Каникулы с убийцей 2: Сделка с Дьяволом

30 ноября

— Апчхи! — Ну емае, Оливер! Ага, просто прекрасно. «Оливер, почему бы нам не слепить снеговика в час ночи в -25?», да? У меня была сто процентная вероятность того, что эта ночь защитит нас от микробов и холодной погоды. Нам было жизненно важно провести время друг с другом и отвлечься от дурных мыслей. А этим утром я проснулась от самого громкого чиха в моей жизни. Сегодня я спала в маминой комнате, потому что больше негде. Оказалось, что свою комнату Оливер переделал под маленький, тренажерный зал. Пока что там только гири и самодельная беговая дорожка: Оливер со своими друзьями нашли на свалке круглые трубы, накупили подшипников и сделали, тем самым, беговой каркас. В дальнейшем они с друзьями планируют сделать самодельные брусья, а также прикрепить большое, панорамное зеркало, чтобы смотреть на свои мышцы и кайфовать от них. Мои плакаты и оставленные ранее вещи лежали там же в больших пакетах, но братец сказал, что если я их не пристрою в другом месте — они отправятся туда, где были найдены трубы для дорожки. А вот в моей комнате почти ничего не изменилось: кажется, Оли всегда нравилась моя мебель больше. У меня была двухспальная кровать, новые трендовые стеллажи и, его самое любое, старые нычки, о которых мама не знает. Она контролировала комнату младшего сына больше, чем мою. Поэтому иногда, по его словам, он прячет в дырках шпаргалки для контрольных работ. Да, согласна, эта комната намного просторнее и уютнее. Мне бы очень хотелось ночевать именно здесь, а не в комнате у матери. Она женщина серьезная и строгая: ее цветовая гамма в бело-коричневых тонах меня немного напрягает. Я не женщина-вамп, и вообще, мои любимые цвета — что-то между фиолетовым и голубым (как тон моей комнаты). Эти цвета успокаивают. А коричневый навевает на одиночество, как по мне. В комнате мамы я уже успела разобрать немного вещей из сумки. Я рассчитывала сегодня позвать Оли на каток. Чуть порывшись, мне удалось найти старенькие, но надежные на вид женские коньки. Очень хочу провести время с братиком на льду. Если, конечно, он не перестанет чихать. — Холли, я щас снова чихну… — быстро проговорил Оливер, сжимая у носа носовой платок и закидывая голову назад. — Блин, ну ты серьезно? — развожу руки в стороны. — Ешь запеканку, потом почихаешь. — Щас-щас… сейчас чихну… чихаю! — с каждым разом тон его голоса становился все сильнее. От чиха он подпрыгнул так, что дернулся стол с его тарелкой завтрака. — Ой… нос чешется. — У тебя ничего больше не чешется? — обижено говорю я, приблизившись к брату. — Как можно было заболеть в самый разгар каникул? Я хотела позвать тебя на каток. — Ну, так я что ли предложить гулять ночью? — Оливер сморкается и убирает сжатый платок подальше от тарелки. — Со мной ничего страшного не случилось. Сходим на каток. — Ага, чтоб ты совсем слег с ангиной? — присаживаюсь к нему с чашкой горячего чая с молоком. — Сегодня весь день проведи под теплым одеялом. И пей больше воды. — Мам, по-моему, ты уехала. Что ты здесь делаешь? — Оливер, это наставления сестры! Кстати о маме: сейчас мы покушаем, и ты будешь мыть посуду. Оли протяжно простонал и зажмурил переносицу, тыкая вилкой в уже почти остывшую запеканку. Но я не отступлю. Мы ведь так всегда делали: один готовит, второй моет посуду. Походу дела, мама брала эти обязанности на себя. — Я буду кушать медленно, чтоб ты знала, — только и буркнул тот. — Да мне пофигу. — сверлю его самым серьезным «сестринским» взглядом. — В общем, сейчас мы покушаем, и я покопаюсь в своем старом ноуте. Возможно, спишусь с кем-нибудь. Встречусь. — А, типа… — начал Оли, — с Алекс? — Ну да, может быть и с ней, — пожимаю плечами. — Мне все равно надо за продуктами сходить. Хуже не будет, если увижу кого-нибудь. — А мама оставила нам деньги на еду? — Походу нет. Да зачем? Тут еды хватит на целую вечность, — оборачиваюсь на кухонные стойки. — Я просто хочу докупить немного фруктов и овощей. — О, купи чипсы! — навострился