Каникулы с убийцей 2: Сделка с Дьяволом

***

Тело выгнулось от накатившейся паники и не поддавалось движению. Мое тяжелое, обрывистое дыхание заполняло каждый миллиметр помещения, противно давя на ушные перепонки. Пытаюсь пошевелиться; руки и ноги ужасно ныли от онемения, но с каждым вздохом они расслабляются под чем-то мягким и теплым. По груди громко и противно стучит сердце, давя на ребра. Кажется, я могу слышать их хруст. Попытаюсь просто сосчитать до десяти. Тело совсем не слушается. Вокруг темнота. Раз… Два… Три… Всеми силами сжимаю мягкую простынку подо мной, радуясь, что тело потихоньку возвращается к моему сознанию. Жмурю глаза и чувствую, как по щекам течет холодная, тонкая линия. Я выдавила несколько слез, и от странной тишины, вперемешку с моим учащенным дыханием, слышу, с каким громким звуком они падают с кожи куда-то вниз. Ноги до сих пор неистово болят, как будто меня только что прожевали и выплюнули. Четыре… Пять… Шесть… Глаза еще не привыкли к темноте, но я вижу очертания люстры. Очень знакомой люстры. Аккуратными движениями хочу расшевелить ноги, хотя бы прижать их к себе, но безуспешно. Это отдается мне неприятными, колкими ощущениями. Сердце начинает успокаиваться, но мне кажется, что оно вот-вот остановится окончательно. У меня получилось лишь слабо двинуть бедрами. Семь… Восемь… Девять… Решаю резко задержать дыхание, чтобы прекратить его хаотичное состояние. Затем аккуратно делаю выдох и точно также вдох. Стараюсь дышать настолько мягко, насколько могу. Ко мне возвращаются силы, и я смогла потянуть стопы. Затем поджать колени. Вытянуть руки, шею. У меня получается управлять своим телом, осталось разобраться лишь со зрением. Здесь очень темно. И жутко. Десять… …Пиздец! Вскакиваю, и от резкого напряжения в мышцах из горла вырывается громкий вздох. Вместе со зрением начинает возвращаться и моя память. Точнее то, что я хотела бы и не вспоминать. Уж лучше бы лежала так дальше, не шевелясь и ни о чем не думая. Вижу слабые, темные узоры маминого одеяла, уголки которого от вновь накатившегося страха я сжала в кулаки. Чувствую, как губы поджимаются в ниточку от удержания слез. Сжимаю и разжимаю глаза, чтобы все слезы наконец вытекли наружу. Это был сон. Просто сон. Господи. Мне хочется плакать, потому что каждой клеточкой мозга я ощущала правдивость того, что видела. Сознание прочувствовало окровавленного и исколотого Оливера за правду, и у меня больше не было другой эмоции, как состояние отверженного шока. Наверное, оно не хотело рассеиваться, поэтому мне с трудом приходилось поднимать свое тело. Ну, а что я еще могла сделать? Как бы повел себя другой человек? Да никак, наверное. Я никогда не видела ничего подобного в своей жизни, и это настолько казалось реальным, что мне до сих пор мерещится запах чего-то металлического. И холодного. Краем уха слышу чьи-то шаги. Шмыгаю, притягиваю одеяло к себе поближе и оборачиваюсь на звук. Уставшие глаза пялятся в чуть приоткрытую дверь; звук становится все слышимее и отчетливее, когда он смешался с каким-то треском. С каким-то треском. Треском… Что-то трещит. Что-то очень громко и страшно трещит! Как будто сталкиваются между собой! Опять, это опять происходит! Нет-нет, второго Оливера с использованными шприцами в теле я не вывезу. Мозг развалится на две части, клянусь! Мне остается только скатиться чуть вниз, прижав одеяло поближе, и издавать звуки что-то в роде «Пожалуйста, не надо». Но, наверное, это похоже на больные, отчаянные стоны нежелания видеть кого-либо и что-либо в этом коридоре. Мамочки, я не хочу этого всего видеть! — Холли, ты в порядке? Открываю глаза. Темный Оли стоит в дверном проеме, пальцами наматывая круги проводами наушников. Их пластиковый ушной корпус бился друг об друга. Твою мать… это просто наушники… да будь вы прокляты! Сглатываю, чтобы слюни не мешали говорить. А вообще смогу ли я заговорить сейчас? — Эм… да. — Хлопаю глазами, смотря на обескураженного брата. — Все шик. — Ты уверена? — Братец нащупал выключатель, осветив комнату. Его глаза резко распахнулись. — Что с тобой? — А что со мной? — Ты вся сырая. И взъерошенная. Наконец-то мне удается осмотреть свои руки и ноги. Я действительно покрылась холодным потом. Ну да, острые ощущения не оставят твое тело сухим. Переключаю взор на брата. Осматриваю его обычное, бледное, не обколотое тело и просто устало вздыхаю. Мне правда нравится видеть Оливера таким: простым, не кровавым. Как бы это странно не звучало. Конечно, все тело мне не удается увидеть: его белая пижама полностью закрывала руки и ноги. Но хотя бы эти миленькие, чуть розоватые щечки чисты и нетронуты. — Мне приснился дурной сон, — потираю глаза, пытаясь прийти в чувства. — Оли, перестань крутить эти ебанные наушники! — Ладно, — коротко ответил тот. Его пальцы останавливаются, и наушники свисли вниз. — Сломаются, — отрезаю, чтобы он не заподозрил то, какие ужасные вещи напомнил этот звук. — Ты почему не спишь? — Я… спустился за наушниками. Мне не спится. — Оли озадаченно пожал плечами. — Я постоянно какой-то шум слышу. — Какой? — Да я давно его слышу, на самом деле. Наушники спасают. — Прикрывает глаза. — Звук такой, как будто в трубу дуют. — В трубу… дуют? — непонимающе морщу переносицу. — Это как? — Ну, я не знаю, такой тяжелый и приглушенный гул в стене. Мама говорит, что у меня какая-то фигня с окнами, и это так поддувает ветер. — Оливер, а ты точно не колешься? Делаю короткий вздох и затихаю, смотря на обескураженного брата исподлобья. Нет, я не хочу, чтобы Оливер связывал этот вопрос с гулом. Хотя, скорее всего, данная реакция будет ожидаемая. Но мне лишь надо убедиться в этом еще раз. Просто так. Не потому, что три минуты назад он с веселой улыбкой отдирал от себя тысячи загрязненных шприцов. Кажется, его это насмешило. Оливер мягко приоткрывает белоснежные зубы, дернув глазом. — Нет. Супер. Замечательно. Прекрасно. Прелестно. Очаровательно. Успокоило. Нет, блять, меня это не успокоило! Почему его утвердительное, честное «нет» заставило сердце забиться чаще? Этот ответ был максимально правильным с его стороны, но страшнее представлений в моей голове я еще никогда не прокручивала. — Ты уверен? — спрашиваю максимально осторожно. Черт, просто шикарный вопрос. Он вырвался как-то неожиданно. — Я… уверен, Холли. — Брат напряженно вскинул плечи. — Ты уже второй раз задаешь мне этот вопрос. Его тон прозвучал вопросительно, будто ожидая от меня объяснений. А я не могу объяснить. Не могу. — Да знаешь, я же беспокоюсь. Ты взрослеешь и можешь попасть в плохую компанию, например. Я хочу знать, что ты в безопасности. — Холли, такие заявления не бросают с порога. Может, это ты