О винных пробках, путешествиях и жизни

Время от времени любого настигает череда муторных дней, когда дурное настроение возникает из ниоткуда, и его, будто незваного назойливого гостя, невозможно прогнать никакими ухищрениями. Сьентифики утверждают, что на подобные явления влияет особое положение небесных тел, и Ричарду искренне хотелось в это верить, потому что он совершенно отчаялся найти объяснение своему обострившемуся в последние дни самокопанию, меланхолии и, как ему казалось, чудовищной наивной глупости, которую Повелитель Скал просто не имел права демонстрировать с настолько завидным постоянством. За окном моросил мерзкий косой дождь, напоминавший своим нудным шуршащим постукиванием в стекло начало октября в далёком Надоре, и Ричард, на мгновение прикрыв глаза, почти туда перенёсся. Единственным, что отличало пугающий своей правдивостью морок от реальности, оказалась разница температур: в родовом поместье постоянно было до дрожи холодно, а дом герцога Алвы никогда не покидало тепло. Дикон сначала отчитал себя по всей строгости за дурные мысли о Надоре, но тут же пришёл к согласию с самим собой, в глубине души понимая, что это мимолётное наблюдение не было клеветой, а на правду обижаться не следовало. К невероятному стыду, домой уезжать не хотелось, и дело было вовсе не в ледяных каменных стенах и сквозняках в коридорах, хотя они тоже сыграли не последнюю роль. Эр Рокэ недавно сам предлагал ему навестить матушку, но обескураженный Ричард отказался, пробормотав себе под нос какой-то невразумительный предлог, который, впрочем, устроил герцога, или по крайней мере Дику так показалось — выражения лица своего эра он не видел, так как смотрел себе под ноги, и вполне возможно, что, слушая его нелепую белиберду, Алва по-кошачьи улыбался уголками губ. Вспомнив о Вороне, Дикон встрепенулся и с трудом оторвал стеклянный пустой взгляд от гипнотизирующих кругов и пузырьков на лужах. Он не видел маршала уже пару дней, хотя они оба никуда не выходили из дома, свет в его кабинете не горел, звуков гитары не было слышно, и даже никто не приезжал с визитом, хотя если и могли быть визиты в такую погоду, то только срочные и тревожные, поэтому тишина и закрытые ворота невольно стали гарантом спокойствия, которому, впрочем, в этом доме редко были рады. Ричард предпочёл бы монотонной мороси яркие молнии и сокрушительный гром — он не любил покой и тишину, всё это набило ему оскомину в Надоре, который своим молчаливым бесстрастным величием не оставлял шанса иным ассоциациям, кроме склепа. Дом Алвы, напротив, нельзя было назвать склепом уже потому, что таких роскошных усыпальниц не бывает, в них не горит заботливо поддерживаемый огонь, и даже в абсолютной тишине в особняке чувствовалась жизнь, которой наслаждались здесь и сейчас, не думая о том, что ждёт в посмертии. «Посмертие…» — взгляд Дика зацепился за темнеющее серо-антрацитовое небо, напоминавшее своим тревожным цветом одежды олларианских священников, и сердце неприятно сжалось в его груди, соревнуясь с разумом во мнительности. Ричард не хотел думать о том, что Ворону могло быть плохо, но неминуемо возвращался мыслями к этой навязчивой идее, ведь было вполне вероятно, что из-за своего самочувствия он даже не показывался из спальни, а Хуан ходил по дому тихо, словно мышь. Дикон изо всех сил постарался нагнать на себя мстительное воинственное настроение, а оттого стал вспоминать о своём долге, пытаться радоваться возможному недугу маршала и тому, что ему наверняка воздалось по заслугам, но радость приходить не желала, скорее наоборот, беспокойство неминуемо нарастало, и нужно было что-то делать, дабы от него избавиться. — Соберано спит, — пожал плечами Хуан, когда Ричард спросил его о Вороне, но такой ответ его не устроил. — Вторые сутки? — Дик поднял бровь, выражая сомнение, как это обычно делал Алва. Порой он не замечал, что перенимал элементы поведения своего эра, но Рокэ видел всё и мудро молчал о своих наблюдениях, лишь отмечая про себя любопытные перемены в оруженосце. — Дор Рикардо, соберано спит, — повторил кэналлиец, посмотрев на него, как на неразумное дитя. — Хотите — проверьте сами. Дик не был уверен, что хотел. Ему до сих пор было некомфортно находиться наедине с Вороном в его кабинете, а врываться в покои казалось поступком ещё более неловким, дерзким и безрассудным. С другой стороны, он помнил о существовании ядов, от которых заснувший человек умирал, не проснувшись, и это подстёгивало его решимость. Пусть он выставит себя дураком, зато душа будет спокойна. Кивнув Хуану, Ричард сначала прошёл в конюшню, помня о том, что животные обычно чуют недуг хозяина и начинают странно себя вести, но Моро лишь смерил его презрительным строгим взглядом и демонстративно фыркнул, тряхнув роскошной гривой. «На что я вообще рассчитывал?» — вздохнул Дикон, покачав головой, и вновь устыдился своей глупости. Вернувшись, он поднялся к покоям маршала и, неловко переминаясь с ноги на ногу, занёс руку, чтобы постучать, как того требовала вежливость. Рука замерла на полпути к двери, и Дик зажмурился, уговаривая себя передумать — будет ещё шанс выставить себя дураком, и не один. Ворон точно спал, он долго был в пути и устал. Что могло случиться? Ничего. Только мысли о яде и его чудовищных последствиях были сильнее любых логичных доводов. Набравшись смелости, Дикон кратко и отчётливо громко постучал, нарушив тишину, царившую в доме, но никто не ответил. Нервно облизнув губы, Ричард постучал ещё раз. — Эр Рокэ? — специально обратился он к нему, чтобы Ворон в очередной раз его исправил, но в комнате было всё так же тревожно тихо. — Монсеньор? Ричард почувствовал, как лицо запылало — так было всегда, когда он начинал волноваться; в ушах зашумела кровь, и Дик решительно повернул ручку двери, слегка её подтолкнув. «Может, закрыто?» — подумал он, но к его разочарованию или счастью, дверь поддалась, не издав скрипа, и впустила перед Ричардом блеклый сероватый луч дневного света, который, разрезав темноту, будто нож — масло, скользнул по смятой постели Ворона, осветив тонкой полоской его обнажённую спину и разметавшиеся по подушке тёмные волосы. Дикон замер на пороге, не