Ученица

Солнце разбудило ее. Окно не было зашторено, так что горячие летние солнечные лучи просто лились через стекло, освещая непроходимо заваленную книгами и догоревшими свечами спальню. Недовольно потянувшись и сев на одеяле, девушка с перепутанными переливающимися на свету волосами задумалась, где это она... со странной уверенностью, отметила отсутствие похмелья, — которое, как ей от чего-то показалось, должно быть. Голова болела совсем слабо, но все тело словно после опустошающей тренировки, и при этом почти эйфорически лёгкое. Необычное приятное ощущение. Вспомнив, что относительно недавно уже просыпалась в этой комнате, она ещё более недоумевающе заметила сладко дремавшую ученую, — та лежала рядом, волосы расплелись и придавали ее образу больше встрепанности и диковатости, чем обычно, и можно было отлично рассмотреть ее спину, — порванную рубашку и царапины на смуглой коже. Конечно, эта комната была знакомой — ведь это была спальня Ханджи. Вся ночь припомнилась в одно мгновение. Каждый звук, что Ханджи от нее услышала, каждое движение, что увидела. Каждое слово, что было произнесено между ними. Кажется, обессиленные, они заснули когда уже светало. Ханджи любила ее до утра, в прямом смысле, не считая, как и сколько раз,— такой энергии и самоотдаче оставалось только завидовать. Вся ночь слепилась в одно воспоминание. Когда же и как же они обе заснули? Впрочем, за временем она совсем не следила, и не могла сказать, когда. Было некогда. Ханджи занимала все внимание. Ханджи, такая сильная и жёсткая Ханджи, тогда, как бы она не дотронулась, была мягкой, — мягко оглаживали жёсткие руки, мягко целовали губы, мягко обнимала, мягко она оставляла на ней следы своего желания, мягко... То, что было между ними, однозначно было невероятно. Я и не знала, что это.. так бывает. Понятия не имела. Неужели все это, вся забота, вся любовь, что я от нее видела, — неужели было со мной? Как-будто мне привиделась эта ночь. Ханджи ответила на мое желание. Не отвергла и не велела ждать чего-то смутного, — будущего, которого может не быть, а сама сделала первый шаг, о котором я мечтала. Это она всем управляла, начиная от инициативы, а я только позволяла все. Голос Ханджи, любящей ее, промелькнувший среди воспоминаний, заставил сердце сжаться на миг. Какой Ханджи была честной, в тот момент.. и горячей. Какой безоружной, настоящей, чуткой, когда показала себя желающей и любящей. Может быть, эта ночь и все наши разговоры были самым ценным и лучшим, что случилось со мной в моей жизни? Она задумчиво перевела взгляд на женщину, все ещё спящую, и желая только одного — поглядеть на ее лицо, — та отвернулась, и было не взглянуть. Как все было странно. Нечто невероятное и безумное, совершенно неожиданное, нечто восхитительное. С каждой новой сценой, которую доставало подсознание, девушка вздрагивала, ощущая пробирающие приятные мурашки, вспоминая как плакала от наслаждения. Ханджи все шептала ей что-то непереносимо прекрасное, проделывая нечто необъяснимое с подвластным ей телом, хозяйничая на новой территории, видя такую податливость и открытость. Я ведь так и не сделала ничего для нее. Я так и не ответила ничем. Не отблагодарила. Ей не было так хорошо, как мне. Было приятно, но по другому. Желая поскорее услышать голос Ханджи, ее любовница тем не менее решила терпеливо дожидаться пробуждения, — дремать рядом с мирно спящей растрепанной после сна ученой было так хорошо и уютно. Их близость воспринималась как подарок; даже сейчас сердце продолжало замирать, стоит вспомнить