колешься? — С чего бы? — Одеяло, кажется, скоро порвется от того, как сильно мои пальцы вдалбливаются в него ногтями. — Ну, ты нервная. Постоянно думаешь об этом вопросе. Тебя тянет пообщаться с наркоманами. Все сходится. — Перестань. — Мама тебе что-то накрутила? — Ни в коем случае. — А в чем дело? — Оливер поджал губы. — Я что, похож на наркомана? Или ты видела на мне какие-нибудь проколы? Возможно, использованные шприцы в ванной находила? Твою мать, Оливер!!! Тихо шикаю, убрав испуганные глаза от брата в стену. — Слушай, просто… Забудь. — Не нахожу ничего проще, как плюхнутся в кровать. — Завтра просыпаемся пораньше и идем на каток. Потом — в кино. И пошатаемся по торговым центрам. — Я надеюсь, что больше желаний проявлять геройство у тебя не будет? — Чувствую с голосе Оливера нескрываемую усмешку. — А то тебя это сильно впечатлило, как я погляжу. — С каждой прожитой минутой здесь я понимаю, что этот город сделает лучше только раскаленный метеорит. — Зарываюсь в одеяло. — Мне просто хочется спокойно провести с тобой время, а потом уехать отсюда как можно дальше. — Ты сама создаешь себе неприятности и негативные эмоции. — Оли, просто иди спать, — отрывисто проговорила я, — Ешь больше овощей. Занимайся спортом. И не прикасайся к шприцам… хотя бы при мне. В комнате гаснет свет, но я до сих пор ощущаю присутствие брата в комнате. Мне больше не хотелось с ним разговаривать. Все-таки у него очень натянутые отношения с родственниками и близкими людьми, и я не знаю, почему. К нему невозможно подобрать какой-то подход, потому что мне неизвестно, что заставляет его быть таким отстраненным, холодным и не таким жизнерадостным ребенком, как раньше. Если это такой этап взросления, мне все равно этого будет недостаточно. Он определенно становится каким-то другим. Наверное, единственная причина, почему он себя так плохо ведет с мамой, это отсутствие разговоров. Таких домашних, приятных. Мне кажется, банальное «как дела» заставит его почувствовать себя любимым. И даже эта фраза способна создать в его голове мысль «а не пойти бы мне прибраться в комнате?». Он хоть и мальчик, но заслуживает нежности. Если не со стороны его сверстниц, то хотя бы со стороны семьи. Мне кажется, тут я реально попадаю в точку. «Эй, а ты точно не колешься?» Господи, какая же я дура. А еще хочу, чтобы он мне доверял. Слышу, как Оливер подходит к моей кровати. Приоткрываю глаза, смотрю на него сквозь мокрые от слез ресницы. Он садится на краешек кровати, наклоняется и мягко касается губами моего лба. И это обожгло так, что мне хотелось вновь расплакаться у него на коленях.

Утро

Открыть глаза оказалось практически непосильной задачей этим утром, но у меня получилось. Сейчас второе декабря, девять утра, а это значит, что времени на посиделки с Оливером осталось все меньше и меньше. Это надо исправлять. Да, я решила вновь поменять свое отношение к Оливеру, но теперь со сто процентной вероятностью. Конечно, я говорила себе об этом еще в день приезда, еще даже в аэропорту, но все заканчивалось не так, как ожидалось. Меня просто напрягает одна вещь: как я могу не знать, как общаться с моим братом, если он — родной брат? Мне немного тяжко, я думаю. А вообще, я слишком много думаю. Жаль то ли потраченного времени в Мадисоне, то ли Оливера. Не могу перестать строить эти догадки в голове. Но надо правда взять себя в руки. Мама приедет уже сегодня или завтра. Пережить сутки — самое простое, что я могу пережить в этой квартире. Даже настроение немного поднялось. Всего-то сутки. Но это даже и неважно. Пока прочь вопросы. Время — это действие. Заправляю кровать настолько ровно, что мама по приезду подумает, что я спала на диване. Достаю косметичку, собираясь нанести коже приятный, бежевый тон и подчеркнуть глаза водостойкой тушью. Однажды я где-то вычитала, что тоналка спасает кожу лица от холодного, зимнего ветра. Миф это или нет — мне насрать. Да, я замазываю, сука, мешки под глазами. Чтобы Оливер точно не испугался моего уставшего лица от тысячи пролитых слез. Наверное, когда мама ляжет на подушку, запах слез обожжет ее нос до страшных болей. Блин, наволочку надо будет постирать. — Оливер? Выхожу и комнаты, уже одевшись в теплые вещи, и спускаюсь на кухню. Хочу, чтобы он откликнулся мне, и я приглашу его на приготовление завтрака. Это сближает, наверное. А я хочу быть с ним по-особенному ближе. В планах приготовить тосты, и мне будет безумно приятно, если Оливер будет выбирать джем или, например, мощность прожарки. Почему-то Оливер не ответил. Возможно, я не так громко крикнула его имя. Мои стремительные шаги в сторону кухни сменились мелким отступом. Оливер сидит спиной ко мне, а рядом с ним, на кухонном столе, стоит наша семейная медицинская аптечка. Звук кипящего чайника заглушает его слова, он определенно что-то шепчет про себя. Блин, не нравится мне все это. Нихера не подбадривает на сближение. — Что случилось? — подхожу к нему, кладя руки на плечи и высматривая на содержимое стола сверху. Здесь хаотично разложены различные лекарства, бинты, таблетки. Будто Оливер выборочно вытаскивал предметы из аптечки, пытаясь найти нужный. Он подымает на меня голову, и я вижу несколько бледно-красных точек у него на щеках. — Да меня высыпало. Ты не знаешь, что здесь от аллергии? — Ох, ну что еще-то?! — раздраженно поворачиваю брата к себе настолько, насколько это возможно. Моему шоку нет предела. Тело вновь не поддавалось моим ощущением, дыхание играло со мной злую шутку. Руки Оливера были покрыты различными бледно-красными и бледно-синими точками. Брат шикает, когда я резко сжимаю его левое предплечье, поворачивая в разные стороны и считая количество высыпаний. Перевожу взгляд и руки на шею, и там тоже, казалось, не оставалось живого места. Но это не похоже на высыпания. Точки расположены друг от друга не так близко. Это точно не вызвано реакцией на что-то. Хватаю Оливера за щеки, провожу пальцами по этим точкам. Я не понимаю, как такое возможно… — Эй, ну что ты? — Оливер дергается от меня в сторону. — Все в порядке, я же не умираю! — Нет, сними футболку. — Что? — Сними футболку. Живо! — Холли, да это аллергия, наверное, — он смеется. Это смешно, да? Приподнимаю его футболку самостоятельно, не замечая обидные возгласы в свою сторону. Пытаюсь сдерживаться. Глазами прохожусь по каждой покрытой точке на груди брата. Они везде. Они просто везде! Как такое могло случиться?! Черт, нельзя пугать Оливера. Ему не нужно знать. Но у меня нет выбора. — Оли, — рывком опускаю его футболку и смотрю ему прямо в глаза, присев на корточки. — Оно не болит? — Нет, я вообще ничего не чувствую. Даже не чешется. — Его спокойное лицо вынуждает меня