решаясь пройти дальше, но, находясь на расстоянии, он не понимал, дышал эр или нет. Алва лежал на боку, и Ричард, приоткрыв дверь чуть шире, заметил, что вся его спина была исполосована старыми шрамами, и их было так много, что складывалось впечатление, будто на него однажды напала стая кошек, огромных и беспощадных. Ричард смотрел на спину Ворона, как несколько минут назад на круги на воде, и в его отрешённом взгляде не было ничего, а мысли, роящиеся в голове, никак не могли собраться воедино. Спина в шрамах не вызывала у Дикона ни отвращения, ни восхищения, а захватившие его эмоции он объяснил простой мальчишеской завистью, ведь шрамы делали мужчину воином, рассказывали истории и несомненно украшали, неся в себе глубокий смысл победы жизни над смертью. Решившись подойти поближе, Дик ещё раз окликнул эра и, не получив ответа, легонько коснулся его плеча. — Юноша, — отозвался хрипловатый ото сна голос, — Ваше счастье, если вы мне снитесь. Во сне я великодушно прощу вам эту вопиющую наглость и бесцеремонность. — Вы живы… — с облегчением выдохнул Ричард, не сразу осознав, что произнёс свои мысли вслух. — А вы, стало быть, разочарованы? — Рокэ потёр глаза, лениво повернувшись на спину, и взглянул на Ричарда с иронией и нескрываемым любопытством, а сам Дикон старался не встречаться с ним взглядом, но не мог украдкой не рассматривать растрёпанную ото сна копну иссиня-чёрных волос. — Нет, не разочарован, монсеньор, — Ричард всё же посмотрел в лукавые сапфировые глаза и почувствовал странное смущение то ли от неловкости момента, то ли от того, что сонный Ворон выглядел как и любой выспавшийся человек — слегка помятым, но отдохнувшим. — Отчего же? — Рокэ изогнул бровь точно так же, как Дик при разговоре с Хуаном. — Мне кажется, вы как никто другой должны были бы порадоваться моей кончине, разве нет? Только слепой и глухой мог не заметить, как сильно маршалу хотелось задеть и подразнить оруженосца. Ричард прекрасно это видел, но в подобные моменты ему далеко не всегда удавалось сразу же найти подходящий ответ — острословие не было его коньком, да и язвить своему эру в ответ было бы как минимум неправильно — не в том положении Дикон находился, чтоб демонстрировать клыки. Впрочем, ему понравился чудом пришедший в голову ответ, и потому он не преминул его озвучить. — Если б я обнаружил вас мёртвым, то несомненно бы разочаровался. Это бы значило, что у меня отняли право на месть. Выразительные брови Рокэ приподнялись в лёгком удивлении, и судя по этой редкой эмоции, Ричард понял, что, несмотря на своё наглое появление в спальне эра, он только что поймал за хвост свой звёздный час. — Достойный ответ, юноша, даже если это ложь, — Алва зевнул, прикрыв рот ладонью. — Мне нравится, когда рядом находится тот, у кого в планах меня убить — это бодрит. «Бодрит», — Ричард зацепился слухом за обычное на первый взгляд слово, которое царапнуло его по сердцу, словно злая дикая кошка. Бодрить могла прохладная вода в горной реке, утренний мороз, напиток из мяты и лимона, а теперь этот славный список пополнил Дик Окделл, который снова не мог разобраться в своих чувствах, понимая лишь то, что ему было досадно и немного больно. Внешность проснувшегося эра оказалась обманчиво «человеческой» в своём небрежном несовершенстве, но Рокэ Алва оставался собой. — Окделл, — окликнул он задумавшегося оруженосца, — Зачем вы меня разбудили? Судя по тому, что вы никуда не торопитесь, меня никто не ждёт, дом вроде не горит, а ваши слова о том, что я жив… Почему вы вдруг решили проверить? — Вы спите вторые сутки, — честно ответил Дик, вздохнув, и вновь поднял взгляд на Ворона, в этот раз заметив шрамы на его груди и руках, — Я подумал, что вас могли отравить. Есть яды, от которых можно заснуть и не проснуться. Алва внимательно смотрел на него, чуть сощурившись, и Дикону хотелось провалиться сквозь землю — его выходка снова показалась ему апогеем глупости, и ей не было никакого оправдания, однако эр не злился — об этом говорила его кошачья полуулыбка. Видимо, присутствие Ричарда не только его бодрило, но и изрядно веселило впридачу. — Ваша забота вкупе с познаниями в отравах поражает, — иронично заметил он. — Но на будущее: я бы не хотел умереть от яда — это избито и пошло. Есть множество куда более интересных способов. — Я не собирался… — Да знаю я, что не собирались, юноша. У вас всё на лице написано, — Рокэ искренне забавляла серьёзность Дика. — Коль я по вашей милости проснулся, давайте перенесём наш разговор в кабинет. Разговаривать в постели уместно только в двух случаях: либо будучи на смертном одре, либо после бурной ночи, но я, как видите, в добром здравии, а вы, Окделл, рядом не лежите. Ричард искренне хотел бы оскорбиться, но ироничная фраза вызвала то ли ещё большее смущение, то ли смех, поэтому у него покраснели уши, а губы невольно дрогнули в улыбке. — И скажите подать в кабинет завтрак, обед или ужин — не могу понять, какое сейчас время суток, — Алва бросил взгляд в сторону окна, завешанного плотными портьерами, — Надеюсь, вы не додумались разбудить меня поздним вечером? — Сейчас день, сударь, — ответил Дикон, невольно представив выражение лица эра, если бы он разбудил его ближе к ночи. Впрочем, он точно знал, что Ворон спокойно привёл бы себя в порядок, а потом с таким же спокойствием сказал: «Фехтование, юноша». И они были бы квиты. Ричард распорядился об обеде и поднялся в кабинет, где было приглашающе открыто. От окна тянуло тёплой сыростью, дождём и прелой листвой. Аромат убаюкивающе уютно окутывал комнату, отчего Дик снова пожалел, что разбудил герцога — бодрствовать в такую погоду было неразумно, но что сделано, то сделано. Его взгляд опять приковали гипнотизирующие круги на луже и мелкие капли дождя, создававшие рябь — живое воображение Ричарда тут же превратило лужу в море, рябь — в волны (ещё не шторм, но уже не штиль), а одиноко плавающий лист — в оказавшийся посреди неизвестности корабль, который бросало то к левому берегу, то к правому. Листок-корабль до боли напоминал Ричарду его самого, и настроения эта ассоциация ожидаемо не подняла. Закатные твари, сколько могла продолжаться эта невыносимая хандра? — Что