хоть один сладкий миг. Задумчиво девочка перебирала темно-каштановые волосы учёной, радуясь тому что сейчас может это делать, — Ханджи не жаловала таких прикосновений. Солнце совсем взошло, когда Ханджи открыла глаза, — и почувствовав рядом чужое тепло, приподнялась на локтях. — Я разбудила вас? — сонно спросила улыбавшаяся девушка, ее длинные волосы, волшебно блестевшие на свету, делали ее похожей на сказочную царевну. Ханджи потратила несколько секунд на то, чтобы осознать, что именно она натворила. Это вызвало столько противоречивых чувств. Вся предыдущая ночь теперь казалась совсем другой, — она помнила и откровенность и нежность, но помнила и как она позволила себе быть.. безответственной. С девушкой, которую сама же останавливала. Которую ругала и поучала.. за это же. За то, что сама делала прошедшей ночью. Хотелось себя ударить. Неужели я.. Как я могла это допустить? — Я.. — она растерянно замолкла, а любовница ласково коснулась пальцем ее губ, предугадывая дальнейшее по печальному взгляду, заставляя замолчать: — Ничего плохого не случилось. Ханджи страшно злилась на саму себя. Она не могла понять, как ей хватило глупости нарушить свои же принципы и условия. — Я вообще не должна была к тебе прикасаться! — Мне было приятно, — девушка нежно улыбнулась, проводя пальцами сквозь блеск светлых волос, пытаясь их хоть как-то распутать и привести в приличный вид. Вид у нее был совсем не приличный, в основном из-за темных следов украшавших ее шею и плечи, и даже приведенные в порядок волосы бы не спасли ситуацию. Что я наделала? — Я тебе навредила, — она сжала рот ладонью. — Нет, что вы говорите! Поддалась своей слабости, и теперь я привяжу ее к себе сильнее, и у нее.. не будет шанса начинать что-то без меня. Я не хотела лишать ее выбора — Я должна проявлять к тебе совсем другие чувства, — Ханджи отстранилась от нее, вызывая режущую боль в груди лежавшей рядом девушки, — тело которой все ещё помнило ласку заботливых рук, и как ночь была прекрасна для них обеих, как они смеялись, как Ханджи вложила в прикосновения все. — Почему вы себя вините? Вы ни в чем не виноваты, не произошло ничего плохого. Мне было очень хорошо! Я и не думала, что может быть так хорошо. — стало как-то грустно и страшно, и она заговорила сбивчиво, напряжено, цепляясь за тающие на кончиках пальцев воспоминания, — Вы.. не знаю, за что вы себя вините? За то, что были со мной? — Ханджи виновато отвела взгляд, сжав челюсть, — За всю ночь так ничего для себя и не сделали. Только для меня. Я вам ничего не сделала приятного взамен. — Прекрати! — Но это правда! — она крикнула громче чем было нужно, будто так Ханджи будет проще переубедить, — Правда... — Я не хочу, чтобы ты думала, что я ответила на твои чувства. Это были такие слова, которыми можно порезаться, как осколками стекла. В глазах ее любовницы мелькнула обида. — Вот уж не знала, что вы будете жалеть об этом, когда протрезвеете! — с горечью воскликнула она, едва сдерживая слезы. Ханджи от этих слов явно стало значительно хуже. — А мне казалось, вы совсем не были пьяны. — Я не была пьяна! Я прекрасно знала, что делала. И я допустила ошибку, пойдя на поводу у желания. — она замолчала, стряхивая волосы со лба, пытаясь скрыть, что собственная ошибка ее крайне огорчает, — Но сейчас нам, должно быть, не стоит говорить, я вижу, ты не хочешь слушать меня. Тебе лучше идти. — Как прикажете, — бросила несчастная девушка, самым ледяным тоном из своих, припасенных на исключительные случаи. — Надеюсь, вы не прибежите извиняться через полчаса?