повеситься в коридоре. Прямо сейчас. — Чипсы, видимо, хорошо пошли. — Это не аллергия. Мне приснился сон. — Даже не знаю, как рассказать ему это. — Сон-то тут причем? — Там был ты и… шприцы… и… — Господи, да возьми же ты себя в руки! — Ты опять начала? — Оливер отвернулся от меня, а мне лишь осталось прикрыть лицо руками, чтобы попытаться сдержать слезы ужаса. В моем организме настолько много слез? — Сколько можно уже?! Братец принялся вновь копошиться в аптечке. Шумно присаживаюсь с ним рядом, чуть не упав со стула. — Ты был весь в шприцах! Я видела такие же точки на месте прокола! Вся ванна… была полностью в них… а ты был там… — дрожащим голосом я пыталась объяснить ему свои опасения, но Оливер лишь оглядел мою побледневшее от страха лицо и неодобрительно фыркнул. — Холли, успокой свою паранойю, в конце концов! — Оливер достал из аптечки какую-то мазь, читая на обратной стороне упаковки ее инструкцию. — Ну, приснилось и приснилось. Как сон может быть связан с реальностью, сама подумай? — Я не знаю! Но это просто невозможно, и… — Тихо. Я инструкцию читаю. Если не хочешь помочь мне успокоить раздражение, то просто не мешай. — Нет, я хочу, — подсаживаюсь ближе. — Дай мне посмотреть инструкцию. Оливер отдергивает мазь к себе, взглянув на меня обиженными глазами: — Я сам сделаю. — Хорошо, я… просто посмотрю другие лекарства. Дрожащие руки не могут взять содержимое коробки с первого раза; все аптечные ампулы и коробочки валятся из пальцев на стол. Некоторые из них мне удается удержать, но они все никак не связаны с аллергией. Моя паранойя переходит все границы. Причем границы реальности и сновидений — тоже. Я ничего не понимаю. Если я сопоставлю связь между сегодняшним снов и текущим состоянием брата, я умру. Умру от понимания того, что огромное количество грязных, чахлых иголок заполнили тело Оливера самыми страшными инфекциями. А если мне не сопоставлять эту связь, я рассмеюсь, но это будет последний адекватный смех в моей жизни, потому что хуже совпадений просто быть не может. У меня возникло ощущение, что Оливер с его друзьями просто прикалываются надо мной, и это все тупой, трешовый розыгрыш в честь моего не такого частого визита в город. Но это даже не самое ужасное. Ужасно другое. Очередная попытка приласкать Оливера вновь объявляется проваленной, обхарканной и обосранной. — Нашла что-то? — брат прерывает мои мысли. — Нет, — Как можно собраннее говорю я. — У нас нет ничего от аллергии. — Ну ладно, само пройдет. Я их совсем не чувствую. — Оли встает со своего места. — Давай готовить завтрак. А потом я пойду полировать лезвия коньков. Я не могу смотреть на него. Каждый раз в голове виднеется тот ужас, что происходил в моем сне. Сон ли это был вообще? — Нет, так нельзя. Давай я схожу в аптеку за лекарством? Оливер коротко хмыгнул, налив себе в кружку кипятка. Кажется, там уже была какая-то заварка. — Ты только зря потратишь деньги. Он попытался меня обойти, держа кружку в руках, когда в голову ударил сильный скрежет. Казалось, что кто-то работал сваркой прямо у меня в голове, и ее искры обжигали словно тополиный пух: быстро, безжалостно и вне возможности это прекратить. От страха и боли я зажмурила глаза и закрыла уши ладонями, как ощутила острую боль в ступнях. Все чувства смешались. Хотелось швырять предметы от боли и ужаса в висках, хотелось отрезать уши, раздробить их молотком. В полу открытых глазах, не переставая слышать громкий сварочный звук, я увидела брата, сидящего на корточках и зажимающего уши. Кажется, от дикой боли внутри головы я начала кричать. Вместе с братом. Ноющее чувство в ногах не утекало, словно их отрывают из сухожилий. Поджимаю ступни, мысленно пытаясь прекратить то, что окисляет мои ушные перепонки. Этот звук настал также внезапно, как и исчез. Мы с Оливером слушали тишину несколько секунд, как я очень тяжело заныла. — Мои ноги!.. — Черт, чай! Ступни и пальцы на ногах горели, словно спички. Я совсем не понимала, что это такое. — Холли, сможешь дойти до ванны? — Да я вообще… больше не зайду в эту ванну, блять! Болело всё. И тело, и душа. Мне остается только кричать и извиваться, не давая брату взять меня за подмышки. — Холли, я пролил на тебя кипяток! Ты сожжешь себе все ноги, если не встанешь! — Слышу голос Оливера сквозь тысячи других мыслей. — Нужно снять носки, тебе еще хуже от них. — Господи, это ахренеть как больно! Меня больше никто не тревожит. Тело само свалилось на пол, и тут я снова почувствовала боль в области рук и плеча. Я упала на лужу горячего чая? Прелестно. Ничего неудивительно. Оливер куда-то ушел, а я осталась одна. Меня окружает только тишина и пучина мыслей. Как же я ненавижу этот город! Я ненавижу здесь всех! От него одни чертовы проблемы! А я ведь просто хотела увидеться с семьей, погулять с братом, покататься с ним на коньках, посмеяться в кино, потусить с Алекс, взять билеты на самолет, предварительно поев в том самом кафетерии еще раз, закрыть глаза, открыть глаза, и я — в Бостоне. В том месте, где мне не хочется решать проблемы, возиться с подростковым максимализмом брата, обижаться на подруг, гонять наркоманов, видеть страшные сны, жуткие высыпания, а особенно — лежать в луже кипятка и не знать, что делать. Я просто не знаю, что делать. Именно по этой причине я съебалась отсюда. Я не знала, что мне. Здесь. Делать. Жмурю глаза от ноющих ощущений в ногах, пытаюсь прийти в светлые чувства, но, к сожалению, они не влезли в мою сумку в Бостоне. Здесь один бардак. Бардак. Просто бедлам. Меня кто-то поворачивает на спину. Плачу навзрыд. Слезы градом стекают на пол, кажется, образовывая вторую лужу. Да, так здорово принимать ванну в лужи слез и лужи кипятка. Безудержные ощущения. — Холли, приподними ноги. Делаю то, что мне говорят, а затем ощущаю в больном месте приятное обволакивание. Сквозь слезную пелену мне удается увидеть Оливера, аккуратно опускающего мои ноги в тазик с водой, иногда опуская туда руки и поливая их нежными плесками. Он не выглядел растеряно, словно роняет кружки чая на кого-то каждыми днями. — Что это было? — тихо спрашиваю я, не зная, какой ответ стараюсь получить. — Ты про что — про этот звук или то, что от него я уронил на тебя чай? — Я про всё на свете. — Мы уже слышали этот звук с мамой однажды. — Братец не переставал поливать мои ноги. Они до сих пор ноют и просят о пощаде. — Извини меня, пожалуйста! Он был такой неожиданный! Чашка просто вылетела из рук. — Да ладно, нормально. — Привстаю на локти, осматривая покрасневшие руки. — Еще здесь. — Во, блин. Не поднимай ноги. — Оливер резко вскочил в сторону раковины, намочил первое попавшееся полотенце и прижал его к больному месту. — Держи сама. Это