привлекло ваше внимание? — в кабинете появился Ворон и, подойдя к окну, стал позади Дикона, чтобы проследить за его взглядом. Не успев погрязнуть в тёмном омуте своих мыслей, Ричард чуть обернулся, а затем кивнул на лужу. — Воображение разыгралось, — он старался звучать непринуждённо, но находясь с Алвой в предельной близости, было сложно сохранять самообладание, поэтому его уши предательски запылали, а плечи сами собой чуть приподнялись в защитной позе, — Лужа на море похожа. — Море? — Рокэ скептически поднял бровь, — В таком случае, если погода не изменится, через пару часов можно рассчитывать на океан. Ричард чуть улыбнулся, его плечи расслабились, и он украдкой посмотрел на Алву, длинные волосы которого даже будучи причёсанными сохранили лёгкую небрежность — когда повышалась влажность, они начинали завиваться и отказывались лежать ровно. Дикон поймал себя на мысли, что ему это очень нравилось. Ему вообще нравилось находить неидеальное в идеальном маршале, но не из зависти, а потому, что подобные детали делали его чуточку похожим на обычных людей, которым было свойственно выглядеть не как с картины кисти талантливого художника. — Вам нужно показать настоящее море, дабы вы поняли, что оно не имеет ничего общего с лужами, — голос Ворона звучал абсолютно серьёзно, — Я отвезу вас в Кэналлоа. У Ричарда округлились глаза. — Но… Но я не хотел напрашиваться… — Юноша, напрашиваться — это смотреть щенячьим взглядом, вздыхать и сорить пустыми обещаниями в обмен на желаемое — понаблюдайте внимательнее, как это обычно делают дамы, — герцог отошёл от окна и достал два высоких бокала и бутылку «Чёрной крови», — Если вам не по душе формулировка, выражусь иначе: я соберусь в Кэналлоа, а вам по долгу службы придётся меня сопровождать, придётся увидеть бескрайнее море, придётся пить изысканное вино. Так лучше? Удивительно, но да, так определённо было лучше. Дикон почувствовал, что все усилия сдержать улыбку пошли прахом — Алва её заметил, улыбнувшись то ли своей очередной победе, то ли ему в ответ, и Ричард мог поклясться, что увидел в вечно ледяных сапфировых глазах живые тёплые искорки. — Позвольте… — Дикон подхватился, вспомнив о том, что переливать вино в кувшин было его обязанностью, и взял бутылку из рук Ворона, случайно дотронувшись своими пальцами до его и задержав прикосновение чуть дольше приличного. По сравнению с вечно горячими ладонями Ричарда пальцы Алвы были холодными, а камни его перстней — ещё холодней. Ворон не отнимал руку, пристально глядя на Дика, и тот, спустя мгновение, нашёл в себе силы забрать бутылку и начать увлечённо её откупоривать, не поднимая глаз и едва дыша — прикосновение фантомом застыло на его пальцах и отпечаталось в сознании несводимым клеймом. Ричард был благодарен эру за то, что он оставил произошедшее без комментария, но открывать бутылку под изучающим взглядом синих глаз было абсолютно невозможно. По закону подлости пробка никак не хотела поддаваться и начала крошиться, добавляя и без того неловкому моменту ещё больше неловкости. — Да что такое… — пробубнил Ричард, хмурясь и чувствуя, как уши снова начали гореть. Не хватало ещё и здесь опозориться. — Возьмите другую бутылку, — предложил Ворон таким тоном, будто говорил об очевидных вещах, продолжая наблюдать за борьбой Дикона с несчастной пробкой. — Откуда в вас эта тяга к превозмоганию там, где оно совершенно не нужно? Дик сам не знал, откуда. — Я сейчас разберусь, — пообещал он, сосредоточенно ковыряя пробку небольшим ножиком с узким лезвием. — Твёрд и незыблем… Не торопитесь, у нас впереди весь вечер и ночь, — Рокэ усмехнулся уголком губ, не отрывая взгляда от Ричарда. — Надеюсь, завтра вы проявите не меньшее упорство в фехтовании. Я собираюсь устроить вам такую тренировку, после которой вы поймёте, как можно спать сутки напролёт. — Да, монсеньор, — Дик даже обрадовался, потому что фехтовать с эром он любил, хотя каждый раз после тренировок буквально полз к себе, не чувствуя ни рук, ни ног. В кабинет вошла прислуга, на столе постепенно появлялись блюда, но взгляд Рокэ так и был прикован к Ричарду, а сам Ричард продолжал настойчиво ковырять пробку, сосредоточившись настолько, что не заметил, как за его спиной тенью вырос Хуан, которого тоже заинтересовала развернувшаяся борьба. — Можно нагреть горлышко, — предложил кэналлиец, — или отколоть. — Пусть юноша делает так, как считает нужным. — Тут почти… — пробормотал Дик, аккуратно вытаскивая вымученную пробку, — готово! — Мои поздравления, — то ли серьёзно, то ли с иронией сказал Алва. — За вами было не только интересно наблюдать, но и весьма поучительно. — Поучительно? — переспросил Ричард, аккуратно перелив вино в кувшин. Слуги вышли, вновь оставив их наедине, и Дик осознал, что за делом даже не заметил, как кто-то заходил и приносил еду. — Да, — Рокэ мягко усмехнулся. — Оказывается, чтобы узнать человека лучше, нужно дать ему открыть вино с щербатой пробкой. Мы по-разному смотрим на одну и ту же проблему и, соответственно, видим разные пути её решения. — Вы сразу предложили поменять бутылку, — Дик взял искалеченную сухую пробку. — Игра не стоила свеч. — Сейчас вы это поняли, — Рокэ покрутил кувшин, понюхал вино и наполнил им высокие бокалы. — Я выбрал не тратить силы и время понапрасну. Хуан предложил решить проблему достаточно радикальным методом. Вы же восприняли раскрошившуюся пробку как личный вызов и боролись с ней до победного конца. Какой вывод из этого можно сделать? — Вы практичный, Хуан не любит церемониться, а я упёртый? — предположил Ричард, взяв бокал. — Да, и из нас честнее всего поступили вы, — на мгновение задумался Рокэ, рассматривая тёмное вино и поглаживая ножку бокала кончиками пальцев. — Открыли так, как положено, приняли правила «игры» и не старались их обойти. Вы очень последовательны в своих действиях, Окделл. Похвально, но порой легче просто взять другую бутылку или отколоть горлышко этой. Если вы будете ориентироваться на правила среди тех, кто предпочитает их обходить, вам придётся трудно. Дикон задумался, вновь посмотрев на пробку, и уверенно кивнул, усвоив наглядный урок, хотя внутри что-то ему противилось. Эр, бесспорно, был прав, однако