***

Это было самое мучительное воскресенье в ее жизни. Не желая видеть кого-либо, спотыкаясь она выбралась далеко за границу штаба, — сначала она собиралась отправиться на поле или в лес для тренировок, — пришла на место, и даже лес был приветливее, чем всегда, а небо золотело и переливалось, будто внутренняя стенка двустворчатой раковины, пионово-розовым и лазурным светом. Все было так свежо и чисто. Такая красота, что не будь столько всего на сердце и она бы порадовалась ясному дню. Однако речи не могло быть ни о каких тренировках. Руки буквально не держали, колени тряслись, пока она, обессиленная своим страданием, не села в укромной тени под деревом далеко-далеко в лесу, и не разрыдалась. Что Ханджи имела ввиду, говоря: «не хочу, чтобы ты думала, что я ответила на твои чувства?» И прогнала утром, будто кроме одной ночи ей ничего не было нужно. Хотя в этом не было смысла: Ханджи ведь не использовала ее, а скорее.. обожала? Это не было похоже на такую ночь, после которой просто выкинут. Как можно назвать то, чем эта ночь была? Едва ли это вообще можно было сравнивать с тем, как все обычно происходило между людьми, — по ее представлениям, и тому, что она знала, это точно было иначе. Ханджи просто позволила себе показать свои чувства, через действия, буквально использовала вместо слов свои руки, пальцы, губы и язык.. и делала это очень горячо и соблазнительно, что хотелось еще. Так могла только она. Сложно было не поверить в искренность, когда видишь дрожащие ладони и сердце бьётся так громко, что можно услышать. Почему же она так поступила утром? И как им теперь видеться? Может быть, это был лишь импульс, побуждение, вызванное всеми произошедшими событиями, и тем, как я сама к ней приставала, подначивала ее, откровенно хотела ее? Да, я жалась к ней всю дорогу, я сама была не своя, таких фантастических дней у меня не было раньше. Я вела себя странно. Я помню, как мы ехали обратно, помню, как смеялась, помню, что она смеялась со мной. Я не помню, чтобы раньше так себя вела! Я и виновата. Я будто уговаривала ее. Но Ханджи тоже... Тоже виновата. Проплакавшись как следует, пережив боль и поднявшись на ослабевших ногах она пошла к реке, — в надежде, что рядом с водой успокоится. Рядом с водой всегда так спокойно. Стало лучше после слез. Солнечные волны быстрой реки и впрямь принесли безмятежность и утешение, и заставив себя отпустить обиду и вину, девушка горько вздохнула в последний раз. Нет времени обижаться, лучше навсегда опустить эти чувства. У нее нет возможности жалеть себя слишком долго. Было так больно. Но уже неважно. Менее, чем через две недели мы уже снова будем за стенами, я смогу почувствовать ветер и свободу. Это закончилось. Было очень хорошо, и закончилось. Она обратила на меня внимание. Теперь, она наигралась. Вот и все. Так она решила прекратить позволять кому бы то ни было причинять себе боль, и вернуть власть над собой. Мысли постепенно приходили в порядок. Вскоре мудрая река подсказала одну очень важную вещь: из отражения на нее глядела девушка, шею которой заполняли бусы алых отметин. Если кто-то увидит это.. что я буду врать? Было необходимо срочно что-то предпринять. Убедившись, что в казармах достаточно безлюдно и вернувшись на свое место, ночная гуляка закуталась в одеяло и стала дожидаться соседку слева, — у нее можно было взять на время шарф или платок, без тысячи лишних вопросов. Стоило той объявиться, несчастная девушка тут же принялась просить себе платок, сославшись на плохое самочувствие. — Ты болеешь? — участливо спросила соседка. — Простудила шею? Может, тебя проводить к врачу? — Вроде того, но не стоит, — девушка закуталась в свои длинные волосы, бывшие в полном беспорядке, чего с ними обычно не случалось, — Так можно взять твой шарф? — Да, — и заботливая подруга принялась искать в тумбочке. Тут же появилась Длинный нос. Влезать во всякую гадость было у нее вроде как хобби. Она шла мимо, по каким-то своим делам, но уловив краем уха разговор, сразу сообразила, что к чему. Ее догадливость порой бесила,— такую