поможет. — Так что это было вообще?! — Делаю то, что говорит мне Оливер. А он знает толк в первой помощи при ожогах, я смотрю. Откуда? — Я без понятия. Его никто не слышит, кроме меня и мамы. Теперь — и тебя тоже. Как будто… кто-то сидит в башке, черт возьми. — Как давно это происходит? — Впервые я услышал это в школе, … и тот момент тоже был не самым приятным в моей жизни. Одноклассники ничего не слышали, хотя находились рядом со мной… Ай, короче, я не знаю! Оливер решил замолчать. Его серьезное, умное лицо будто подсказывало мне, что он думает. — Мне уже лучше. Спасибо, — улыбаюсь от того, что боль уже не такая выраженная. — Есть у меня одно подозрение. — Какое подозрение? — Вижу, как Оливер садится на пол, поджимая ноги к груди и обхватывая их сырыми руками. Он не смотрел в мои глаза ровно до того момента, пока не начал говорить. — Да я постоянно такое слышу! На протяжении полугода я забивал на это, думая, что это что-то на улице гудит или, знаешь, просто галлюцинации от стресса. А когда я рассказал об этом нашей маме, несколько месяцев назад, она… забеспокоилась, что ли. Мамино лицо было абсолютно невозмутимо, но глаза выдавали какое-то помутнение, будто она знала, что происходит. А потом за неделю до твоего приезда я узнаю, что ей срочно надо куда-то уехать. У нее была очень странная фраза: «Мне надо разобраться с этим». С чем — я так и не понял. А теперь, кажется, понимаю… но это странно. — Ты думаешь, мама знает, откуда у тебя такие звуки в голове? — Видимо, они у нашей семьи. Только мы их слышим. У меня просто создалось впечатление, что мама что-то может знать об этом. — Ну, это действительно ужасные звуки, я тебе скажу! — Моя голова машинально тряхнулась, будто ее пощекотали. — Как ты мог такое терпеть? Почему не рассказал мне? — Ну, этой ночью, вот, рассказал. — Братец неловко улыбнулся, а затем взглянул на мои ноги в тазике. — Тебе нужно в больницу. — Да какая нахрен больница? Я не собираюсь оставаться тут надолго. — Привстаю еще больше, но стараюсь не вынимать ноги из воды. Кажется, она нагрелась, и я снова ощущаю острые ощущения. — Сейчас я полежу так минут двадцать, забинтуюсь и схожу до аптеки. У нас, наверное, и от ожогов ничего нет. — Давай я схожу, ты что? — Не надо. Сиди дома. И не ешь ты больше чипсы, господи меня прости. Оливер все время был рядом, подливая прохладную воду в таз и замачивая другие полотенца. Мы молчали, видимо, каждый из нас думал о своем. Мне не остается ничего, как думать, что это реально происходит не просто так. Знает ли мама или нет — это возмутительное холоднокровие по отношению к собственному ребенку выбивает из колеи так, что мне реально показалось, что именно она — причина отстранения Оливера от всех. Да, моя учеба и отношение к другим людям тоже бы подпортилась, если бы я постоянно слышала такие жестокие звуки в голове. Причем осознание, что такое ощущаешь только ты, сделало бы меня ребенком с таким чувством, как будто ты — не такой. Плохой. Да, именно так. А если бы я узнала, что не я одна варюсь в этой каше, наверное, моя улыбка спокойствия озарила все этом доме, как минимум. Оливер же совсем не удивился. Никак. Видимо, он реально подозревает маму в чем-то и старается не выходить из-под контроля так, как выхожу я. Один псих — это плохо, а два психа — еще хуже. Через полчаса мне удалось вынуть ноги из воды, и они болели уже не так сильно. Больше всего ярких красно-желтых ожогов находилось на передней части. Эти пятна выглядели очень даже эстетично, на самом деле. Такие яркие переливания оттенков. Но самое больно было снятие носков: они прилипли к ожогам, приходилось отрывать их через силу, но мягкую и осторожную. Казалось, что Оливер тоже заплачет вместе со мной, ведь ныла от этого я очень сильно. Стоять на ногах очень трудно, однако дойти до аптеки было безумно важно. Мне плевать на ноги, они пройдут. Повезло, что ожог оказался не таким сильным, и не пришлось вызывать скорую. Но нужно ли вызывать скорую Оливеру — маленькому мальчику, покрытому тысячами точек то ли от аллергии, то ли от шприцов?.. Сейчас ливер помогал мне готовить завтрак. Я сидела за столом, нарезая овощи, пока тот возился с тостером. И тогда я решила спросить: — У тебя из-за этих звуков учеба подпортилась? — Наверное, — он ответил коротко, но его тон прозвучал как-то неубедительно. — Ну, у нас реально сложная программа. — Если это будет продолжаться, я не смогу спокойно жить в Бостоне, зная, какие страшные вещи тебя преследуют. — Оставайся тут, мы ведь не против. Ну да, щас! Делать мне больше нечего. — Когда мама приедет, я обязательно поговорю с ней об этом безобразии. — Интенсивно стучу ножом по разделочной доске; с каждым разом, от обиды, темп становится сильнее. — Почему все это выглядит беспонтово, а? — Согласен. Не каникулы, а лажа какая-то. — Тостер пикнул, вынимая свежий, жареный хлеб. Оливер ловко достал завтрак, накладывая его по тарелкам. — Вообще-то, это моя фраза. — Цокаю. Но улыбаюсь. — Ну, я так говорила однажды. Мы молчали, занимаясь своим делом по отдельности. С каждым касанием ножа по овощам я понимала, что нам опять не удастся насладиться каникулами Оливера по полной. Ведь каток и ошпаренные ноги — не лучшее сопоставление. Зачем брату нести за собой такую тушу? Конечно, я могла бы забить на боль, но какой в этом смысл? Уже даже и гулять не хочется. Здесь действительно происходит что-то страшное. И сейчас только два выхода — остаться здесь и провести собственное расследование или скинуть все на мать, вернувшись к обычной жизни. И тут заговорил Оливер, прервав мои раздумья. — Ты сейчас приписала к себе то, что тебе не принадлежит? Я нахмурила брови, не понимая вопрос брата. — Что? — останавливаюсь от резки овощей. — Прежде чем к чему-то относиться, надо это заслужить, Холли, — спокойно говорил брат, продолжая нарезать хлеб. Он стоит ко мне спиной, но я ощущаю, с каким холодным взглядом он проговорил эту фразу. — Разве я не прав? — Я… не совсем понимаю, о чем ты. — Нелепо улыбаюсь. — Просто продолжай готовить нам завтрак. Нужно срочно в аптеку. — Нам? — Да… — Зачем «нам»? — Оливер поворачивает голову через плечо, как-то странно приподнимая нож. Смотрит в мои озадаченные глаза. Присматриваюсь. — У меня уже есть завтрак… — Оливер, мне это надоело! — Отодвигаю тарелку с овощами и чуть привстаю с места. Пытаюсь рассмотреть поближе. — Что у тебя со зрачками? Я снова вижу эти бледно-голубые роговицы без зрачков, и меня это уже реально раздражает. Лицо Оливера изображало гамму эмоций, от жалости до агрессии. Слежу за тем, как брат выставляет перед собой руку, осматривает пальцы, иногда шевелит ими, как будто проверяя на жизнеспособность. Он был похож на какого-то озабоченного по самому себе маньяка… с аллергией по всему телу. Он видел в своих руках нечто особенное, воодушевляющее. Эмоции менялись с каждой секундой. Из горла вырывается испуганный ох, когда Оливер резко, но осторожно прокатывает палец ножом. Из точки появилась горка крови. Я ничего не понимаю. Он поднимает на меня покрасневшие глаза и тихо, как-то сладко шепчет с нескрываемой улыбкой: — Приятного аппетита. С этой секунды его губы впились в место укола. Оливер запрокинул голову назад, выпивая кровь из собственного пальца. Жадные причмокивания заставили меня вжаться в стул, я бессильно растворилась на сидении, смотря, с каким наслаждением и страстью он высасывает палец, как будто скоро откусит его и проглотит. На губах тяжелая, пугающая усмешка. Он будто боялся, что его палец отберут, как алкоголик с последней бутылкой виски. Второй рукой, в которой держался нож, Оливер прижимал другое предплечье, направляя его все выше, чтобы кровь по инерции текла вниз, прямо в его рот. В воздухе тишина. И запах крови, который зарядил меня энергией. Резко встаю со стула, превозмогая боль в ногах, и чуть ли не доползаю до вышедшего из полного контроля брата. Опираюсь на его руку, крича: — Что ты делаешь?! — А? Брат хлопнул ресницами, выпуская нож из рук. С колким треском он падает на пол кухни, напугав нас обоих. Не сдерживаюсь, хватая его за плечи. И появление его зрачков совсем меня не успокоило. — Оливер, у меня сейчас крыша поедет! — Мой оскал заставил брата отойти от меня на шаг. — Что это было сейчас? Что происходит?! Это что, розыгрыш какой-то?! Оливер покосился на свой палец, пошевелив губами. — Ой, я поранился случайно. Фу… — Наклоняется к раковине, сплевывая чуть красноватые слюни и вытирая рот двумя пальцами. — Что за хрень? — Я уже не выдерживаю. Ты ничего не хочешь мне рассказать?! — О чем рассказать? — Его взгляд был слишком невинен, чтобы лгать. — Когда мама приедет, я такого вам устрою, что мало не… И тут меня как в воду окунули. В такую ледяную, бодрящую. Мысли, словно складная мозаика, собирались воедино. Гляжу на обескураженного брата несколько секунд, а затем, отбросив его в сторону, тащусь на второй этаж. Мама. Она же говорила… Ноги не слушались и ныли от ожогов, но было наплевать. Пускай каждый ожоговый пузырь лопнет, но я доберусь до комнаты! Пускай сейчас мои руки начнут скручивать, но я позволю их отрубить! Возьму этот злосчастный телефон руками или зубами. Лишь бы получилось. Стены комнаты чуть не рухнули от того, как я безжалостно вдавилась в дверь, заставив ее открыться как можно быстрее. Телефон был на самом видном месте — на кровати, рядом с оставшейся косметикой. Ною и сжимаю губы чуть ли не до крови, падая на колени и аккуратно прижимая больное место в ступнях. Второй рукой достаю телефон. — Мама, блять… — Именно с таким рыком ищу в списке контактов в ее номере. — Не дай бог ты не ответишь. — Холли! — слышу глухой голос Оливера на первом этаже. — Оли, не ходи ко мне! — чуть ли ни взвизгнула я, сжимая телефон до состояния хруста ладони. Я поняла. Она знает. Она что-то знает! Один гудок. Второй. И я слышу ее голос в трубке, почему-то шепотом: — Холли, что-то случилось? — И тебе привет, мама! — раздраженно сжимаю ноги, не переставая потирать больное место. — Помнишь, когда ты уезжала, … ты попросила позвонить, если мы с Оливером почувствуем себя странно? Вот, я звоню! Приезжай и объясняй мне, что здесь происходит! Она охнула. Неодобрительно охнула. Мое дыхание было настолько тяжелым, что она могла слышать его в трубке.  — Что именно случилось? — Что случилось?! — подпрыгиваю, сидя на полу. — А я тебе скажу, что именно случилось! На моих глазах мой брат и, между прочим, твой сын умирает! Это как вообще?! — Так, успокойся, — Господи, как же меня бесит ее шепот. — А я не хочу успокаиваться! Быстро приезжай домой и рассказывай мне все в мельчайших подробностях! — Жестикулирую руками от накатывающейся злости от всего этого. — Мама, что происходит?! — Я не приеду. Дыхание будто удавили. Не могу заставить себя задышать от такого интересного заявления. Тело неожиданно для меня словно расплавилось. — Что значит «не приеду»? — спросила я уже поспокойнее. Сейчас мне хочется только одного — чтобы Оли случайно этого не услышал. — Все пошло не так, как должно было пойти. — Мам, что с Оливером? Ты ведь знаешь. Ты изначально знала о тех звуках, о его странном состоянии, об отсутствии зрачков, да? — Прижимаю ноги в груди, пытаясь сдержать слезы. — Где ты? — Холли, найди Иру. — Что? — Ира и серебро. — Если ты сейчас же не приедешь, то я… — Ира. Она поможет. Серебро. Холли, Ира. И серебро. — Мама шепчет это словно зомбированная. И зомбирует этим меня. — Ни с кем не связывайся, кроме Иры. — Мама, что происходит? — Слезы катятся ручьем по губам. — Просто скажи. Хотя бы одним словом. — Оставайся в Мадисоне. Не бросай брата. Найди Иру Тамболд. Она… Динамик оглушил резкий ультразвук. Опять этот ультразвук пробил мозг до самого его основания. Откидываю телефон куда-то в сторону, пытаюсь прийти в сознание. Понять то, что я сейчас услышала. Нет. Никаких больше мыслей. Мысли делают меня непродуктивной. Мысли заставляют меня думать нелогично. Надо просто сделать то, что сейчас важнее. А важнее — наша с Оливером жизнь. Мозг, перестань думать. Не думай. Не думай. Мысли разорвут тебя на части. Побереги себя на мою старость, пожалуйста. Не думай. Никаких мыслей. Я подумаю об этом ровно тогда, когда схожу за медикаментами. Медленными шагами спускаюсь на кухню, стараясь сделать лицо максимально спокойным. Таким, как оно должно быть в принципе. Оливер сидел за столом в тихой кухне, поедая тосты в одиночестве. Обратив на меня внимание, он слабо, но как-то грустно улыбнулся. — Ты звонила маме, да? — Да. — Опираюсь на кухонную стойку и вздыхаю. — Мама задержится на работе, я пока буду тут. — О, серьезно? — Кажется, его это повеселило. — Ну, тогда когда у тебя заживут ноги, мы пустимся в отрыв! — Конечно, я же для этого и приехала. — Решаю налить себе стакан воды. Самое главное, не выдавать трясущиеся руки. Ну нет, мозг, тебе просто не надо об этом думать. — Сейчас я посмотрю в интернете названия лекарств. Завтрак вкусный? — Да, это ж я готовил, — проговорил тот, опираясь на свободную от вилки руку. — Мама вечно работает, даже не обижаюсь. А вообще, это было даже ожидаемо. — Ну, я такого точно не ожидала… — Да зачем тебе этот Бостон, Холли? — ласково говорил братец. Отпиваю глоток, смотря на снежинки в окне. — Ты еще успеешь там побывать. Город не исчезнет, а вот семья может быть смертной. — Оливер, заткни свой рот едой. Он посмеялся, расценив это как шутку.