брат. — Фрукты и овощи я и с мамой поесть успею. — Вот помоешь посуду и куплю. Оливер фыркнул, и я решила оставить его наедине. Сейчас одиннадцать часов дня, и мне надо успеть найти хоть какой-то живой контакт в моем ноутбуке. Прошло уже куча времени, возможно, половина из них поменяли номера телефонов или страницы в социальных сетях. Ну, думаю, Алекс Свонсон будет найти проще простого. Она вела куча блогов, и я смогу нарыть ее действующие контакты в интернете. Алекс слишком часто меняла номера телефонов (так как часто эти телефоны теряла), а ходить к ней домой нет смысла. Есть у меня большие подозрения, что она с матерью не живет лет с восемнадцати. Такая же, как и я: лишь бы сбежать от всех куда подальше. С тех пор, как я уехала из Мадисона, мы списывались всего три раза: в день моего приезда в Бостон, на второй день пребывания в Бостоне и в день ее рождения. Я не обижалась. Она, наверное, тоже. После окончания школы наше общение было все реже и реже, так как большую часть времени мы проводили исключительно на уроках. Да и вообще, такая ситуация происходит в девяносто процентов случаев: дружба между одноклассниками очень редко перерастает в нечто длинною в жизнь. Она окончила школу еле-еле на четверки и была просто счастлива, что больше туда не вернется. Решила тратить всё свое свободное время на блог. Если честно, меня не интересовало ее увлечение, поэтому у нас не было, так сказать, дальнейших точек прикосновения. Со временем, в Бостоне, я нашла других людей. А Алекс я решила всегда помнить как свою близкую, безбашенную школьную подругу. Короче, блог Алекс я нашла быстро, потому что помнила название, но последняя публикация была полтора года назад. Странно. Мне казалось в то время, что ее блог — это часть ее жизни. Либо она его забросила и открыла новый, либо она его забросила и пошла работать на завод, либо… ее нет в живых. Ну да, а какие варианты еще могут быть? Жизнь ваще странная штука. На странице контактов я обнаружила рабочую почту для сотрудничества и номер телефона. Решаю, что нужно написать ей смс-ку. Не знаю, почему. Мне кажется, что так будет правильнее. Мало ли, она занята или… не захочет отвечать. Да, я рассматриваю и такой вариант. Прошло довольно много времени, может, ей вообще нет до меня дела, а я тут буду названивать, навязываться. Мне кажется, у нее уже совсем другая жизнь. Достаю телефон, обдумывая каждое слово: «Алекс, привет. Это Холли. Я приехала в Мадисон на несколько дней. Соскучилась. Не хочешь встретиться, погулять? Целую.» Ох, надеюсь, что слово «целую» она воспримет по-дружески, а не как обычно. Пока Алекс не ответила, я решаю покопаться еще на своей старой странице социальной сети. Совершенно случайно нахожу аккаунт очень знакомой мне девушки. — Опа, Мия… Да блин, последний раз она была в сети три года назад, да что ж такое! В Мадисоне вообще хоть кто-то ведет интернет-жизнь или нет? Мия Андерсон. Блин, без слез не взглянешь. Как вспомнишь эту девчонку, перед глазами виднеется вайб французских духов и холодного оружия. Вот насчет нее у меня другие подозрения: скорее всего, она живет с родителями. А зачем ей уезжать из огромного пентхауса с бассейном, блэкджеком и шлюхами? Логично. Думаю, я могу заскочить к ней в гости по дороге, например, к аэропорту, когда буду улетать домой. У нее слишком много фотографий с Клер Миллингтон. Ее аккаунт мне не удалось найти в «друзьях» Мии. Нет, я не хочу встречаться с Клер. Боже упаси. Ни в коем случае. Мне было достаточно нашего последнего общения. Нормальной девушкой я ее все равно считать не буду. Мне просто… интересно, что ли. Ну, это как любить сплетни. Знать, что твои знакомые живут так же, как и ты. Или, возможно, лучше. Ох, если честно, с другими старыми знакомыми мне встречаться не захотелось. Их страницы были живыми: куча фотографий со свадеб или семейных фотосессий с ляльками. Вот у них реально сложилась жизнь, а тут какая-то Холли Меттчер собралась постучаться в нее. Видимо, именно поэтому мне захотелось увидеться