бы да в нужное русло. — О, тебя попользовали? — радостно рассмеялась она, появляясь из ниоткуда и сразу влезла на одну из тумбочек, свалив с нее кружку, и присаживаясь, будто приглашали, словно это стул какой-то. — Что, он кончил и прогнал тебя? Светлоглазая разведчица была так истощена за утро, что даже не стала утруждаться ответом, только потянулась за предложенным платком, — и тогда задира схватила ее за воротник, дернув как следует, чтоб жертва едва не свалилась на бок, и обнажила этим малиново-синее следы по всей шее, уходившие за рубашку. — Хрена, — присвистнула она, выпуская, — Знатно он тебя выдрал небось? — Да отвали ты, — обиделась на нее соседка слева, все ещё сидевшая рядом с тумбочкой, — Двигай отсюда, пока я не настучала дежурным, что ты прогуливаешь смену на кухне. Хочешь получить по башке? — предложение это любопытную сволочь смутило, и испугавшись расправы она отпустила воротник, оставляя оккупированную тумбочку в покое, и быстро убираясь прочь из помещения. Девушка, что мило поделилась платком, скорбно вздохнула: — Не обращай внимания, пожалуйста. Я... не считаю, что ты сделала что-то плохое. Ты же влюблена, да? Уже повязавшая на шее платок несчастная разведчица выдавила улыбку: — Не хочу говорить про это. — Понимаю. Поговорим, если захочешь. — и она оставила ее одну. День будто вода прошел сквозь пальцы. Зеркало подсказало несчастной девочке, что шея стала слегка белее, хотя прогресс был слабый, но все же она отважилась выйти во двор, посмотреть, как вечереет. От навалившихся мыслей делалось нехорошо. Стояла тишь, будто под голос ветра лес заснул, и теперь ветер медленно усыплял штаб. Все выглядело изменившимся. Все плохие чувства постепенно проходили, — и бедная девушка даже сожалела о том, как торопливо они гасли. Не делало ли ее это быстрое смирение с безответностью менее человечной? Сил верить в свою любовь как-то не осталось, — и не то чтобы хотелось после всего ещё и верить. Для чего лелеять эти чувства? Для чего стремление стать лучше? Чтобы впечатлить Ханджи, и получить одобрение? А потом? Снова переживать из-за того, что она вот так выставит ее? По еще какой-нибудь причине. Боюсь второго раунда я не выдержу. Может, я слабая? Слишком слабая. Не тяну близких отношений. Эта женщина мне ответила, несмотря ни на что, захотела стать ближе, а я и с ней не могу поддержать связь. Хотя, возможно, в этом нет моей вины? Я совсем не могу понять ее мотивов иногда. Может, мы просто не пара.

***

Ханджи заставила себя идти не в обход, как она делала последнее время, а прямиком мимо тех мест, где обычно вечером тренировалась ее бывшая подопечная. Должна же ученая поговорить с ней? И возможно попросить прощения за формулировку своих мыслей тем утром. (То была явно неудачная формулировка.) Я лишь посмотрю, как она. Почему-то взглянув на нее даже на секунду, я чувствую себя гораздо лучше. Если она захочет меня слушать, скажу, что мне жаль.. надо объясниться. Попробую просто объяснить все, что я чувствую, если она готова.. если захочет.. Осмотрев все тренировочные площадки и даже библиотеку, ученая пришла к выводу, что ее подруга куда-то пропала. Ханджи пребывала в замешательстве: обычно других мест для проведения свободного времени беспокоящая ее разведчица не находила. Оставалось только заглянуть на полузаросшее поле далеко за штабом, — там точно было не лучшее место, где можно тренироваться, и все же, Ханджи пошла туда, следуя скорее интуиции, ну и немного от безысходности. Ещё издалека ей показалось, будто на поле кто-то есть. Фигур было несколько, в темноте видимость была скверная, так что женщина решила присмотреться когда приблизится. И она была права, это ее бывшая ученица, и.. ещё несколько девушек, которых ученая постепенно разглядывала, стоя в темноте невдалеке и оставаясь незамеченной. Странное предчувствие посетило ее. Ханджи прислушивалась: компания подруги явно была не из приятных. Интонации показались ей угрожающими. Она наконец смогла различить слова: незнакомая невысокая девушка, с крепкой грудью и