Вечер

По самой случайной случайности из всех в моей жизни случайностей, аптека, в которой есть двое нужных лекарств, находится почти в другом конце города. Я напялила на себя несколько носочков, чтобы, во-первых, не замерзнуть, а во-вторых, чтобы немного унять боль при ходьбе. Передвигалась я медленно, но это не делает меня дальше цели. Я ни о чем не думаю. Просто иду, перед этим проехав несколько километров на автобусе. Я мысленно взяла ножницы и нахуй перерезала свой мозг на мелкие кусочки, чтоб лишний раз не намекал о себе. Был бы у меня мысленный блендер, наверное, я бы закинула туда все кусочки. А потом бы выпила. А потом бы вызвала рвоту. Еще раз перемешала блевотную массу в блендере, вырыла мысленную яму и мысленно бы зарыла. Потом бы потопталась. Так по-детски, ножками. Сначала левой, потом правой. Быстро-быстро. Нет, я не хочу обдумывать ничего. Если я хоть пискну об этом, разрешу себя ударить левому прохожему. И если это не самое логичное решение в этом ситуации, то самое… шоковое. Я просто чуть-чуть шокирована, да? Эй, мозг. Хватит думать. Ты почти у цели, Холли. Просто купи лекарства, приди домой, помажь брата, потом — себя, а затем подумай. Подумай о том, что несколько лет назад после фамилии «Тамболд» в твоей жизни начался сущий кошмар. О, кстати, если не Джефф Вудс, то кто теперь ввалится в наш дом? Может, Граф Дракула? Пеннивайз? Фредди Крюгер? — Мне нужно вот это. — Мерзко кидаю листочек с названиями лекарств покосившемуся на меня фармацевту. Я приму, блять, любого! В мой дом двери сами открываются настоящему безумию! — И вам добрый вечер, мисс. Нет, ну эт просто поразительно. Как можно вот так вляпаться? Да, конечно. Давайте меня сейчас исключат из института за долгий академ. Да, давайте меня вытурят с подработки за долгое отсутствие. А почему нет? Холли, привыкла ли ты каждый раз вырывать листок своей жизни ради нового? Ой, мозг, ну ты опять много додумываешь. Ты че, настолько уверен, что я не способна создать мысленный блендер? — Что-нибудь еще? Не терять рассудок — очень интересное занятие. Такое… своеобразное. И не все способны его прочувствовать каждой клеточкой своего тела. А может, я его вовсе и не теряю. Наверное, думать о том, сходишь ли ты с ума — еще круче. Понимать себя надо каждому. — Да, — наклоняюсь к витрине, чуть ближе к фармацевту. Голова машинально склонилась на бок. — Ударьте меня. Я слишком много думаю. — Эм… — Шутка. Спасибо. — Собираю все лекарства в сумку и поправляю шапку. А возможно, таким способом я попыталась поправить мозг. — Хорошего вечера. — Берегите себя. Ох, а я поберегу! Меня зовут Холли Меттчер, и я — девушка-спасительница с большим опытом за спиной. Чувствую себя супергероем, ага. Как во вчерашнем фильме. У меня много рук и ног, моих объятий на всех хватит. Я сберегу всех — мальчиков, девочек, родителей, братьев, сестер, убийц, сумасшедших, наркоманов, ебнутых. Да всех. Если не хватит — я отращу еще руки. Вы можете спрятаться за мою спину, грудь, залезть в глазные яблоки и задний проход. Зачем мелочиться? Самое-то главное у нас что? Да, правильно. Оставить место для себя. Только эта идея появилась тогда, когда в каждой частичке моего тела уже поселились сраные беспомощные! А я вообще буду участвовать в своей собственной жизни или нет, а? Тупые сугробы, ненавижу их. Выйдя из аптеки, я свернула в сторону остановки, когда на моем пути попался одинокий, белоснежный сугроб. Пинаю его. Белые хлопья расползаются по моему ботинку, рисуя на нем снежные узоры. Ненавижу снежные узоры. Я тут все ненавижу. И всех. Боже, как же у меня болят ноги. Опускаюсь на корточки, решая немного… успокоиться. Да, надо просто успокоиться. И постараться не обращать внимания на прохожих людей вокруг. В принципе… блин, да никакого «в принципе» у меня не получается обдумать. Нет никаких идей, что я буду делать дальше. Пускать все на самотек — нет. Пытаться дозвониться до мамы — вряд ли. Рассказать все Оливеру — он опять побежит быстрее паровоза. Вызвать полицию — не поможет. Попытаться разобраться самой — я слишком напряженная, чтобы думать объективно. Искать компаньона — и кого я найду? Мия не отвечает, Алекс послала, а Клер… нет, только не Клер. Найти Иру — да мне и другой призрачной Тамболд хватило. За шиворот. Возвращаться в прошлое я не намерена. Ну, мои полномочия на этом, как бы, закончились. Хотя, есть еще «умереть». Славный вариант, но кто будет приглядывать за Оливером, пока тот постоянно устраивает мне кровавые концерты? Смотрю на свои черные ботинки, рассматривая остатки снега. И тут замечаю, что ко мне подошли другие ботинки. Точнее, какой-то человек. Медленно поднимаю голову вверх, затаив дыхание. На меня смотрел очень высокий мужчина во всем черном. Скрестив руки на груди, он осматривал мое тело снизу вверх, постукивая пальцем по предплечью. Единственное белое на его теле было лицо. Но это было не совсем лицо. Какая-то маска. — Эй, я уже видела такую маску, — округляю глаза. — Это… ты что ли? Наркоман? Мужчина приседает ко мне на корточки. Забавно. А когда-то я над ним так сидела. — Разве мы раньше встречались? — Сквозь маску я не видела шевеления его губ. Казалось, этот мужчина говорил в моей голове. — Еще б ты помнил. — Отряхиваю ботинки от снега. Почему-то снежинки начали меня раздражать. — Катись отсюда. Не до тебя сейчас. — А что случилось? — Мадисон случился. — Твои щеки красные. Ты замерзла или… плачешь? — Катись отсюда, я сказала. — Приподнимаю на него взгляд, полный отчаяния. Делаю его настолько серьезным, чтобы этот чувак понял мои намерения. — Мне тебя тогда вот «так» хватило. Рукой горизонтальную провожу линию над своей головой. — А я тебя не помню. — Мужчина принял свой вес с одной ноги на другую, облокотившись. — Ну, ты и разговаривать начал, как обычный человек. Сколько времени прошло с момента последней дозы? Мне просто интересно. — А я не употребляю. Вообще не понимаю, о чем ты говоришь. — Ладно. Ты знаешь, мне чхать. — Отворачиваю голову, смотря на огни светофоров. На улице стало слишком темно. Будто все фонари выключились. — Отстань от меня. — Ты переоцениваешь свою жизнь. — Дергаю брови от этой фразы. — Сказки бывают только в детских книжках. — А я может… хочу такую жизнь, как в сказке. Где все всегда хорошо. — Такого никогда не будет. — Будет, если окружение вокруг тебя не станет перечеркивать страницы с большим, розовым замком принцессы. — А хочешь, я расскажу тебе сказку? — Голос мужчины был таким сладким, успокаивающим. Я ухмыльнулась. — Тебе станет от этого легче? — Не знаю. Может быть. — Читали ли тебе родители сказки? — Читали, — улыбаюсь шире, украдкой посмотрев на