавал перезвоном колокольчиков, приятным лёгким зефиром, который обдувал лицо в летние беззаботные дни; наблюдать издалека или близко, ловить неловкие взгляды и шутить в ответ на колкости друзей. а в сердце цвели ромашки. невинные, маленькие, но хватило бы на то, чтобы подарить каждому человеку на земле по одной. и ёнджун хранил их для субина. чтобы отдать целый охапок, осыпать с ног до головы, но крепко держать за руку и двигаться в будущее, к звёздам, вместе. университетские стены были местом, где две противоположности притягивались друг к другу, словно к ним цепляли магнит — всегда с разными полюсами. субин всегда знал, что что не случись — ёнджун, тут как тут, готовый помочь, защитить, холить и лелеять, лишь бы друг чувствовал себя в своей тарелке. его присутствие в жизни всегда казалось таким далёким, но в то же время на расстоянии в шаг-два. протянешь руку — коснешься чужой ладони. от общежития веяло воспоминаниями, забытыми за учебой буднями, печальными вечерами на кухне и вонью сигарет с балкона. студенты, словно пчелы в улье, слонялись туда-сюда в тихом постоянстве, оставляли гул либо тишину, что своим пороком резала стены или же убаюкивала измученных людей – не маленьких, но и ещё не больших, которые стремились к чему-то, чего достичь пока невозможно или скатывались вниз, снова твердо ступая на ту же ступень, где были не раз, и не два. ёнджуну нравились сигареты, а субин ненавидел запах табака. через несколько недель ёнджун бросил курить. когда рука тянулась к последней пачке, оставленной, но так и не законченной, перед глазами всегда возникал образ парня: он хмурил брови, но взгляд опускал, шевелил одними губами, явно недовольный. желание поглотить дозу спасительного никотина пропадало, а затем — появлялось желание коснуться чужих губ, мягко их сминать своими, чтобы подарить заветный поцелуй, так долго преследующий в снах. «сегодня должно быть хорошо видно созвездие кассиопеи и дракона, давай посмотрим вместе?» — и сердце ухает в пятки, кончики пальцев холодеют, и плевать, что на улице +25. улыбка предательски расплывается на губах, создавая фьюжн из чувств, глубоко спрятанных под семью печатями. субин знал, что друг согласится. даже опять притащит пледы и закуски, чтобы было не скучно обсуждать небесные просторы. и плевать, что субин на астрономическом, а ёнджун — на музыкальном, их соединяло стремление к звёздам. вот только чхве не знал одного — он был единственной звездой, что так ярко сияла для ёнджуна, освещая ему путь. — давай, поспешим, копуша. пропустим все самое интересное. — касание кожи о кожу порождало резонанс, грозящий взрывом эндорфинов в крови. душа замирала на мгновение, а после таяла, словно мороженое на июльском солнце. ёнджун сжимает руку субина в своей ещё крепче, взбираясь по ступеням на крышу общежития. в животе порхают предатели-бабочки. летний мусон встречает их закатной радостью, последними лучами солнца и еле слышимой трелью соловья, что решил поселиться вместе с ребятами. небо сменяет краски, точно идеалист-художник: оранжево-красные, пламенные, переходят в розовый, а тот растворяется в фиолетово-синем. наконец-то день уходит, бросает последние силы на закатные лучи и передаёт бразды сестрице-ночи. та бережно сеет звёзды по небу, раскидывает сети созвездий на черном полотне, украшает его дуговатой луной, качаясь на её кончике, затем мелкой пыльцой рассыпает сон и усталость. вот только парни не поддаются её чарам, настраивают телескоп, подаренный субину родителями на день рождения, разговаривают о том, о сем и смеются, глядя друг другу в глаза. ёнджун видит в чужих зрачках вселенную, ещё неизведанную, а субину хочется открыть в собеседнике новые карликовые звёзды — уж больно греет его тепло, когда тот рядом. они сидят, счастливые, часов не наблюдают, лишь укутываются в один, общий плед, пьют заготовленный в термосе чай из мяты, любимый субиновый и смотрят на созвездия, не зная, что в них зарождаются новые. ёнджун нервно жуёт губу, посматривает на субина, стыдливо пряча собственный взгляд, как только тот чуточку сменяет положение. смелость копилась в нем долго – иногда по капле, а иногда целым ручьем наполняла бездонную чашу терпения, из краев которой вот-вот польется. если не сейчас, то когда? — слушай... — субин легко поворачивается на клич, обращая взор своих антрацитовых глаз, точно черные дыры, на собеседника. душа покидает тело. — да? — как много звёзд мне нужно повесить на себя, чтобы в конце концов называться для тебя небом? — секунды молчания растянулись в часы, месяцы, годы. словно кронос специально вел за собой нить момента, не позволяя ей оборваться. удивление прорисовывалось на лице субина лёгкими деталями, вызывая трепет. ёнджун отдал бы все на свете, чтобы просыпаться с этим человеком в одной постели по утрам, ощущая счастье. лёгкое, дрожащее, но такое, что будет крепнуть с каждым днём, в конце оставаясь опорой. — я... — ночью красни не видно, но вот он, пунцовый, чувствует, как пылают его уши и шея, предательски выдавая его под звёздами. те лишь изредка подмигивают, словно забывая о своем присутствии. — тебе... тебе не нужно становиться небом, чтобы нравится мне, ёнджун. ты для меня больше, чем небо и звёзды. и вот, в груди схлопнулась сверхновая. ослепительно, красочно, ярко. оставила после себя отнюдь не пустоту, а новую звезду, что сплетением душ будет новым созвездием. их созвездием. губы касаются чужих, пальцы путаются в волосах, в груди трепещет, греет, а ладони все такие же холодные. субин влюблен в ночное небо, залитое перламутром звёздного сияния, а ещё в ёнджуна — мягкого, который всегда рядом для него, готовый стать кем угодно, лишь бы осчастливить. ёнджун влюблен в субина. такого яркого, загадочного, с этой сладкой улыбкой наперевес достаточно грубому голосу, а ещё в кассиопею и дракона, что подарили ему счастье, мирно сопящее на подушке рядом.