Этюд в Елисейских тонах

Жёлтый. Коричневый. Бежевый. Майское солнце лениво расползалось по сияющим чистотой ветринам небольшой картинной галереи, зайчиками прыгали по стенам, полу и мебели яркие пятна, а за окном в своём привычном ритме шумела столица: пыхтели в пробках разномастные автомобили, бренчали на разный лад велозвонки, по тротуарам люди спешили домой. Париж — это страсть. Париж — это праздник, это песня, это чувство. Но, в то же время, Париж — это сотни тысяч работяг, это метро. Париж — это блеск и нищета, разделённые одной авеню. Париж — город с тысячей лиц. Я в тот день по совету психолога начала дневник вести, хоть и относилась к подобным практикам с долей скепсиса. На первой же странице распиаренного ежедневника, источая читаемое между строк ехидство, меня ожидал целый вагон коротких наводящих вопросов, с опорой на которые автор требовал написать небольшую автобиографию. — Что ж, Господь с тобой, Доминик Спенст, — с ещё незавершённой инсталляции на меня осуждающе смотрела толпа советских рабочих, которым приходилось мой редкий неразборчивый бубнёж слушать, — деньги упло́чены… Латышкевич Нина Дмитриевна. Род деятельности — художник от слова «худо»… Писательство моей сильной стороной не было никогда, поэтому чтобы получить более-менее связный текст, приходилось прикладывать тонну-другую усилий. Думай, Нинка, разве не у тебя в школе были пятёрки-четвёрки по беларускай мове? Говорят, в среду лучшие холодильники делают… Может, поэтому именно в этот день с первых недель существования моей скромной галереи наблюдалась наименьшая посещаемость даже среди спонтанно забредших желающих поглазеть? Однако искусство есть искусство, у него выходных не бывает, точно как у природы плохой погоды. Когда в голове моей уже появилось острое желание потихоньку готовиться к закрытию, в коридоре зацокали по кафелю каблуки: это, наверное, местный офисный планктон в сторону выхода плывёт, но ушки навострить всё равно лишним не будет, мало ли кого занесёт полюбоваться на плоды творчества йуного иммигрантского дарования. И, как оказалось, не зря. — Доброго дня, леди, — в дверях образовался широкоплечий лысоватый мужчина со свисающей из уха пружинкой из прозрачного пластика, что уходила куда-то под воротник его белой рубашки с расстёгнутыми верхними пуговицами, — Латьезкевитз…? Это, очевидно, новые клиенты прислали гонца за ранее заказанной картиной. — Латышкевич, — фамилию свою я уже на автомате поправляла, насколько бы нетактично это не звучало, — здравствуйте, сэр. Вы от господина Гальяно? — Никак нет, мадемуазель. Могу я осмотреть помещение, дабы обеспечить Первой леди безопасное пребывание? — А, добро пожаловать, — телохранители важных тётенек-дяденек частенько заходили перед своими непосредственными хозяевами и являлись неотъемлемой частью высшего общества, поэтому особого значения я сему явлению не придала, даже с насиженного места подниматься не стала, — могу я попросить Вас быть аккуратнее с центральной инсталляцией? Мужчина молча кивнул и отправился в свободное плавание по моей скромной творческой обители, а я, в свою очередь, вновь окунулась в мир нашумевших «Шести минут». Стоит ли говорить о том, что отдельные слова громилы я тогда банально мимо ушей пропустила? — Приём, — начало переговоров по рации толсто намекнуло, что пора уже завязывать со своими делами и встречать очередного дорогого гостя с хлебом, солью и улыбкой в тридцать два недавно выровненных брекетами зуба, — обстановка удовлетворительна. Вновь застучали каблуки, но теперь уже в помещении появилась среднего роста женщина, которая заставила меня, мягко говоря, выпасть в осадок. Да уж, лица из высшего общества не были каким-то немыслимо редким явлением в моей жизни, но чтоб настолько… Такого я даже и представить не могла. — О… Оу, — ситуация сложилась не очень ловкая, потому что к такому жизнь меня точно не готовила, — здравствуйте, мадам Макрон, я очень рада видеть Вас в своём гнёздышке. — Здравствуйте, мадемуазель, — Бриджит