наивная светлая вера в безукоризненную победу честности и справедливости над любой хитростью в Диконе ещё не угасла. Голос его совести всё так же взывал к возвышенному, хотя разум понимал, что игры, которые подбрасывала жизнь, велись вовсе не на небесах. — Пейте, — в голосе Алвы послышалась улыбка, — Вы же таким трудом добыли это вино, оно должно быть вкуснее любого другого. Ричард спрятал ответную улыбку в своём бокале, сделав глоток, и снова покрутил в пальцах пробку, которую решил оставить себе как напоминание. — Вы слишком молчаливы и задумчивы, — отметил Ворон, взяв перепелиное крылышко, — Не замечал за вами болтливости, но сегодня вы превзошли сами себя. В чём дело? Тоска по Надору? Неразделённая любовь? Вы снова вызвали кого-то на дуэль? Проигрались в карты или кости? Или всё вместе? Дик не верил, что маршала действительно интересовало его расположение духа — разговор был заведён скорее от скуки. Слово «бодрит» всё так же торчало занозой из сердца, но недавнее ощущение прикосновения к прохладным пальцам её залечивало, ибо в отличие от ироничного словца, в нём было нечто особенное и настоящее — возможно, то что Алва мог в любой момент отнять руку, но не отнял, позволив себя касаться. Решив отложить откровения на третий или четвёртый бокал вина, Ричард вспомнил о сьентификах. — Сьентифики говорят, что это всё из-за небесных тел. Хандра. — И вы им верите? — поднял бровь Рокэ, — Меня однажды уверяли, что большинство военных побед обязаны слияниям звёзд. Хотел бы я посмотреть, как бы это сказали солдатам… — пригубив вино, он на мгновение замолчал, — Вы замечали, что на войне не до хандры? Находясь рядом со смертью, особенно чувствуешь вкус жизни. Вспомнив Варасту, Ричард безмолвно согласился. Ещё никогда он не чувствовал себя настолько живым, как на войне. Вымученным донельзя, но живым и нужным. «Нужным!» — забрезжило болезненно ярким светом в его голове, отвечая на все вопросы и метания. Дикону хотелось быть не живой шпагой, обязанной отомстить за отца, и не «бодрящим» предметом интерьера, ему было необходимо стать по-настоящему нужным хотя бы себе самому, не говоря уже о ком-то, кто интересовался бы им искренне, а не из праздной вежливости или долга. Заноза покинула сердце, и чтобы залечить оставшуюся ранку, Дик залпом осушил бокал. Рокэ чуть прищурился, наполнив его заново. — Хорошо, юноша, ещё пара бокалов, и разговор пойдёт. Вижу, что вас что-то озарило, — Ворон медленно смаковал вино, глядя на Ричарда, — При всей молчаливости у вас очень выразительное лицо. — В Лаик меня за это ругали. — Вас ругали за лицо? — иронично изогнул бровь Алва, снова вызвав у Дика подобие улыбки. — За эмоции, — Ричард взял кусочек сыра, — В фехтовании это недостаток, противник видит всё. — Что мешает вам научиться себя контролировать? — повёл плечами Ворон, отклонившись в кресле и опустив ногу на ногу, — Навык полезный во всех отношениях. Дикон снова кивнул и выпил половину бокала, желая скорее приблизить тот момент, когда все сказанные глупости можно будет списать на опьянение. Алва молча смотрел в окно на усилившийся дождь, почти не моргая. Дик поглядывал то на его точёный профиль, то на лежащую на столе пробку, то на свою ладонь, помнившую обжигающе холодное прикосновение. Вино постепенно начало расслаблять, и Ричард медленно выдохнул, собираясь с мыслями. — Эр Рокэ? — М? — откликнулся Ворон, не отводя взгляда от окна и не исправив обращение к себе на «монсеньор». — Кажется… — начал Ричард, но запнулся, думая, как грамотно облечь мысль в слова, и снова сделал глоток вина. — Почти все мысли, начинающиеся с «кажется», оказываются ложными, — лёгкая рука эра снова наполнила бокалы, — Но вы продолжайте. — Кажется, для всех я что-то вроде инструмента или вещи, — вздохнул Ричард. — Все мы — инструменты для достижения каких-то целей, — мудро заметил Алва, посмотрев на Дика поверх бокала, — И вы, юноша, и я, и короли. Вас так заботит мнение людей о своей персоне? Зря. Вам будут говорить, что вы гений — это ложь. Вам будут говорить, что вы бездарь — это тоже ложь. Все врут. — Не могу понять, — честно признался Дикон, кусая губы, — Я будто ищу себя в других, чтобы мне показали меня самого, рассказали, какой я. Сейчас у меня будто нет… Меня. Ричард нахмурился, понимая, что точнее выразить свою мысль он не сможет, а то, что получилось, уже походило на пьяный бред, однако Рокэ заинтересованно смотрел на него, чуть склонив голову вправо, и разговор был ему по душе. — А когда вы были у себя в последний раз? — вопрос прозвучал и забавно, и серьёзно одновременно, но судя по бесстрастному взгляду Ворона, насмехаться он не собирался. — В Лаик, — уверенно ответил Дикон, — Там мы принадлежали сами себе, и даже несмотря на стычки, это было здорово. А потом… — Потом в вашей жизни случился День Святого Фабиана? — усмехнулся маршал, разливая остатки вина. — Нет, был момент до него. По сути, мне сообщили, что я если кому и буду нужен, то только Леворукому… — Потрясающе совпало, согласитесь. — Воистину, — с грустной полуулыбкой кивнул Ричард, — Но я помню, что именно тогда мне врезалась в душу эта «ненужность», открывшая глаза на многое. Я до сих пор пытаюсь смириться с тем, что для матушки мёртвый отец важнее живых детей и их судеб. Важна месть моей рукой, но не я, хотя если я погибну, оплакивать она меня будет бесконечно. Почему-то умерших любят сильнее, они вдруг оказываются нужны. Смерть закрывает глаза покойникам, а живым — открывает, — на мгновение Дик замолчал, взвешивая следующие слова, — Когда мы впервые пересеклись здесь, в кабинете, вы тоже сказали, что оруженосец вам не нужен… Голос Дикона сорвался, и он замолчал, сглотнув комок непрошенных слёз. Повелитель Скал не имел права плакать, особенно перед тем, кому он обязан был отомстить. Враг не должен чувствовать слабость — только силу. Враг не должен знать, где кровоточат раны, иначе он будет в них бить. Враг… Вино в бокале пошло мелкой рябью от дрогнувших рук. — Пейте, Окделл, — Рокэ кивнул на бокал и поднялся со своего места, — Пейте. Это разговор не на одну бутылку, и даже не на две. Есть вероятность, что закончим мы касерой. — Не хочу обременять вас, монсеньор, — Дикон