мужчину. — Много читали. — А какие твои любимые сказки? Я задумалась. Почему-то серьезно задумалась. На самом деле, папа и мама постоянно читали мне разные сказки. У каждого был свой вкус. Но я больше засыпала под те, что читал отец. — Мне нравились истории про дружбу. Особенно где был такой, знаешь, злой персонаж, который после различных ситуаций становился все добрее и добрее… пока не понял, что доброта намного лучше, чем зло и ненависть. — У меня есть одна сказка. Специально для тебя. — Мужчина чуть наклонился в мою сторону, но меня это почему-то совсем не напугало. — Хочешь, расскажу тебе сказку… про папу? Он выделил последнее слово так мягко, словно боялся обидеть или спугнуть. Сердце почему-то прищемило от этого. Тяжко вспоминать то, что уже не вернуть, особенно когда тебя заставляют это сделать. А этот чувак… клянусь, он как будто мысли мои прочитал. — Хочу. — Ну, а что мне остается? — Я знал, что ты захочешь. — Сквозь маску слышу его ухмылку. — Пойдем. — Куда? — Он хватает меня за руку, и я, не сопротивляясь, встаю на ноги. — Слушать сказку. — Не отпуская мою ладонь, он схватил вторую, пятясь назад и не переставая держать меня в поле зрении. — В то место, где сказка может стать реальностью. — Ох, ты же сказал, что это невозможно. — Смеюсь, не зная, что меня ждет дальше. Мне нравится этот тип. — Жизнь невозможно превратить в сказку. Но сказка может быть внутри тебя. Я заулыбалась, как чокнутая. Наверное, именно эта была самая искренняя улыбка за все время пребывания в городе. Даже встреча семьей уже не кажется такой приятной и воодушевленной. Моя семья — это солянка из недоговоренностей и вранья. Это не сказка. Сказка будет тут, да? Мне снова станет лучше? Идя спиной, мужчина не переставал держать мои руки, согревая от прохладного, вечернего ветра. С ним было… нормально. Просто нормально. Он не делает странных вещей, не кричит, не врет и не обманывает. Наоборот, пытается меня приободрить. Кто он такой? — Эй, а как тебя зовут? — спрашиваю я, перешагивая через сугробы. Он вел меня куда-то за дома, в сторону… гидроэлектростанции, что ли. Кажется, она была там. Я видела вокруг себя все меньше и меньше людей, и кажется, это было совсем неважно. — Меня зовут Тим. — О, приятно познакомиться! — весело говорю я, сжимая его руки, наверное, в знак приветствия. — Я Холли. А еще у тебя маска прикольная. Где купил? — Она всегда была со мной. — А, да, ты реально напоминаешь мне какого сказочного персонажа! — Кажется, мы начали идти быстрее. — Таинственный Тим с таинственным голосом. И таинственным телом. И сказкой. Кстати, а она мне понравится? — Не сомневайся. — Точно-точно? — подрыгиваю, я просто не могу этого дождаться! Вижу колоны гидроэлектростанции. Здесь еще холоднее и темнее, чем на главной улице. Тим приостанавливается, чуть сильнее сжав мои руки. Я не чувствую ни боли, ни страдания. Они исчезли. Вот, сучий Мадисон, каким надо быть по отношению ко мне: добрым, чутким, заботливым. Тем человеком, который просто захочет рассказать мне сказку, убаюкать, напоить молочком и накрыть теплым пледом! Оглядываюсь, словно маленький ребенок, выискивая начало новой истории. Именно здесь начнется моя сказка? Хотелось бы. И почему здесь так тихо? Станция ведь должна работать, но я не слышу шума воды. Как такое может быть? Взгляд замечает что-то знакомое в небольшом сугробе. Мы подходим к нему, словно так надо. И тогда глаза начинают привыкать к темному времени суток. Тот самый шарик? Серьезно? — Эй, я же его выронила тогда! — отпускаю руки Тима, подбегая к шарику металлического оттенка. Его палочка была вставлена в сугроб. Я хватаю ее, не задумываясь. — Я слышал, ты любишь шарики. — Обожаю. Почему-то мне захотелось приобнять шарик. Прижать его к груди и почувствовать, как я сдавливаю его воздух. С ним связано столько воспоминаний: зимняя улица, обескураженный Оливер, стремный наркоман, палатка с шариками, веселящие дети, пугливые мамочки, корочка хлеба, старая монетка. Как много связи, и так мало времени, которое давалось мне на этот день. Краем глаза смотрю на Тима, а он — на меня. Наверное, от моей улыбки скоро порвутся щеки. — Ты такая милая девочка. — Подходит ко мне. Смущаюсь, скрывая щеки за прядью выпавших волос. — И у тебя такая хорошая память. — Еще бы! Я все помню! — Посматриваю на шарик, касаясь его стенок руками. — И вообще, шарики меня всегда веселили. — Тебе, наверное, хочется еще шариков? — Ох, сказки, шарики… А ты случаем не Санта-Клаус? — Это его чуть насмешило. — Как-то ты рано впряг оленей. — Я могу показать тебе целую кучу шариков. — Тим тыльной стороной ладони проводит по моей холодной щеке, согревая и оттапливая. — И пока ты их рассматриваешь и улыбаешься приятной улыбкой, я буду нежно шептать тебе добрую сказку со счастливым концом. Блять, мне кажется, я влюбилась. Мне так хорошо и тепло. Никакого шума. Никаких эмоций, кроме радости и счастья. Ноги будто излечились. Как же приятно не ощущать себя плохо. Как же я обожаю этот город! — Тим, я хочу сказку. — Прикасаюсь к его руке. Боже, какая же она теплая. Как свежеиспеченная булочка. — Расскажи мне сказку. Пожалуйста. Он опустил голову вниз, а затем снова поднял на меня. Настраивается. Наверное, он хочет рассказать мне сказку настолько ярко, чтобы я заполнила ее на всю жизнь. А затем начал бархатным, тихим голосом: — В одном темном-темном лесу, с большими, голыми деревьями; с плоским, тягучим туманом; куда не проникает ни дождь, ни солнце; где нет ни людей, ни животных; где не растет ни трава, ни ягоды; где нет ни дорог, ни тропинок; где нет ни звуков, ни запахов… живет темный-темный человек. Улыбаюсь, оголив, наверное, все свои зубы. Он снова ведет меня куда-то. Мой белый шарик болтается сбоку, я сжала его в руке как можно сильнее, чтобы не отпустить во второй раз. Мне так нравится белый цвет. Это цвет спокойствия. вижу колоны, перекатывающие воду, но совсем ее не слышу. Лишь голос Тима, который, не отпуская мои руки, ведет в центр станции. — Этот темный-темный человек был очень-очень высокий; очень-очень тощий; очень-очень добрый; очень-очень гибкий. Его руки вытягивались, словно жвачка. Его ноги удлинялись настолько высоко, что он мог слиться с деревом. Он умел принимать разные формы. И умел любить. Но самое главное — у него не было лица. — Тим, там еще шарики! Я вижу, как порывы ветра прикатывают к нам еще несколько шариков без палочек. Они такие разные. И такие красивые. Я вижу синий, зеленый, желтый, черно-красный… И еще другие шарики! Они со всех сторон. Какие-то вальсируют в воздухе, какие-то катятся по мягкой снежной пелене, а какие-то порывы ветра взмывает в мою