плечами, находившаяся к ее ученице ближе прочих, заливисто смеялась: — Да она только и делает, что читает книжонки целыми ночами! И тренируется пока не упадет без сил, как маньячка! Чокнутая! — и Ханджи вздрогнула, — Лучше бы занялась внешностью, такая красота пропадает: а то и посмотреть будет не на что. Странно, как все эти слова напоминали Ханджи то, что когда-то, очень очень давно, слышала она сама. Говорившая тем временем подошла к стоявшей перед ней зажатой в угол девушке и вскинула руку с осколком, замахиваясь. Это произошло так внезапно; Ханджи вдруг поняла, что не может двинуться. А даже если сможет, не успеет. Какой беспомощной она вдруг стала. Вот, сейчас нападающая опустит руку, и застывшая Ханджи уже будто могла ощутить запах крови. Едва ли можно ждать пощады от такого замаха. Но все решилось иначе, чем думала Ханджи. Предполагаемая жертва ловко выбила осколок, и одним движением повалила нападавшую на землю, оказываясь сверху и заламывая руку неудачливой приставалы. — Я значит, чокнутая? Расскажи-ка поподробнее, что ты подразумеваешь под этим словом? — она говорила так спокойно, что стоявшая в тени ученая похолодела. Пойманная завозилась, брыкаясь, поднимая пыль, завыла и заколотила коленями по земле, совершенно без шансов. Сидевшая на ней разведчица довольно ухмылялась, — она не зря целыми днями тратила время на тренировки. Собравшиеся вокруг зрительницы отступили на несколько шагов, укрываясь от пыли и из скрытого страха перед недавней жертвой. — Ты ненормальная! — заорала вымазанная в пыли бедолага, когда сидевшая сверху потянула ее за руку, чтобы увеличить боль и ускорить ответ на свой вопрос, — Ты ненормальная, ты ненормальная! Достаточно. Ханджи сжала руки в кулаки, появляясь из своего укрытия: — Немедленно прекратите! — рявкнула она, и присутствовавшие завидев офицерку, рванули в разные стороны, как перепуганные тараканы. — Отставить бегство, я хорошенько рассмотрела ваши лица! Так что можете не торопиться, барышни. Некоторые все равно продолжили бежать, видимо в надежде что Ханджи блефует и не вспомнит их; осталось несколько очень запуганных девочек, которые теперь смотрели на ученую так виновато, с полными слез глазами, как несчастные сироты. Разберусь позже. — Возвращайтесь в штаб, — прошипела Ханджи, и они послушно сгрудив на себя главную задиру, которая еле шевелилась, — несчастную светлоглазая девушка выпустила, — поплелись, куда велено. Осталась сидеть на посыпанной песком площадке только сама «жертва», ее волосы растрепались в этой короткой драке, а лента где-то потерялась, и из разбитой губы шла кровь. Ханджи присела рядом: — Как ты? Цела? — судорожный кивок, — Поднимайся, пойдем со мной. — Но.. куда? — она смотрела на женщину широко раскрыв глаза. Будто ожидала ее прихода меньше всего. — Обработать твою рану, — и сидевшая на песке недоверчиво отстранилась, напоминая одичавшую собаку, которая больше не дастся в руки. Заговорила она так же недоверчиво: — Я не пойду к медсёстрам, они будут спрашивать, как так получилось и составлять бумажки.. нет. Ханджи мягко кивнула: — Тогда я отведу тебя ко мне. У меня тоже найдется спирт и вата для тебя. Идёт? Голос учёной был словно разбитый.. и она смотрела так печально. Девочка наклонила на бок голову, внимательно рассматривая лицо своей вроде-как-спасительницы. Похоже, Ханджи.. скучала. — Ладно, — согласилась, затаивая вражбедность на всякий случай. Оказавшись в приятно пахнущей полутемной в почти ночное время лаборатории она вздохнула полной грудью и села на предложенный стул. Наконец ей стало немного менее тревожно. Тревожили ее не приставшие сослуживицы, а то, как руки Ханджи едва заметно дрожали, как Ханджи пыталась это скрыть. Ханджи разыскивала аптечку: — Что это было? — спросила она как бы спокойно. — Где? — театрально спросила девушка с разбитой губой. — Ты понимаешь. — Нет. — Отвечай на мои вопросы. — Будете допрашивать — я убегу. — Ты никуда не побежишь, — разозлилась Ханджи, но увидев как взгляд подчинённой на миг стал затравленным, отступила: — Прости