быстро взял себя в руки и снова медленно выдохнул, допив остатки вина в бокале. Маршал поинтересовался его настроением из вежливости, а он принялся жаловаться всерьёз, да ещё и плохо отзываться о семье. Отец был бы в нём разочарован, мать отвернулась бы, объявив, что он ей стал чужим человеком. Откровенничать можно было только с воображаемым другом, а не с убийцей и апологетом зла, каким бы привлекательным и понимающим он ни был. — Разговоры меня никогда не обременяли, а выпивка — тем более, — взяв ещё одну бутылку, Рокэ вернулся в кресло и начал её открывать, но и эта пробка стала крошиться — в его ладони оказалась её часть, развалившаяся на мелкие кусочки. — Возьмёте другую? — Ричард попытался улыбнуться, но улыбка вышла уж больно грустной, как на иконах со святыми мучениками. — Пожалуй, попробую вашу честную стезю — надо же хотя бы иногда… Подайте нож. Дикон протянул тонкий ножик, вновь ощутив прикосновение к пальцам, и взглянул на эра, который принялся сосредоточенно доставать вторую половину пробки, застрявшую в середине горлышка, но та упорно не поддавалась. — Мда. Не играл по правилам, нечего было и начинать, — прокомментировал себя Алва и выругался сквозь зубы на кэналлийском, когда ножик отковырнул ещё кусок пробки, — Квальдэто цэра! Дикон любил, когда у идеального маршала что-то не получалось — это тоже говорило о том, что ничто человеческое ему не было чуждо. Когда Ворон начинал ругаться, как матрос, ему тоже очень нравилось, но больше непереводимых кэналлийских бранных слов он любил только кэналлийские песни. — Позвольте? — Ричард предложил свою помощь и подошёл ближе, обойдя столик. — Держите бутылку крепче, — Ворон был настроен решительно, но ситуация его забавляла, — Если и следующие будут с таким сюрпризом, церемониться больше не станем. — Может, протолкнуть её внутрь? — предложил Дик, но эр в ответ отрицательно покачал головой. — Испортит вкус. Ричард слабо понимал, как пробка могла кардинально повлиять на вкус вина, но спорить не стал. — Гиблое дело, юноша, эти ваши честные способы. Надо менять тактику, — задумчиво произнёс Ворон, постучав ножиком по тёмно-зелёному стеклу, — Давайте отобьём горлышко? — Но вы уже начали доставать пробку, — Ричард посмотрел на остатки пробки, упорству которой можно было позавидовать, — Дело нужно доводить до конца. — Дело — да, глупость — нет. — Быть может, теперь я попробую открыть, и если не выйдет, то тогда отобьём? — Пробуйте, — Алва обречённо вздохнул, отдав Дику нож, и поставил бутылку на стол, одной рукой надёжно зафиксировав её у основания, а другой — ближе к горлышку, — Это самая целомудренная пьянка в моей жизни, Окделл. Из-за всей этой возни с бутылками мы трезвеем, не успев захмелеть. Ричард фыркнул тихий смешок и поймал лукавый взгляд ледяных сапфировых глаз, от которого вдруг перехватило дыхание, и заалели скулы. Дикон успел забыть, как звучит его смех — в последний раз он задорно хохотал в Лаик, разделяя мелкие шалости со своими однокорытниками, а потом началась череда трудностей, неприятных известий, переживаний, и всё это увенчалось тем, что он оказался у того, кого должен был ненавидеть всем сердцем, но не мог, как ни пытался. Упражнения в ненависти и горькие, будто яд, мысли о мести выматывали сильнее фехтования и ни улыбок, ни смеха не вызывали — их вызывал эр Рокэ, который будто задался целью разлучить Ричарда с его меланхолией. Первому маршалу сложно было противиться, и даже такая твёрдая и незыблемая скала, как Дик Окделл, постепенно начала поддаваться стабильно налетавшему на неё урагану саркастичных фраз, которые непременно произносились с серьёзным лицом, отчего становилось смешно вдвойне. Решительно взявшись за нож, Дикон с осторожностью принялся цеплять остаток пробки, сосредоточившись настолько, что, машинально решив взять бутылку у горлышка, уверенно опустил свою ладонь на руку Алвы, которая находилась именно на этом месте. — Ой! — Ричард будто обжёгся и отпрянул, покраснев до корней волос, — Прошу прощения. — Да ладно вам, юноша, — ответил Ворон, по-кошачьи улыбаясь, и добавил, — Хватка у вас крепкая. Будете завтра фехтовать левой, жаловаться на неё я вам больше не позволю. — Да, монсеньор, — Дикон сомневался, что после вина и обещанной касеры будет способен фехтовать даже правой, но не стал озвучивать эту мысль. Ножик вдруг на удивление удачно прошёл меж стеклом и пробкой, и вскоре бутылка оказалась открытой, будто над ней никто не мучился. — Браво, — с уважением кивнул маршал, взглянув на просиявшего Дика, который искренне обрадовался ещё одной победе. Перелив вино в кувшин, он убрал бутылку и вернулся на своё место, положив к искалеченной пробке новую, ещё более изуродованную, от которой осталась даже не половина, а скорее треть. — Мы погасили эмоциональный накал разговора, но не упустили суть, — Алва взял заботливо наполненный Диконом бокал, — Итак, вы потерялись и никак не можете найтись, вы никому не нужны, вы — это инструмент для достижения целей других людей. Я ничего не упустил? Всё верно понял? — Да, — Ричард подумал о том, как позорно и по-детски звучали его проблемы, если говорить о них вкратце. Они походили на глупые обиды и взлелеянные страдания, возникшие на пустом месте от избытка свободного времени, и не были достойны Повелителя Скал, который уже успел побывать на войне и увидеть смерть. — Славно, — вино мягко сияло в тусклом дневном свете, и бокал в руке Алвы казался крупным тёмным рубином, — Вы действительно прекрасный инструмент для откупоривания бутылок, но это ведь не значит, что вы себя видите исключительно в данном амплуа. Ровно как и я вас. Пока Ричард пытался унять душевные метания и определиться, стоило ли доверять Ворону, он продолжал. — Кем вы ещё себя считаете, кроме инструмента для откупоривания бутылок? — герцог поднял бокал, посмотрев его на свет, затем поставил на ручку кресла и перевёл внимательный взгляд на Ричарда. — Я ваш оруженосец, — Дикон осушил бокал, не отводя ответного взгляда от синих глаз, — И Повелитель Скал. — Хорошо, — кивнул Алва, налив ему ещё, — А теперь оторвитесь от этих прекрасных титулов и званий, навязанных обществом, и ответьте на тот же самый