с Алекс и Мией. Их жизнь… да, их жизнь мне совсем неизвестна. Однако я решила попробовать написать Мие в личные сообщения социальной сети: «Привет, Мия. Это Холли Меттчер. Я приехала в Мадисон на несколько дней, ищу с кем можно провести время. Вот мой номер телефона». Так, окей. Не думаю, что она ответит на заброшенной странице. Но шанс всегда есть. — Холли, я помою посуду позже, ладно? — слышу крик Оливера с коридора. — Ладно. Но не заставляй меня тащить тебя за уши. — Окей, — краем глаза вижу его голову в проеме. — Ну что, кто-то ответил? — Нет. Жду. — Отстраняюсь от ноута. Неожиданно телефон пару раз издал сигнал оповещения. — О, это, наверное, Алекс. — А можно я с вами пойду? — спрашивает Оли, пока я читаю сообщение. И ахреневаю. — Так давайте втроем сходим на каток. Ты все равно плохо катаешься, Алекс хоть тебя поддерживать будет. Возможно, и не только поддерживать, но и… Смотрю на Оливера, который эротично вырисовывал руками на себе объятья. Ага, конечно. Если бы. Аккуратно перемещаю взгляд на дисплей. Возможно, мне просто показался этот… набор букв? — Она написала: «Привет, Холли. Иди нахуй. И не пиши мне больше никогда». Оливер поднял брови вверх и как-то удивленно ухмыльнулся. — Во как, — проговорил тот. — Зачем так грубо? Да. Это было очень грубо. — Ну… так бывает. Насрать. — Кидаю телефон на кровать, делая вид, что мне совершенно похрен. — Хорошо, что я ей не позвонила, а написала смс. — А мне нравилось, как вы дружили. — Ой, да больно надо. Ты же знаешь, она по жизни была грубиянкой. — Отпиваю чай. — Я еще написала Мие Андерсон. Возможно, она… пошлет меня вежливее. А на каток мы сходим в другой раз, а то ты от чиханий разобьешь себе губу об лед. На это Оливер ничего не ответил и скрылся вглубь коридора. Как только я хотела приступить к поиску других контактов, понимаю, что мне надо просто отстраниться от всего негативного и просто послушать музыку. Мадисон и фраза «Да что вообще тут нахрен происходит?» — это вещи, прикрепленные толстым слоем клея-момента; неразделимые. Точнее, их хер отклеишь. Сама прилипнешь. С чего бы вдруг-то, Алекс? Ну ок, не хочешь меня видеть, могла бы просто… не отвечать. Можно подумать, я когда-то ей насолила. Неужели она обижается на то, что я с ней не списывалась с момента переезда? Это ведь детская позиция! Я уехала из города налаживать свою жизнь, а не портить другие. Мы ведь были просто подругами, не более. Ну, я даже больше не знаю других причин такого резкого, колкого сообщения. Надеваю наушники, включаю легкую, монотонную музыку. С неярким интересом просматриваю профили моих знакомых. Мысленно нахожусь в самолете в родной, спокойный и добрый Бостон. Почему-то чувствую себя подавлено, как будто Алекс проехалась по мне бульдозером. Два раза. Двадцать. Туда и обратно. Впрочем, я ведь не к ней приехала. Ну, дружили и дружили. Что уж теперь? Посылать бывших подруг, видимо, ее обыденное занятие. Эй, а почему музыка выключилась? Я не помню, через сколько секунд мои уши свернулись в трубочку от громкого, ужасного ультразвука. Он прошелся по всему телу, как заряд тока. До боли жуткий писк напугал меня до мурашек, я сжала губы от боли, пытаясь сквозь испуг снять наушники. Кажется, мне даже пришлось вскрикнуть. Осматриваюсь, пытаясь привыкнуть к тишине. Никогда не слышала и не ощущала ничего подобного: звук будто разрушал мои извилины в голове. Потираю уши и чувствую, что ультразвук до сих пор сверлит мои наушники. Черт, сломались что ли? А нельзя было предупредить, прежде чем пугать, а? — Апчхи! Да блять. Еще и Оливер расчихался весь…

1 декабря