меня. Но это важно. Объясни, пожалуйста, я хочу помочь. — Прекратите. Я не хочу говорить, ясно это вам? — ученая все никак не меняла своего взгляда, пытаясь выцепить хоть какую-то информацию со дна светлых глаз, — Уж не волнуетесь ли вы за меня? Или ваша исследовательская жилка не даёт вам покоя? Ханджи почти растерялась. Не часто так бывало, что она совсем не находила слов. — Не стану больше допрашивать тебя, как хочешь. Зубы целы? — Да. — Кто из них тебя ударила? — Это опять допрос? — Я не спрашиваю, почему они преследуют тебя, я спрашиваю, кто виновата, что у тебя весь подбородок в крови. Так кто виновата? — Никто, я упала, когда убегала. — Почему они преследовали тебя? Что они хотели? — Вы опять? Вы так и будете меня допрашивать? — Ханджи смутилась. Ей было сложно просто ничего не делать с этим. Она присела перед девушкой, поставив аптечку, и осторожно принялась стирать грязь с распухшей губы. Все это заняло немало времени, так что девушка уже устала сдерживаться, — каждое прикосновение было болезненно. Когда кровь остановилась и рана больше не была опасной, ученая поставив аптечку на место, достала из стола несколько бумаг. — Вот, — она протянула их гостье, — Возьми пожалуйста. Это форма для заявления, а здесь, — здесь то, что тебе лучше всего написать, чтобы к тебе не было лишних вопросов и чтобы с тобой не проходило никаких разбирательств. Если заполнишь заявление в соответствии с моими указаниями, меня отстранят от должности. Здесь нет никаких упоминаний того, что между нами происходило, но ты можешь сама решать, что писать. Думаю, тебе будет не лишне взять это. — Вы.. — прошептала она с тихой яростью, — Как вы можете? Затащили меня сюда, чтобы заставить накатать на вас жалобу? — Я не собираюсь тебя заставлять, я только хочу, чтобы ты могла пожаловаться на меня, без вреда для себя, если ты захочешь. Ты наверняка чувствуешь себя использованной и я думаю, будет справедливо, если я заплачу за это хотя бы так. — такое говорить она уже не решилась. Но это вызвало лишь большее негодование: — Как же я устала! Вы даже за меня уже решаете, что мне чувствовать! Если не любите меня, — то хоть оставьте в покое! — и оттолкнув Ханджи, чуть не споткнувшись через ножку стула, она бросилась к выходу, уронив по дороге другой ни в чем не виноватый стул, и хлопнув дверью так, что бедняга едва не сошла с петель. Выбравшись из лаборатории в которой стало крайне холодно, девочка бросилась в сторону леса, в надежде что хоть там ее оставят в покое, и удивив этим пару проходивших мимо дежурных.

***

Новая тренировка началась новым утром, под командованием Нанабы и с ее новыми придирками — чуть более невыносимая, чем всегда. — Работа в команде — это очень важно. Всем следует помнить, что за стеной наша единственная поддержка — это мы сами. А потому сегодня я поделю вас на пары, и вы будете тренировать.. О как же скучно. Снова пришлось работать в паре с теми, кто откровенно неприятен. Сначала угрюмый напарник даже понравился маленькой разведчице своей отстраненностью. Они и прежде не особо общались, а сейчас подготовка перед заданием, точно не время для болтовни. Но нет, он превзошел сам себя, и решил сделать попытку начать разговор: — Послушай, а ты симпатичная... О, начинается. Вот сейчас он от скуки решил приставать ко мне. Не желаю я знать, что он там думает про мою внешность... Но он продолжал, и что-то бубнил, совершенно не по делу, так что девочка делала вид, что вроде слушает, думая о своем. Наконец они приступили к практике. Его скорость и расторопность явно оставляли желать лучшего, так что выполнив свою часть кратно быстрее, чем планировалось, девушка поспешно вернулась к лошади и поскакала прочь, даже не думая дослушать, хотя он что-то опять кричал в след, — напарник остался в лесу. Пусть прохлаждается! Поболтать может с птичками. И она, широко улыбаясь, припустила во всю прыть к месту сбора. Там ещё точно никого не должно быть, кроме Нанабы, — быстрее никто не справится. Главное, чтобы уже во время экспедиции этот напарничек не слишком