вопрос. Кем вы себя считаете? — Я… — Дик задумался, нахмурившись — эта задача оказалась сложнее предыдущей, — Воин. — Несомненно, — охотно согласился Ворон, — И у вас впереди ещё множество битв, побед и поражений. Но я хочу, чтобы вы отошли и от этой характеристики и ещё раз ответили на мой вопрос. Кто вы? «Кто я?» — Ричард сделал ещё один глоток и ощутил, как приятно потяжелела голова. Алкоголь мешал думать и в то же время будто освобождал от оков. — Я наследник. Сын, брат… — Нет-нет, вы снова говорите о себе по отношению к другим и со стороны других, — прервал его герцог, допив вино в бокале, и Дикон наполнил его вновь. — Закатные твари… — он потёр лоб и, вздохнув, отклонился в кресле, серьёзно задумавшись, — Это сложно. — Заглядывать в себя всегда непросто — никогда не знаешь, кто там притаился. — Я… — Ричард хотел сказать «мужчина», но мужчина сидел перед ним, а он… — Юноша. Рокэ улыбнулся в бокал, и сияющие в темноте сапфировые глаза чуть сузились. Взгляд Дика снова упал на пробки. — А ещё я будто развалившаяся винная пробка. — Учитывая, что все они оказались здесь благодаря вашему же упорству, получается изящная метафора самокопания, — заметил Ворон и то ли в шутку, то ли серьёзно спросил, — А вы пробка от первой бутылки или от второй? Ричард и не подумал рассмотреть этот вопрос как шутку, а потому ответил: — От второй. — Та, к которой я приложил руку? — герцог усмехнулся, — Да в вас умирает поэт, Окделл. Ричарду время от времени казалось, что он носил в себе целое кладбище. — То есть, вы и юноша, и огрызок пробки? Чтож, негусто, зато иллюстративно, — Алва задумчиво жевал мясо перепела, а Дику кусок в горло не лез, — Но вы лукавите. Или недоговариваете. — Да нет, я вроде бы всё сказал. Больше пока ничего не приходит в голову, — пожал плечами Дик и почти растёкся в кресле, — Я молод, мной пытаются заткнуть проблемы, будто пробкой, а потом, когда становлюсь неугодным, достают. — Вы говорите о пробке так, будто в этом есть что-то плохое, — эр налил Ричарду ещё вина, внимательно следя за тем, чтоб его бокал не пустел, и Дикон делал то же самое. Заниматься вином было его обязанностью, но получалось так, что они наливали друг другу, и в этом был жест заботы — по крайней мере, Дик хотел так думать. — Я склонен считать, что на самом деле вам очень даже по душе быть пробкой. У неё важная задача — не дать вину пролиться, вот и вам нравится чувствовать себя важным. Ричард сначала нахмурился и покачал головой, исправив: — Не важным, а нужным. — Нет-нет, юноша, именно важным, хотя второе не отрицаю, — Рокэ склонил голову набок, с любопытством разглядывая озадаченного оруженосца, — Вам совсем не чуждо тщеславие, и вы себя, несомненно, любите. В вас иногда просыпается герцог Окделл, в меру высокомерный и гордый — можете не отрицать, я был тому невольным свидетелем… Я не говорю о том, что это плохо — с моей стороны было бы странно учить вас благочестию — но позвольте дать вам совет: оставьте помпезное величие для визитов ко двору. — Нет у меня никакого помпезного величия… — начал было отпираться Дикон, но замолчал, вспомнив, как действительно не раз козырял титулом и своей военной наградой, — Я всё понял, монсеньор, — он потёр краснеющие щёки и поджал губы. — Насчёт нужности… — продолжил рассуждать Рокэ, — Спросите ваше ущемлённое самолюбие. Вы пейте, Окделл, пейте. Я говорю неприятные вещи, а вино их будет смягчать. Почему-то Ричард повиновался и снова обратил внимание на бокал с терпкой «Чёрной кровью». — Я уже сказал, что вы себя любите и считаете достойным. Не скрою, вы действительно весьма достойный юноша, всё при вас, но жизнь распорядилась так странно, что ваша уважаемая матушка видит в вас не гордость семьи и всеобщего любимца, а всего лишь инструмент по откупориванию моей головы, ваш батюшка почил от моей руки, а вы у меня, и у нас происходит этот разговор. В Лаик у вас были друзья, возможно вас даже ценили, но судьба как с лёгкостью сводит людей, так и разбрасывает по миру и по разные стороны баррикад. Чудовищная несправедливость: вы один, такой молодой, красивый и не у дел. Вы хотите быть нужным, чтобы вас хвалили и говорили о ваших подвигах, о том, какой вы храбрый и талантливый. Чтобы матушка услышала о ваших деяниях и посмотрела на вас другими глазами. Чтобы наши кони ехали вровень. Что же вы играете желваками, юноша? Разве я не прав? Вы сияли ярче звёзд, когда въезжали в столицу после войны, неся с собой победу. Правда горчила, и её вкус не скрашивало даже вино. Ричард успел тысячу раз пожалеть о том, что начал этот разговор — меньше всего ему были нужны нотации, а сочувствия от эра можно было не ждать. — Я хочу быть полезным и нужным абсолютно бескорыстно, — буркнул он, не отрицая всего сказанного. — Можно быть полезным и нужным, растирая на жерновах муку для хлеба, но за это вас вряд ли даже поблагодарят. Пойдетё молоть муку? — иронично дёрнул бровью Ворон. — Нет. — Вот об этом я и говорил. Вы не мельник, вы — воин, а воины тщеславны, и в этом нет ничего постыдного, — Рокэ допил вино в бокале, и Дикон долил ему последние алые капли из кувшина. — Дело не только в тщ… Тщеславии, — язык Дика начал немного заплетаться, — Я тогда был так рад! Так счастлив… Вы не представляете, эр Рокэ… — Уж я представляю, — Ворон улыбнулся ему, кивнув, и Ричард, вспомнив победу, почти вновь ощутил непередаваемое чувство лёгкости и крыльев за спиной. — Я сказал, что в последний раз чувствовал себя собой в Лаик, но на самом деле это было на войне, — понял Дикон, проводив взглядом Ворона, который поднялся за следующей бутылкой, — Война была отвратительной, страшной и… Потрясающей, — Ричард замолчал, посмотрев в сторону окна, и вспомнил, как в качестве похвалы за успешный выстрел Алва потрепал его по голове, улыбаясь так искренне, как никогда прежде, — За каждое ваше решение я то восхищался вами, то ненавидел. — Это война, а в ней не бывает полутонов ни в поступках, ни в эмоциях, — маршал поставил на стол бутылку, — Но всё-таки вы здесь, со мной, а значит, ненависть не взяла над вами верх. — Я вас… — запнулся Дик, — Я вас не ненавижу, но должен. — Единственное, что вы должны — это слушать и слышать себя, — Рокэ протянул ему вино, — Какова вероятность того, что пробка в этой бутылке тоже окажется плохой? Что вам подсказывает внутренний голос? Захмелевший Дик тихо фыркнул смешок и взял очередную бутылку, взглянув на неё с вызовом: — Ну должна же хоть одна открыться нормально. — Какой неугасаемый оптимизм на фоне глубокой меланхолии! Ричард перевёл взгляд на Ворона и чуть улыбнулся ему — в который раз за день? Он чувствовал, как тьма на душе начала рассеиваться, и от этого даже становилось легче дышать. Уверенно взяв бутылку, Дик открыл её и достал целую пробку, почему-то немного этому разочаровавшись. — Если вы хотели посмотреть на то, как я отбиваю бутылке горлышко, то могли бы просто попросить, — судя по всему, разочарование снова было написано на лице, и эр прочитал его, будто открытую книгу. — Не стоит, открылась же и так. Вино снова медитативно лилось в кувшин, и Ричард, наблюдая за ним, хотел, чтобы этот день, плавно переходящий в вечер, не заканчивался как можно дольше. — Эр Рокэ, можно вопрос? — Конечно, — погода не желала становиться милосерднее, небо темнело то ли от туч, то ли от того, что вечерело, и Алва зажёг свечи на столе, — Мы ведь разговариваем. — Я хотел узнать, — Дикон задумчиво потрогал огонёк, — Вам ведь тоже временами бывает тяжело на сердце? — Бывает, — согласился Ворон, — Как и любому. — Чем вы спасаетесь? — Дик искренне считал, что у герцога был особый секрет не падать духом в любые времена. — Мы с вами подвержены немного разным недугам, — вздохнул Рокэ, убрав за ухо волнистую чёрную прядь, и потянулся к кувшину, — Вы копаетесь в себе, жалеете себя и унываете, а я умираю от скуки. Впрочем, вполне вероятно, что корень вашей беды лежит там же… — он разлил вино по высоким бокалам, и Дик потерял счёт тому, сколько они выпили. — Поэтому вы рвётесь воевать? — Да. Меня в этой жизни успело разочаровать многое, но только не война, — усмехнулся Ворон, — Когда нет такой роскоши, то от скуки спасает шпага, вино и гитара. — Выходит… — заноза вернулась в сердце, не позволив надолго от себя отвыкнуть, — Вы занимаетесь со мной, потому что вам скучно? — Нет, вывод неверный, — в глазах Алвы отражался ровный огонь свечей, — Я занимаюсь с вами, потому что хочу уделять вам время и силы, а это, к слову, самый ценный ресурс, которым я располагаю. Если вы не замечали, то наши тренировки проходят в любой свободный час, который у меня появляется. Поверьте, так часто я не скучаю. — Прошу прощения, сударь, — вспомнив о том, что занятия его не миновали даже на войне, Ричард устыдился своей обиды. — Бросьте извиняться, — отмахнулся Ворон и вновь поймал виноватый взгляд серых глаз, — Всё-таки как интересно: вы считаете себя никому не нужным и от этого страдаете, но как только понимаете, что не являетесь пустым местом, то начинаете искать лазейки, чтобы заново это доказать. Зачем? — Не знаю, — честно признался Ричард, — Может, я просто отказываюсь в это верить. — Или вам нравится быть отверженным. Но если это не так, то вам стоит не только научиться себя слышать, но и доверять своим глазам. Смотрите на вещи трезво. Хотя… — маршал поднял бокал, — Сейчас можно не пытаться. — Да уж, — ухмыльнулся Дикон. — Ещё бокал, и я двух слов связать не смогу. — Сможете, — заверил его Алва, сделав глоток вина, и потянулся за гитарой, — Мы с вами пьём не в первый раз. — Вы меня явно переоцениваете. — Нет, я знаю ваши способности, — длинные пальцы лениво перебирали струны, сверкая перстнями, и Ричард невольно заслушался. Гитара издавала приятный звук, более глубокий и тёплый, чем у лютни, а мелодия, которую наигрывал Ворон, уносила далеко за пределы дождливой Олларии, в Кэналлоа, к бескрайнему морю и виноградникам. Дикон задумчиво смотрел на своего эра сквозь подрагивающие огоньки оплывающих свечей и замечал в его глазах не лёд, а ту самую скуку, о которой он рассказал несколько мгновений назад, и, кажется, глубокую тоску. Сделав ещё глоток вина, Дик понял, что совсем не обижался на Алву за то, что он решил завести с ним разговор. Конечно же его не интересовало, что происходило в жизни Ричарда — ему просто было скучно и, наверное, хотелось отвлечься, коль оруженосец не позволил ему побороть скуку крепким сном. — Эр Рокэ, — обратился к нему Дик, которому «Чёрная кровь» уже почти заменила его собственную, — Если… Если вам скучно… Ворон отвлёкся от гитары, прижав ладонь к резонатору, и перевёл на Ричарда внимательный взгляд. — Если вам скучно или тоскливо, вы можете… Если нужно, я могу просто быть рядом, — искренне предложил Дикон, поставив на стол пустой бокал. — Юноша, — ему показалось, что голос Ворона прозвучал чуть мягче, — Вы совершенно не обязаны быть пробкой и тут. — Не подумайте плохо. Дело не в помпезном величии, не в тщеславии, не в том, что я хочу похвалы… — начал было он, но Рокэ его перебил. — Вы хотите стать мне нужным, но поверьте, вы и без этого нужны. — Я… — Дик запнулся, услышав слова, которые всегда невольно желал услышать, но не ждал их именно сейчас, — Нет же, я думал не о себе. — Хорошо, — сдался маршал, вновь перебрав струны, — Я буду знать, что в трудную минуту могу на вас рассчитывать. Ричард получил заветное согласие, но заранее понимал, что Алва никогда не придёт к нему с откровенными разговорами, никогда не станет изливать душу, как это делал сам Дикон, не станет искать в нём поддержку и опору, но по крайней мере, теперь у него всегда был тот, с кем можно было помолчать за бутылкой вина. — Я поймал себя на мысли, что никогда не слышал надорских песен, — задумчиво произнёс Ворон, поглаживая изгиб гитары, — О чём поют на севере? — Как и везде. О любви, о смерти, о радости и горе, — Ричард закрыл глаза, пытаясь выудить из памяти хотя бы что-нибудь, но в ушах звенела гробовая тишина коридоров родового поместья, — Хотя, честно говоря, я не помню ни одной весёлой песни. — А что помните? — в голосе Рокэ послышалась нотка любопытства, — Спойте, а я вам подыграю. — Не уверен, что вам понравится. Мне закатные твари в детстве оттоптали уши. Дважды, — тихо рассмеялся Дик, и Ворон заулыбался ему в ответ. — Вы либо себя недооцениваете, либо набиваетесь на комплименты, — Алва мягко усмехнулся и добавил, — К