на секунду замешкалась в попытках подготовиться к произнесению моей несчастной белорусской фамилии, ставшей для французов настоящей пыткой ещё с самых первых дней моего проживания в Париже, — с Вашего позволения, милая, могу я называть Вас по имени? Женщина лучезарно заулыбалась, тут же протягивая ладонь для рукопожатия. О, по меркам первых леди, «басяцких» повадках супруги самого молодого президента пятой республики не ходило слухов, о них снобы из «независимых» СМИ слагали легенды… Но ещё до знакомства я испытывала к ней исключительное чувство симпатии, а в жизни она излучала какую-то неимоверную энергетику, напрочь сносившую мне крышу. — Да, конечно, — я утвердительно закивала головой, принимая довольно крепкое рукопожатие, — понимаю, учитывая особенности французского, моей фамилией можно сломать язык. Провести Вам экскурсию или, может, хотите ознакомиться с моим творчеством самостоятельно? — Ох, Нина, для меня будет огромной честью, если Вы составите мне компанию! Всё сообщество так и гудит о Ваших успехах на поприще живописи. Видела Ваши работы на закрытии зимнего сезона в Токийском дворце, была весьма впечатлена, но очень огорчилась тем фактом, что последнюю предложенную к продаже картину забрали прямо у меня из-под носа… А вот и неотъемлемая черта французского менталитета — редкая болтливость, особенно когда речь заходит о похвале. Первая леди Франции без конца сыпала комплиментами, хотя всё ещё находилась буквально «на берегу» и даже толком не увидела ни одной «обитательницы» моего мизерного, по меркам столичных галеристов, арт-пространства. — Благодарю за тёплые слова, — я слегка склонила голову в благодарственном жесте и на мгновение прикрыла глаза, — итак, милости прошу… Когда бесконечный поток комплиментов остановился, мы наконец начали путешествие в мир современной живописи. Госпожа Бриджит Макрон, как оказалось, была человеком глубоко заинтересованным искусством, и, вопреки всем тем спорным высказываниям о моих работах журналистами из средней паршивости газетёнок, эта знатная, величественная женщина, щедро одарила меня восхищёнными взглядами, охами, вздохами и прочими радостями любого творца. Я по природе своей человек не слишком застенчивый, но что-то тогда не давало мне подойти к ней ближе расстояния вытянутой руки, так что в конце каждого «блока» я отстранённо стояла в сторонке и тихонько наблюдала за сменой выражения лица Бриджит, пока та смотрела на лучшие из моих работ. К моему счастью, мадам Макрон легко шла навстречу первой и говорила со мной в столь приятной и дружелюбной манере, что в миг моё сердечко растаяло, а лицо без конца расплывалось в дурацкой улыбке. — Нина, дорогая, Вы ведь действительно гений своего дела… Не помню, когда в последний раз чувствовала такой восторг от творчества современных художников! Понимаете, в современном мире постмодернизма… Когда-то искусство имело строгие рамки соблюдения эстетических норм, а сейчас… А сейчас куча мусора или подписанный писсуар могут обозвать искусством. Ваш почерк — это глоток свежего воздуха! — Ну, — я с тихим вздохом подавила в себе очередной выход на сцену внутреннего Владимира Вольфовича Жириновского из мира искусствоведения, — недаром постмодернизм — самое критикуемое на сегодняшний день направление. Для многих исследователей это не более, чем подтверждение смерти искусства или его застоя… В общем, непростая тема для обсуждения. — Вы правы, милая моя, Вы чертовски правы! Как хорошо, что столь юные деятели культуры так точно понимают эту проблему и не растрачивают себя понапрасну… Могу я попросить Вас наведаться в Елисейский дворец в ближайшее время? Разговор с главной женщиной страны показался мне чем-то совершенно удивительным, он буквально лился рекой, даже несмотря на существенную разницу в статусе и возрасте, и я чуть ли не каждой её фразе радовалась, точно маленький ребёнок, которого чужие родители похвалили на выставке поделок из пластилина. Был ли тогда на свете человек счастливее меня? Не думаю.