мешался. Нанаба встретила ее злая-злая. — И где же твой напарник? — взгляд ее не предвещал ничего хорошего. Похоже, она совсем устала видеть один и тот же результат от своей слишком вольной подчинённой. Тем не менее девочка решила не отступать от занятой позиции: — Напарник? Вы про него? Он еле тащился, так что я его просто обогнала. Это было не сложно. Если хотите, чтобы я раскрыла полностью свой потенциал, вам стоит выбирать мне в пару кого-то поумнее и половчее, иначе они просто тормозят меня. — Так ты считаешь, что поступила правильно? — очевидно и без того много ей прощавшая женщина все более злилась. — А как мне следовало поступить? Подстраиваться под скорость этого мешка картошки? Я даже в училище лучше управлялась с упм чем он управляется на службе. Не питаете же вы иллюзий, что все вдруг переменится там? Он будет так же мешаться под ногами. — Ты хоть понимаешь, как сейчас со мной разговариваешь? — Понимаю. Я, как могу, пытаюсь донести до вас очень простую истину, которую вы никак не хотите принять. Надеюсь, что вам хватит ума сообразить, что он мне не годится в пару. Нанаба вконец взбесилась, хватая девочку за ворот и швыряя ее, беспомощную от внезапности, к дереву: — Сколько же нервов ты мне вымотала! Уже и не знаю, как тебе объяснять? Но думаю, этот способ вполне подойдёт, — и она схватила плётку для лошади и уже замахнулась над узкими подставленными под удар плечами, когда обе они услышали стук копыт о каменную дорожку. Это поднялась на возвышение торопливо гнавшая лошадь Ханджи. Она должна была быть здесь невдалеке вместе с ее людьми, и тем не менее, то, как она так быстро оказалась тут, оставалось загадкой. Если только она не следила за ними. Кажется лицо ее выражало крайнюю обеспокоенность, хотя она тут же мастерски это скрыла. — Стой, Нанаба! — воскликнула она, спрыгивая с лошади и подбегая к дереву. — Что ты делаешь? На какое-то время вспышка гнева Нанабы сменилась чем-то вроде замешательства. — Она не слушается, — и крепкая рука отпустила вжатую в древесную остро пахнущую сосной кору девочку, — Хотела попроще объяснить. — Я уверена, что это не требуется. Она вполне может итак понять все, верно я говорю? — и Ханджи посмотрела в глаза своей маленькой ученицы, но столкнулась со льдом о котором успела уже и позабыть. — Что вы хотите чтобы я ответила? — спросила девушка, а на ее оцарапанной о сухое дерево щеке появились крапинки крови, — Какой ответ вы ждёте? — Я жду, что ты признаешь свою вину и извинишься, и больше не допустишь своей ошибки. — Ханджи звучала очень строго. Девочка вздернула бровь глядя так, будто хотела прибить взглядом к земле: — Да вы понятия не имеете, за что мне сейчас нужно извиняться. За то, что какой-то не слишком одаренный умом увалень тащится вечно у меня за спиной, а теперь ещё и пытается завязать дурацкие разговоры ни о чем. Самый настоящий приду.. — она не успела договорить, потому что Нанаба снова вышла из себя, и схватив подчиненную за шиворот, пихнула к дереву, замахиваясь плёткой, — и плётка точно обрушилась бы на обнаженную чуть загорелую тонкую шею, оставляя глубокий след, но Ханджи успела перехватить ее в воздухе. — Стой, Нанаба. Не надо. Та удивлённо замерла, взглянув на Ханджи с неподдельным интересом. — Не нужно этого... — а девочка, ощутившая, что, в общем, ее почти не держат, забарахталась, пытаясь освободиться и сбежать. Нанабу сопротивление разозлило сильнее: она вырвала плётку из руки учёной и замахнулась ещё раз, наконец собираясь уж как следует ее отхлестать, но Ханджи перехватила замах и на этот раз, отгораживая офицерку от подопечной: — Нанаба! Не горячись. — ее громкий голос сделался вкрадчив и будто говорила ученая с очень большим теплом, одновременно отгоняя офицерку от вздорной солдатки: — Не надо так. Она не понимает, что она делает! — Ханджи, что ты говоришь? Не понимает? — Нанаба выходила из себя все больше и больше, — Работа в команде важна. Поддержка важна. Ты даже не представляешь, сколько раз я уже пыталась объяснить это. По-твоему, ей можно творить невесть что, а потом