слову о комплиментах. Вам определённо нужно больше улыбаться — у вас очень красивая линия скул, и ямочки на щеках. С возрастом черты лица заострятся, скулы станут ещё виднее, а вот ямочки, скорее всего, исчезнут, так что не скрывайте их. Улыбайтесь. Ричард удивлённо смотрел на маршала, чувствуя, как с его каждым новым словом лицо становилось пунцовым и горячим. Он не умел реагировать на комплименты и поэтому лишь сказал в ответ смущённое «благодарю» и ещё что-то совсем невнятное. Было странно осознавать, что эр подмечал в его внешности такие незначительные на первый взгляд детали. Неужели не только Дик внимательно его рассматривал? — Так что насчёт надорских песен? — вопрос вернул его с неба на землю. — Вы уверены, монсеньор? — он улыбнулся уголками губ, продемонстрировав ямочки на щеках, и налил маршалу ещё вина, — Единственная песня, которую я помню, совсем печальная, но её почему-то поют детям вместо колыбельной. — Тем интереснее, — Рокэ задумчиво посмотрел на бокал и сделал глоток, — Вам тоже её пели? — Да, поэтому и помню, — кивнул Ричард и, поднявшись, подошёл к окну на мягких ногах. Он смотрел в непроглядную темноту сквозь пелену дождя, вспоминая долгие бесцветные дни, переходящие друг в друга, сливающиеся, словно размытые водой краски, и напоминающие собой разбавленное кислое вино. В памяти то и дело всплывали счастливые моменты детства и яркие солнечные зимы, но эти воспоминания меркли перед удушающей тьмой и растворялись в безграничной тоскливой серости, будто их не было вовсе. Рокэ наигрывал приятный меланхоличный перебор, глядя то на струны, то на Дика, в серых глазах которого навеки застыло осеннее надорское небо. Вздохнув, он присел на пол у тёплого камина и у ног эра — количество выпитого не позволяло ему вернуться обратно к своему месту. Голова приятно тяжелела, перед глазами то всё плыло, то мелькали знакомые пейзажи с дождями, скалами и хмурой зеленью самых холодных серо-изумрудных северных оттенков. Шумно выдохнув и облизнув пересохшие губы, Ричард тихо запел, стараясь хотя бы иногда попадать в ноты и звучать более-менее сносно. — В тёмную скалистую долину Улетают клинья журавлей, Обнимая крыльями вершину Вечных гор и горести моей. Обнимая крыльями вершину Вечных гор и горести моей… Ворон быстро подобрал мелодию, слушая Дика и не сводя с него внимательного взгляда. Ричарду казалось, что он пел ужасно, но вино придавало ему смелости, а в песню вплетались воспоминания, и её невозможно было оборвать на полуслове, как нельзя стереть былое из памяти. — Тёмную скалистую долину Потревожит смерти перезвон — У подножья на войне я сгину, Приходи к кургану на поклон. — У подножья на войне я сгину, Приходи к кургану на поклон… — тихо подхватил Алва, оттеняя своим бархатным низким голосом чуть подрагивающий голос Дика. — Тёмная скалистая долина Забирает память прежних дней. Надо мною камни да рябина В саване серебряных дождей… — Ричард вспомнил, как после этих строк он в детстве думал, что под каждой рябиной кто-то был похоронен. — Надо мною камни да рябина В саване серебряных дождей, — эхом отозвался Рокэ, встретив взгляд Ричарда, и тот не смог отвести глаз. — Тёмная скалистая долина Навсегда мой тихий славный дом. Спеленает тело твоё глина — Всех погубит времени излом. — Спеленает тело твоё глина — Всех погубит времени излом… — задумчиво закончил Ворон, читая в глазах оруженосца водоворот нахлынувших эмоций, которому сложно было противиться — ещё мгновение, и они оба пойдут ко дну. Дикону хотелось исчезнуть, лишь бы не дать волю чувствам, лишь бы не зарыдать, но он не знал, куда себя деть, и готов был лезть на стену. Мир в одночасье стал тесным, боль душила его изнутри, впивалась в горло цепкими пальцами и сжигала, обострив всё то, о чём говорилось этим вечером, в сотни раз. Поддавшись секундной слабости, он порывисто вздохнул и уткнулся в колени эра, обняв его ноги — гадкое, совершенно гадкое унизительное положение, достойное то ли беспомощного труса, то ли преданного пса. — Ричард… — тихий низкий голос оказался совсем близко. Дик почувствовал, как Ворон поспешно убрал гитару, и на его голову опустилась лёгкая ладонь, прикосновения которой оказались не ледяными, а неожиданно тёплыми и ласковыми. Дикон едва дышал, запоминая то, как пальцы перебирали его непокорные тёмно-русые вихры, будто струны, как шумел дождь за окном, как потрескивали догорающие свечи. Ворон молчал, согнувшись над ним, и бережно касался головы, пока сон не разлучил Ричарда с реальностью.

***

— Дор Рикардо! Дор Рикардо, доброе утро, — в комнату постучал прислуживающий в доме Алвы кэналлиец, — Соберано ждёт вас. Фехтование. Ричард с трудом разлепил глаза и уставился в потолок, едва понимая, где он находился, и что происходило вокруг. Голова не болела, но слегка кружилась, а притяжение к кровати казалось совершенно непреодолимым, будто его связали по рукам и ногам. Он не помнил, как оказался в своей комнате. Вечер возникал в памяти урывками и ощущался фантазией или сном, но аккуратно лежащие на прикроватном столике пробки настаивали на реальности всего происходившего. А была ли касера?.. — Дор Рикардо? — Да-да, я… — Ричард прочистил горло, чтоб голос не звучал хрипло, — Я скоро буду. Кое-как поднявшись под звук удаляющихся шагов, Дик умыл лицо холодной водой и тяжело вздохнул, пытаясь привести себя в порядок. Эр обещал тренировку, после которой Ричард будет спать сутки напролёт — что ж, она не продлится долго, ибо Дикон уже готов был продать душу, лишь бы не вставать с постели. В отличие от него, Ворон выглядел свежо и бодро, и он встретил Ричарда изящным росчерком шпаги. — У нас мало времени, юноша, — сообщил Алва ему вместо приветствия, — Сейчас тренируемся, затем завтракаем, вы сопровождаете меня во дворец, а после мы отбываем в Кэналлоа. Ричард сначала растерялся, но затем взял себя в руки и серьёзно кивнул, тщетно сдерживая улыбку и чувствуя, как от напряжения начали болеть скулы. Кэналлоа. Это не было пустым обещанием, а вчерашний день точно не оказался сном. — Улыбайтесь, Окделл, — напомнил ему Ворон, блеснув глазами-сапфирами, и по-кошачьи улыбнулся в ответ, — И становитесь в позицию. Оружие — в левую руку.