сторону. Глаза скоро выкатятся наружу. Черт, даже не знаю, в какую сторону мне смотреть! Они просто везде! Я такого никогда не видела!.. — Его лицо было пусто, бело и безэмоционально. Не имея возможности говорить, видеть и дышать, черный-черный человек чувствовал себя самым-самым ненужным; самым-самым одиноким; самым-самым отчаянным. Его боялись все — и люди, и животные, и птицы. Каждый хотел его уничтожить самым-самым изощренным способом. А вечное скитание по темному-темному лесу — самое-самое страшное в его существовании. И тогда… он стал папой. Самым-самым лучшим папой. С каждым разом количество шаров только росло. Они бьются об меня и Тима, и это так забавляло! Смеюсь в голос, принимая на себя нежные и приятные удары. Аккуратно перескакиваю через те, которые попадались у меня на пути. Как же их тут много! Я в раю? — Его дети были самыми-самыми прекрасными; самыми-самыми сильными; самыми-самыми умными; самыми-самыми ласковыми; самыми-самыми храбрыми; самыми-самыми любимыми. Только они наполняли его жизнь смыслом, и вечное скитание по темному-темному лесу обрело самое-самое светлое предназначение. А самые-самые лучшие дети в этом лесу обрели покой. Тот, который они никогда не ощущали. Черный-черный человек и его самые-самые лучшие дети были неразделимо связаны такой черной-черной, но такой светлой-светлой судьбой. Мы доходим до обрыва, куда колоны огромными фонтанами скатывают перемолотую воду. И почти все шарики, которые пролетают или перекатываются мимо нас, падают вниз, прямо в эту дыру. Интересно, а эти шары вообще выживут? Я так хочу поиграть с ними! — Темный-темный лес, где все живое становилось мертвым, превратился в самый-самый большой, самый-самый крепкий, самый-самый приятный дом. Образовалась семья. Но однажды… светлая-светлая семья попала в руки самым-самым грязным; самым-самым черствым; самым-самым злым; самым-самым нехорошим людям. А эти люди называли себя самыми-самыми правильными. Они пообещали темному-темному человеку самую-самую таинственную тайну. Они пообещали папе жизнь, где не будет очередных попыток самых-самых изощренных уничтожений. Мы остановились прямо у кончика обрыва, и тогда от удивления мое сердце затрепетало, словно отрастив крылья. — Ахренеть… Здесь не было воды. Никакой шумной воды. Вижу бассейн из кучи различных разноцветных шариков. Из детства сразу же прошлись отголоски детских комнат, только этот обрыв… в двести раз больше! И веселее! Мягкие шарики подпрыгивали друг об друга. Некоторые из них пролетали над нашими с Тимом головами. Ночное небо лишь освещалось под их видом. Господи, неужели я вижу это своими собственными глазами?  — Над темным-темным человеком повисла самая-самая гнетущая и самая-самая печальная дилемма. Тайна, которая хранило это предложение, очень ранила его самую-самую добрую душу. Темный-темный лес говорил с ним, он уговаривал папу не делать то, что предлагают самые-самые нехорошие люди. Но цель предложения была сладка. И тогда… заключилась сделка. — Тим, ты видишь это?! — Рассматриваю бассейн из шариков, высматривая самый красивый из тысячи похожих. — Как же их много! Решаю отпустить свой металлический шарик в этот обрыв. Да, я снова с ним расстаюсь, но он точно дополнит эту чудесную картину. Он летел так нежно, словно надутое облачко. — Темный-темный человек дал своим детям самый-самый тяжелый приказ в их жизни. И над лесом — неживым, темным и холодным — повисла самая-самая ледяная; самая-самая обжигающая; самая-самая больная; самая-самая тусклая тишина. Самые-самые нехорошие люди обманули темного-темного человека. Сделка была нарушена. Договор был не исполнен. А светлые-светлые души, связанные с этой сделкой, стали темными-темными… сущностями. — А где же тут счастливый финал, Тим? — смеюсь. — Ты как-то недобро рассказываешь. — Почему же ты думаешь, что это несчастливый финал? — только сейчас замечаю, как Тим слегка подталкивает меня вниз, прямо в этом мягкий бассейн из шариков. — У темного-темного человека есть тайна. И только она станет самым-самым счастливым финалом в твоей жизни. — Почему в моей? — Поворачиваюсь в сторону обрыва, приподнимая одну ногу к низу. Тим уже не держит мои руки, поэтому я балансирую, раскинув их в разные стороны. — Ведь там не было меня. — Ошибаешься. — Чувствую, как Тим слегка отходит от меня назад. Наверное, он хочет зайти ко мне с другой стороны. — Сказка про твоего отца, Холли. — Ой, серьезно? Это… очень странно! — Ловлю себя на мысли, как же было приятно окунуться в этот цветной водоворот. Падение будет мягким, а душа — чище. Блин, наверное, мне стоит спросить об этом Тима. — А если я туда прыгну, я умру? — Нет. — Хруст снега позади меня означает, что Тим до сих пор пытается куда-то добраться. — Там мягко. — Я… хочу прыгнуть. Наверное, это будет здорово! А ты потом поможешь мне подняться наверх? — Обязательно. Я хочу. Хочу это сделать, черт возьми! Уверенность в том, что шарики растворят мои проблемы и печали, только усиливалась. Купаться в шариках так забавно, весело и беззаботно. Почему мы не делаем это каждыми днями? Клянусь, когда я приду домой, обязательно накуплю себе кучу шариков и приму в них ванну. Нога все еще висит над бассейном. Стараюсь как-то неуверенно держать равновесие, чтобы ветер самостоятельно сдул меня вниз. Нужно лишь просто оттянуть вторую ногу, и я буду в том месте, где окружают только цвета и покой. Самый настоящий покой. Чуть наклоняюсь. Тело послушно валится к обрыву. Глаза закрываются. Мозг совсем… распадается. Раз, два… Я почти прыгаю… — Че, ебнутая что ли?! Сильные руки хватают меня за подмышки, когда я только хотела шагнуть вниз. Уши тяжко обожгло громким напоров водоканалов. Расширяю глаза, осматривая обрыв, и просто кричу. Твою мать, где шарики?! Где этот цветной бассейн? На его месте образовалась огромная пучина напора воды. Где вообще шарики?! Что происходит? Где Тим? Кто меня держит? Ведь это уже был не голос того парня. Твою мать, как же здесь громко! Шум воды промывал сознание, но я все равно ничего не понимаю. Я снова ничего не понимаю! Верните мои шарики, черт подери! От боли глаза жмурятся сами по себе. Одна из рук отпустила мое плечо, волочив назад, в сторону улицы. Ступни ноют с каждым пройденным шагом. Я слышу три выстрела. Прямо рядом со мной! Каждый из них прошелся вместе с моими жалобными выкриками. — На будущее: где всякие идиоты, там и Холли Меттчер. Все как всегда. Мне не остается ничего, как только кричать. Слышу еще один выстрел. Затем еще один. Но они уже не рядом со мной. Очередной, последний выстрел волной отпихивает меня и держащего мои плечи человека в сторону. Ох, черт, как же болит рука!