О, кажется, я вижу полосу жизни среднестатистического жителя этого дурацкого города. Тот самый контраст, который мы все заслуживаем. Оливеру стало лучше, и мы решили сходить в магазин вместе. Купила я ему эти чипсы, хотя помыл посуду он, конечно, отвратительно, оставив слои недомытого жира на тарелках и сковородке. Пришлось перемывать самой. Я считаю, что это лучшее, что он мог сделать: помочь мне с уборкой ради халявного вечера с вредной, но манящей едой. Хотя бы мы не пререкались, как это было с мамой, по ее рассказам. Возможно, она реально на него давит. Брр, до сих пор не могу поверить, что она там якобы «не может с ним справиться». Он же нормальный. Правда, ведь? В общем, в магазине накупила Оливеру то, что сможет его развеселить: в прокат вышел новый фильм с супергероями и новый вкус любимой марки его чипсов. Украдкой смотрю на снежинки волосах у брата, пока он рассказывает мне аннотацию фильма и то, как он безумно счастлив, что я приехала. Рассказ Оливера вроде бы оправдывает фильм. Если, конечно, нам удастся дойти до дома. Итак. Экскурсия начинается. Мы стоим у оживленного, заснеженного Запада-Дейтон-стрит, мешая идти прохожим, которые колбасят мой пакет с продуктами своими руками и сумками, и считаем количество детских улыбок рядом с разноцветными шариками на палочке. Какой-то умник умудрился зимой расставить палатку с шарами и зарабатывать на этом не только деньги, но и детский восторг. Малыши крутятся вокруг палатки, выпрашивая у родителей несчастные два цента. Некоторые шарики, как я наблюдаю, стоят дороже, но они и выглядят эффектнее: какие-то стразы, рисунки, надписи. Этим разноцветным изобилием любуются и дети, и я. Разноцветные витрины напоминают детство и беззаботную юность. Да, даже взрослому иногда надо замечать что-то хорошее. Вы ведь чувствуете ее, да? Прелестный город с хорошими людьми, приносящие радость всего лишь обычным шариком и согревающие душу в зимнюю пору. Ну а если вы, многоуважаемые посетители Мадисона, посмотрите чуть левее палатки, вашему взору представится полулежащий бомж со шприцом в руке. Всего лишь в паре метров от палатки. Восторг неимоверный, господи меня прости. Картина маслом: полоса жизни среднестатистического жителя. Сначала ты, будучи ребенком, держись в руке шарик, а потом, повзрослев, держишь в руке… ну, вы поняли. Ну что, вам нравится этот город? С вас десять долларов за экскурсию, а мы с Оливером, наверное, пойдем домой. На это смотреть просто невозможно. И почему родители совершенно не обращают на это внимание? Дети как минимум могут посмотреть на шприц и подумать, что этот чувак — доктор, и он априори не сможет сделать что-то плохое. Ладно, пусть лучше они так и думают. Но не подходят к нему. Блин, к черту! Его надо прогнать отсюда, нихера себе! Где полиция? Где надзор? Где здравый смысл? — Оливер, постой тут. — Зачем? — окликнул брат, дернув меня за руку. — Что ты смотришь на этого типа? Я прохожу палатку, пытаясь сфокусироваться на шарики. Но у меня не получается. Этот чувак такой… измазанный. Обшарпанное, худое лицо, измазанное то ли грязным снегом, то грязной мочой, не выражает абсолютно никаких эмоций. Будто этот человек спит с открытыми глазами. Лишь бледные губы слегка подергиваются; кажется, он что-то шепчет. Дрожащие, тонкие, исцарапанные руки перебирают шприц с какой-то красной, вроде бы, жидкостью то в одну сторону, то в другую. Так, ну это реально не смешно. Детишки крутятся в паре шагов от бомжа со шприцом. Неужели только меня это волнует? — Его надо убрать отсюда, — говорю я. — Холли, не надо подходить к наркоманам, ты с ума сошла? — Братец встал передо мной, вытянув руки в черных перчатках перед моей грудью. — Для этого существует кто угодно: полиция, накачанный мужик или женщина с топором в руке! Ну, как минимум! — Или женщина с братом, который всегда готов постоять за любимую сестренку. — Тебе кто важнее: эти дети или я?! — Я всех люблю. — А фильм кто будет смотреть? — Оливер раздраженно сжал кулаки, поерзавшись. — Оливер, это же жесть! — возмущенно говорю шепотом. — Дай мне три минуты, я хочу сделать этот город хоть чуточку лучше! — Капец. — Оливер вскинул руки и стукнул ладонями по джинсам, развернувшись к стенду с хотдогами напротив. — Если он тебя заразит каким-нибудь сифилисом, я не виноват. Решительно вздыхаю и сажусь на корточки к этому безэмоциональному мужчине, на лице которого виднеется нехилая царапина, почти у носа. Он