просто говорить, что она не понимает, что делает? Я считаю, ей пойдет на пользу, если я ее сейчас поучу немного, — но Ханджи загородила от нее девочку, принимаясь чуть ли не гипнотически уговаривать старую подругу. — Послушай меня: она ошиблась. Но не нужно поднимать на нее руку, прошу тебя. Давай я поговорю с ней, и она поймет в чем ее ошибка. Нанаба, пожалуйста. Та помочала, глядя то учёной в глаза, будто пытаясь узнать причину ее взволнованности, то в траву, и нехотя кивнула, видя уверенность и редкую заботливость Ханджи. — Оставлю вас. Если она ослушается ещё раз... не думай, что я дам ей ещё попытку. Я устала. Дерзай, — и она оставила их обеих, направляясь к лошади, привязанной невдалеке. Ханджи перевела дух, отходя от девушки. Та выражала крайнюю неприязнь. — Вы ждёте что я расплачусь от радости, что вы меня спасли? Ханджи ощутила себя виноватой: — Нет, конечно нет. — Тогда лучше уходите. — Ты не хочешь ничего обсудить? — спросила Ханджи, и голос ее показался очень мягким, — Твою работу в команде? — А может обсудим как вы выкинули меня недавно? — Ты не знаешь, о чем говоришь, — сломанно прошептала ученая. — Может, и знаю. Почему вы мне говорите, что я знаю и чего не знаю? Я не стану слушать нравоучения. Кстати, у вас вся рука в крови. — и она направилась прочь от дерева, выходя из тени на свет, к своей оставленной лошади, — Надеюсь, вам больно. До встречи в штабе, госпожа ученая, — и ловко запрыгнув в седло она чуть тронула бока лошади, пуская ту рысцой с холма. Ханджи зажмурилась, зажала себе рот ладонью будто хотела подавить желание крикнуть ей и позвать обратно. Черт возьми, прости меня.

***

Кузнечики живут в траве какой-то своей тайной жизнью. Девушка сидела на пахнущей рекой земле и глядела, как одно из этих похожих на тростинку насекомых смотрит на нее. Оно должно быть сейчас думает, какая я жалкая. Вставать не хотелось, двигаться не хотелось, не хотелось ни о чем вспоминать. Столько всего, чему лучше бы не происходить, произошло. Увеличивалось как снежный ком, наслаиваясь на затянутое ожидание следующей экспедиции. Словно все хотели только ранить ее. — Хватит отдыхать! — крикнула Нанаба, остановившись в двадцати шагах, — Где твоя лошадь? — Я отпустила ее погулять. — Что? — выражение лица Нанабы было среднее между озадаченностью и попыткой понять, шутка это или девка всерьез. Та нервно и громко рассмеялась, закинув назад голову. Нанаба сжала зубы, приблизилась и спешившись, подбежала к своей подчинённой: — Немедленно вставай! Сколько ещё ты будешь выделываться? Я собираюсь выставить тебя прочь из разведки за следующее неподчинение приказам. — Да делайте вы что хотите. — Иди сюда, — и она схватила ее за волосы, отчего не ожидавшая боли девушка взвыла, а Нанаба потащила ее к росшим невдалеке соснам. Швырнув царапующуюся и вырывающуюся девочку к дереву, она содрала с ее плеч куртку. — Стой ровно. Теперь Ханджи здесь нет. Не знаю, от чего она нянчится с тобой как с малолетней... — Что? — та недовольно обернулась, скалясь на офицерку, но Нанаба толкнула ее обратно и прижала рукой к стволу пахнущего хвоей дерева. — Стой ровно. — и дальше ее порезал резкий звук и что-то острое скользнуло по бедрам. Она вскрикнула и попыталась вывернуться, но Нанаба ударила ещё раз и ещё раз, пока на бедрах и спине не появились красные полосы, быстро покрасившие белую ткань. Девушка не смела обернуться, давясь слезами и сжав сорванную древесную кору между пальцев. — Попробуй только пошевелиться. — Нанаба ударила ещё раз, уже ниже, по икрам, от чего сдавленно плакавшая от боли девушка повалилась на колени. — Вставай. Вставай, не мне тебя поднимать. Я жду. Плачущая с трудом заставила себя подняться, уткнувшись лицом в шершавую кору и тихо рыдая. Ей меньше всего хотелось плакать перед старшей. — Ты поняла хоть что-то? — Поняла... — она прикусила губу, пытаясь придать голосу меньше жалких ноток. — Больше не доставляй мне проблем, — и офицерка развернулась и пошла прочь, а в ушах кое-как державшейся на ногах девочки шумела кровь от обиды и гнева.