смотрит на то, как медленными движениями тонкие пальцы перекатывают иглу, и даже не замечает моего возмущенного присутствия. Держу пакет с продуктами позади, чтобы он его, в случае чего, не свистнул. Только сейчас я увидела у этого человека очень легкие вещи: потрепанная коричневая куртка, которую бы не помешало отдать в химчистку (или сжечь), и черные, видимо, обосанные штаны. Почему обосанные? От него так и разит. Решаю не медлить. — Эй, чувак. Тут дети бегают, убери шприц. Или пересядь на другую улицу. Только сейчас я заметила баночку с монетками, стоящую около его правой ноги. Вскидываю брови от увиденного: ему еще и умудряются деньги давать. Афигеть. Мужчина медленно поднял на меня взгляд. Он, по сравнению с лицом, не выражал пустоту. Наверное, это что-то типа интереса от того, что кто-то обратил на него внимание. Кареглазый. Уголки его губ приподнялись. Тело чуть выпрямилось. Кажется, он хочет мне что-то ответить: — Человек — самое слабое существо на планете, но неокрепшие души только кажутся беззащитными. Наше сознание способно изменять реальность только в том случае, если оно чисто, и только дети имеют девственный, очищенный разум. Наше новое начало. Ох, ну начинается. Блядские наркоманы. — Я сейчас полицию вызову, — цокаю от недовольства. — Уходи отсюда. — Я ищу еду, — Мужчина склонил голову вправо. Его загадочный, мягкий голос сводит меня с ума. — У тебя есть еда? — Да, у меня есть еда, потому что я работаю и не колюсь. — Моя энергия на исходе. Я начинаю терять зрение. — Иди поройся в мусорке! Тут полно детей! — Мне нужна энергия. Ноги не разговаривают со мной. Они не хотят меня слушать. Никто не хочет слушать. Отключая одно из органов чувств, ты порождаешь усиление другого. Я лишь… хотел открыть в себе новое. Епт твою мать, ну вот почему я-то должна решать эти проблемы, реально? Украдкой оборачиваюсь на пакет с продуктами с усталым вздохом. — Давай так: — начала я, бросив взгляд на самый дешевый товар из магазина. — Я дам тебе хлеб, а ты свалишь отсюда. Окей? Мужчина ответил не сразу, закатив глаза. — Теплый, свежий, мягкий… — Его руки начали перебирать шприц быстрее. — Люблю описывать вещи. Чем ярче будут мои представления, тем выше желание это получить. Но я еще не так опытен. Честно, мне надоело это слушать. Я даже не хочу знать, откуда у него в голове рождаются такие гениальные фразы. Без слов достаю еще запечатанный хлеб и ставлю его на землю. — Вот. Уйди от палатки, ну серьезно. — Встаю с корточек. Мужчина проследит за мной взглядом, не трогая хлеб. — Или я вызову полицию. Теперь он медленно повернул голову в сторону моего ублюдского подарочка. Слежу, как шприц вылетает из грязных пальцев парня прямо на землю. А затем мое плечо грубо берут и поворачивают на девяносто градусов. — Что ты сделала?! — Оливер чуть потряс мое плечо. — Уж лучше бы собачку покормила, чем этого! — Ну, вообще, у нас что-то типа уговора, — выставляю указательный палец вверх. — Я ему — еду, а он мне — спокойствие за людей вокруг. — И что, он уйдет отсюда? — Если честно… точного ответа я от него не услышала. — Холли, во! — засмеялся Оли, показав большой палец вверх. — Идея — огонь! Лучше и не придумаешь! Завтрак у меня будет состоять только из сыра! Мы с братом поворачиваемся на мужчину, который уже вовсю наворачивает хлеб большими кусами, но… не собирается уходить? — Эй, чувак! Уходи отсюда! — Скрещиваю руки на груди. — …Или хлеб заберу нахрен. — Подойдите сюда, — Наркоман помахал мне рукой, в которой был откусанный, слюнявый кусочек. — Холли, нет, — шепчет Оливер. — Насри на хлеб, просто пойдем домой. Ничего не ответив брату, я снова сажусь на корточки к этому бездомному, смотря на его жалкое чавканье. Удивительно, как можно, оказывается, просто прожить наркоману: всего лишь попасться на глаза Холли Меттчер. Очень смелой Холли Меттчер, видимо. И чересчур доброй. Что я вообще с этим чуваком начала церемониться? — Тебе что, надо персональное приглашение? — буркаю я. — Вставай, я сказала. — Люблю приглашения, — задумчиво говорил тот, не переставая противно чавкать. — Знать, что тебя кто-то ждет… с кусочком сладкого пирога… и старыми воспоминаниями… — Ты вынуждаешь меня сделать звонок в полицию, чел, — перебиваю этот кошмар. — Тебе нравятся шарики? — Мужчина подсел ко мне ближе, натянув куртку, видимо, от прохлады. — Цветные, большие, маленькие, с воздухом… — Я считаю до трех. — Вздыхаю и демонстративно достаю телефон из кармана. — Ты такая маленькая девочка. — Пугливо смотрю в пустые глаза этого наркомана. — Тебе понравились эти шарики. — И что? — Мне даже стало интересно. — Хочешь я куплю тебе шарик? — Он бросил взгляд к стаканчику с монетками. — Доброта стоит поощрения. Люблю говорить «спасибо». Каждая буква в этом слове — эмоциональное наслаждение. — Лучше верни мне деньги за хлеб, — разочаровываюсь от ситуации еще больше. — Если у тебя все это время была мелочь, какого хера ты сидишь здесь и не идешь покупать себе еду?! Этот парень не ответил на вопрос, а просто достал из стаканчика маленькую монетку, выставив ее передо мной на ладони. И я засмеялась от увиденного. Просто начала улыбаться, закрыв ладонью свой лоб и опустив голову к коленям. Но меня это совсем не насмешило. Кажется, истерическое. С каждым разом мой смех становился все громче и громче. Настоящему мужчине нужен лишь повод, чтобы сделать женщину счастливее. — И ты свалишь отсюда, когда я… куплю себе шарик? — говорю я, не переставая смеяться. Я не знаю, говорила ли я когда-нибудь в своей жизни фразу бредовее этой. — Я ведь не тот. Это всё ведь делаю не я, да? — Его лицо исказилось, будто сейчас заплачет. Он попытался дотронуться до меня, но я успела отшатнуться. Мой истерический смех прекратился моментально. — Серебро… нам с тобой нужно серебро. И тогда я уйду. Так, я вообще ничего не понимаю. Не знаю, сколько раз я уже проговорила эту фразу с момента перелета. Мне кажется, что большинство моих действий закапывают меня в могилу. Я вообще хоть раз делала что-то правильно? Почему вообще все мои действия приводят именно… к такому, блин? Я поняла этого типа. Он намекает, что я должна купить белый шарик, да? И тогда он свалит, да? И тогда мы с Оливером пойдем домой? А потом приедет мама, и я всех смогу послать нахер и уехать отсюда так далеко, насколько это возможно?! — Не бери это! — слышу возмущенный вздох Оливера, который уже подошел к нашей прекрасной компании сумасшедших. — Да что с тобой такое?! А я снова молчу. Аккуратно подбираю монетку двумя пальцами и выжидаю пару секунд, чтобы осознать для себя, что ничего страшного после этого не случилось. Мужчина откинулся к стене, повернув голову в сторону палатки с шариками, чуть улыбаясь. Мне интересно. Мне в натуре интересно, в чем его подвох! Да, я всегда хотела поговорить с наркоманами и немного понять их мир. Моя толерантная сущность хоть и не приводит ни к чему хорошего, но зато оставляет хороший опыт. Конечно, мир этого типа я не поняла, но вот интерес… хочется понять, что же такого случится, если я возьму и куплю этот чертов шарик? Замечаю, что на нас с Оливером смотрят неравнодушно улыбающиеся прохожие. Да, сценическое выступление с нотками драмы и юмора закончено, дамы и господа, можете расходиться! Бесплатной развлекаловкой тут не занимаюсь. Хоть бы помогли, что ли. Я уже вообще не живу в Мадисоне; почему мне важнее спокойная жизнь в этом городе? Ах, да, здесь каждый человек живет неспокойной и странной жизнью. Вот кого бы я не повстречала на своем пути, черт тебя возьми! Я чувствую себя опозоренной, ведь мне не очень нравится общественное внимание. Однако я действительно присмотрела для себя белоснежный шарик цвета металлик. Аккуратно обхожу восторженных детей, обсуждающих, какие цвета им нравятся больше всего. Я вот не люблю белый. Это цвет пустоты. Но желание наркомана, видимо, закон. — Один серебряный шарик, пожалуйста, — погромче говорю я, чтобы услышал и ахреневший от моих действий Оливер, и довольный, валяющийся на земле наркоман, и прохожие, умиляющиеся от такого действия со стороны обычной девушки. Демонстративно, смотря на наркомана, отдаю так же улыбающемуся продавцу монетку, который взамен перекладывает в мои руки палочку с большим металлическим шариком. Не перестаю смотреть на этого парня, ведь он до сих пор, блять, не встал и не свалил со своего места! Что еще мне нужно для него сделать? — Вот. Я купила шарик, — улыбаюсь я нервной улыбкой, уже не решаясь приседать к мужчине на корточки. Он смотрел на меня исподлобья и улыбался. — Спасибо. Красивый шарик. Теперь пересядь в другое место, пожалуйста. Прошло несколько секунд, как это парень взбудоражился и резко встал на ноги, будто напрягаясь каждой клеткой своего тела. Пошатнувшись, он принял прямое положение, и только сейчас я поняла, насколько же он высокий. Метра два, не меньше. Он приблизился ко мне, когда Оливер схватил меня за руку, начиная двигать меня в обратное направление. Неужели он тоже испугался роста этого чувака? Да он же еле ходит. Наркотики не щадят. — Поступки не всегда определяют в нас тех, кем мы хотим быть. — Мужчина, шатаясь их стороны в стороны, пытался подойти ко мне ближе и ближе. Пятимся с Оливером назад, ничего не отвечая. Машинально я сжала шарик крепче в своей руке. Мало ли, придется им его ударить. Хотя, о чем это я? Шарик, конечно же, снесет эту глыбу с ног. — Мы ведь всегда хотим быть хорошими. Так нужно или… правильно. Все такие. И мы должны быть хорошими, верно? — Ну, в чем-то я могу с тобой согласиться, — поддакиваю ему. — Но мы уже с братом, наверное, пойдем. — Тебе нужно это забрать. Вскидываю брови и чуть останавливаюсь. Мужчина неожиданно для нас достал из внутренней части куртки какую-то странную белую маску. Кажется, хэллоуинскую. На белоснежном пластиковом каркасе в области глаз были огромные, нарисованные черные круги. Маркером, кажется, были нарисованы тонкие, округлые брови, очертания носа и губ. Это минималистический дизайн вспугнул меня больше, чем обычно пугают даже самые изуродованные и окровавленные монстры. Мужчина не останавливался, протягивая маску к моим рукам. Прячу их за спину. Что происходит? — Эту маску носит очень плохой человек, — раздраженно говорил тот. — Бери! Бери! Забери у него это! — Я не буду брать! — он успел прикоснуться этой маской об мои ноги. — Давай, Холли, забирай. — Оливер вмешался. — Ты же хотела сделать этот город лучше. — Это кислота, которую заливают в глаза. Это зубастый червяк, проникающий в голову через уши. Тиски, ломающие ребра. Сигарета, душенная об руку. Спираль, снимающая скальп. Скальпель, разрезающий язык на маленькие конфетки. Лопата, зака… — Так-так, я поняла! Можно не продолжать! — Вздрагиваю, осматривая беспокойство на лице этого типа. — Отстань от нас! Это очень пугает! — Забери ее! Благо братец успел оттащить меня к себе, когда мужчина с громким вскриком упал на колени, подняв дрожащими руками маску вверх, к небу. От страха шарик выпадает у меня из рук, но я даже не хотела его подбирать. Ветер почти унес его в сторону главной дороги. Безумец. Он плакал. Будто пытался отодрать эту маску из рук сильными рывками. Окружающие нас люди прижались к стенам, подняли детей на руки, ускорялись в шаге, чтобы просто не слышать эти вопли. А он орал, как сумасшедший, повторяя лишь одну фразу: — Забери! Забери! Забери! Кажется, от страха мне захотелось обоссаться. Приобнимаю брата и разворачиваюсь в сторону остановки. — Оливер, уходим. — Да неужели? — фыркает. — Могли бы и еще с ним потрындеть, а че нет-то? — Не бурчи. — Тяжелым голосом говорю я, обернувшись на мужчину. Он все так же бился в истерике, упав на землю всем тело. Оно билось в больных, ужасных конвульсиях. Вокруг него столпились куча народу. — Я просто захотела в туалет. — По-моему, мама просила тебя за мной приглядывать, а не наоборот. — Да уж, это точно, — улыбаюсь, хотя мне было вообще не до смеха. — За мной еще нужен глаз да глаз. Сжимаю Оливера покрепче. Быстрыми шагами добираемся туда, где есть фильм, противные чипсы и мягкий, обволакивающий диван.

2 декабря. Ночь

Я старалась не думать о сегодняшнем дне вообще. Никак. Стоило лишь посмотреть захватывающий фильм о супергероях, чтобы мысли об Алекс и странном наркомане остались мыслями, а не переживаниями. У меня не получается уснуть. Мне совсем не нравится атмосфера и этой комнаты, и этой жизни. Мне даже больше не хочется выходить на улицу: ни на каток, ни в кинотеатр, ни по магазинам за выбором подарка для мамы. Свернуться калачиком в ожидании третьего декабря — самый лучший исход из того, что мне довелось пережить. Резко встаю с постели, решив умыться теплой водой. Чтобы тело уснуло, оно должно быть расслаблено. Да. Мне просто надо расслабиться. Ничего ведь ужасного не случилось. Я за свою жизнь, наверное, повидаю вещи похлеще этих. Но когда-нибудь мой интерес вперемешку с впечатлительностью утащат меня в могилу. Живьем. Из дверного проема ванны горел свет. Оно освещало путь коридора. Что Оливер там делает? Сонно подхожу к ванне и стучусь три раза. — Оливер, ты там? — Да. — Голос брата был таким громким. Будто эхо. — Заходи. — Да ладно, я тебя подожду. — Опираюсь на стену рядом с дверью. — У тебя есть свое… личное пространство. — Заходи. Мой громкий вздох озарил коридор хоть каким-то шумом. Я не стала открывать дверь, решив подождать брата. Хотелось умываться в спокойном одиночестве. И тут тишина коридора нарушается еще одним звуком. Скрипнула дверь. Она открылась сама. Озадаченно бросаю взгляд в проем: — Оли? Он не ответил. Мечу глазами от стенки к стенке, пытаясь найти хоть какой-то признак брата в этой комнате. Мне что, послышалось? Очень странные голосовые галлюцинации. Вообще, у меня есть еще время забить и вернуться в теплую кроватку и защититься махровым одеялом. Вспоминая, какие вещи происходили в этом городе, я больше не желаю видеть ничего, что может быть связано со странными обстоятельствами. Что-то толкает меня зайти в ванну. И если это опять мое любопытство, мне очень хочется лечь под нож хирурга, чтобы он нахуй вырезал эту черту характера из моей души. Вижу свое отражение в зеркале. Смотрю на него ровно столько, сколько мне потребовалось. Я еще никогда не выглядела настолько ужасно. — Холли? Руки дрогнули от резкого отклика Оливера. Я обернулась на голос. Он доносился из ванны, которая была закрыта синей шторкой. — Ты принимаешь ванну? — Опираюсь на стенки раковины. Сердце бьется о стенки моей груди с бешенной скоростью. Я не слышу плеск воды. Кажется, что-то начало трещать. Что-то противно бьется друг об друга. Тысячи странных предметов трутся и доставляют моим ушам жесткий дискомфорт. У меня ведь еще есть время забить и убежать в кроватку, да? — Что ты там делаешь? — задаю брату второй вопрос и не получаю от него ответа. — Не пугай меня. В нос ударил резкий запах крови. Вздрагиваю, от тревожного вздоха запах пробрался чуть ли не в голову. Тело вжалось к раковине сильнее, но я, обозлившись, рванула в сторону ванны и скинула занавеску в сторону. Мой крик не передать словами. Кричу во всю глотку, отпрыгивая назад. Чуть ли не выплевываю сердце от того, что сейчас вижу. Шприцы. Как же здесь много шприцов. И крови. Ванна наполнена огромным количеством старых, засохших и окровавленных игл, в центре которых сидел улыбающийся оголенный Оливер с закрытыми глазами. Его руки и ноги медленно шевелились, заставляя шприцы противно биться друг о друга. Безумно кричу, не сдерживая слезы. Повсюду бьются шприцы. Они повсюду. Везде кровавые иглы. И кровь. Грязные иголки втыкаются в тело брата. Его шея и живот истекали кровью под иглами, впившихся в кожу. Я не знаю, что делать. Я не знаю, что делать. Ничего не получается. Остается только кричать, схватившись за волосы руками. Оливер поднимает правую руку вверх, исколотую шприцами. Она полностью окровавленная и пульсирующая. Второй рукой, такой же красной, он выдергивает один из шприцов, перекручивая его в пальцах. На месте укола осталась красно-синяя точка. — Мне уже не больно, — улыбается. — Очень хорошо. Я не знаю, что делать. Я не знаю, что делать. Я не знаю, что делать. Оливер широко открывает глаза. Цвет его красных глазниц похожи на кровь, стекающую по его рукам. Ярко-голубые глаза безумно осматривали мое тело. Зрачки. Где его зрачки? По стенкам ванны текут маленькие ручейки крови. Я не знаю, что делать. У меня болит всё тело. Страх смешался с болью. — Я очень люблю себя, — говорил тот, и я могла отчетливо слышать голос сквозь мои ужасающие крики. — А он любит тех, кто себя любит. Ты ведь тоже любишь себя? Я не знаю, что делать. Я не знаю, что делать. Я не знаю, что делать. Я не знаю, что делать. Я не знаю, что делать. Просто кричу. И дышу. Оливер запускает ладонь в кучу шприцов, чуть шикая от неприятных ощущений. Через несколько секунд достает руках, в котором сжаты немалое количество шприцов. — Лови. Полюби себя. Замахивается. От крика темнеет в глазах.