Этюд в Елисейских тонах

Это было очень странное чувство — сначала внутри всё сжалось, заставив отвернуться, а потом робость вдруг куда-то делась, и я позволила уронить себя на кровать, прижать к простыням всем своим весом. Сделала хриплый вдох, подаваясь Эммануэлю навстречу, ещё постоянно казалось, что я куда-то падаю. Мягкие прикосновения пальцев, тяжёлое дыхание, тихий бессвязный шёпот… Глубоко внутри от этого начинало шевелиться что-то волнующее и тёплое, доселе незнакомое. — Ты почему такая… потерянная? — Макрон мягко убрал с моего лица русую прядь, — может, не стоит себя мучить? Если хочешь прекратить, только скажи. — Нет, — я лишь отрицательно покачала головой и потерлась о его гладко выбритую щёку носом, — просто самую малость… Побаиваюсь. Помню тот трепет, с которым наблюдала за тем, как его пальцы скользят по худым плечам, как они мягко стягивают расстёгнутую спереди пижамную кофту с дурацкими оленями, очерчивают поглаживающими движениями выпирающие изгибы позвонков… Очередное стадо мурашек пробежалось по телу, когда за спиной тихо щёлкнула застёжка бюстгальтера, и я скорее рефлекторно сжала плечи, не то от смущения, не то от внезапно прошедшего по комнате ветерка, а Эль и не заметил или, по крайней мере, сделал такой вид, продолжая исследовать моё тело руками. Когда он вновь уложил меня на спину, сердце затрепыхалось от непонятной тревоги, и я сдавленно сглотнула. Президент навис сверху, внимательно рассматривая, а я только наблюдала за его мягкими уверенными движениями, от которых время от времени перехватывало дыхание. Мужские пальцы медленно скользнули вниз по животу и потянули завязку клетчатых штанов, поэтому мне осталось лишь бедра приподнять, чтобы окончательно избавиться от данного предмета одежды; следом его руки осторожно опустились на кружевную резинку белья, оттягивая её чуть вниз, но, заметив мою реакцию, Эммануэль со слегка досадливым вздохом убрал руку и вновь перешел на поцелуи. Жарко было неимоверно то ли просто от того, что сам президент Франции, такой горячий, сейчас прижимался ко мне голой грудью, то ли от поцелуев этих бесконечных, но дышать было уже определенно нечем, будто весь кислород из комнаты разом выкачали, оставив тонуть в этой вязкой, сладкой и немыслимо развратной духоте. И я покорно тонула, а Эммануэль всё медлил, всё ждал чего-то, продолжая неторопливо сводить меня с ума: губы его мягко коснулись внутренней стороны бедра, а потом горячий язык скользнул ещё ниже, и вот тогда-то тело по-настоящему задрожало, кончики пальцев закололо, а лицо и вовсе как будто онемело. Ох, черт… С губ сорвался короткий стон. Бесстыдный и сладкий, первый в моей жизни стон в мужских объятиях. — Хорошая девочка, — самозабвенно замурчал Макрон из «междуножья», на мгновение прерывая свои развратные ласки, — видишь, совсем не страшно. Эммануэль продолжил замысловатые движения языком, заставив меня выгнуться, сжать его голову бёдрами и судорожно цепляться за волосы на затылке. Я тогда, наверное, уже с ума сошла от новых ощущений; перед глазами всё смазалось, а он невозмутимо продолжал сладкую пытку. Странно, неловко, непривычно… — Если всё же хочешь попросить меня остановиться, — необычайно мягкий голос почти не нарушал тишины комнаты, но всё же выдавал своего хозяина с головой: Макрон, при всём своём богатом жизненном опыте, переживал не меньше моего, — сделай это сейчас. — Это больно?.. — Да, немного. Ты только ничего не бойся, моя хорошая. Вопрос получился совсем уже нелепым, но сдержать его я никак не смогла. Не знаю, какого ответа я ожидала тогда, но слова Эммануэля казались истиной в последней инстанции, не то, что бесконечные байки про «адски больно, что-то рвётся, а ещё кровь, везде кр-р-ровь»! Нет уж, на тот момент я была уже взрослой девочкой с высшим (хоть и гуманитарным) образованием, примерно знающей, что такое женский организм и как он работает. Дождавшись моего утвердительного кивка, Макрон отстранился, дабы избавиться от собственной одежды, а ещё из уже давно лежавшего на полу худи что-то блестящее достать: видимо, именно то, зачем на обратном пути из супермаркета он «внезапно» решил в машину заглянуть. Когда с его одеждой тоже было покончено, президент снова навис надо мной, отвлекая поцелуем. Горячо… Сначала сжалась, почувствовав давление, а после замерла, с головой захваченная новыми восхитительными ощущениями. Эль почему-то остановился, потом толкнулся вперёд, и вот тогда уже стало больнее, поэтому пришлось стиснуть зубы, тихо пискнув. — Больно… Не-е-емножечеко… — Я говорил, что люблю тебя, Нин? Президент всё медлил, а я с огромным усилием пыталась не напрягаться, как бы смешно это не звучало. Постепенно он начал двигаться, пока осторожно и медленно, но уже порыкивая от нетерпения, а мне всё ещё приходилось жмуриться и цепляться за его плечи. Макрон без конца шептал что-то успокаивающее на ухо, в смысл я не вдавалась, только бестолково кивала, про себя отмечая, что с каждым движением, отдававшимся во всем теле горячей дрожью, становилось всё легче. Конечно, к моему девичьему разочарованию, неземным удовольствием в тот вечер и не пахло, но это странное ощущение наполненности… Странно, стыдно и очень приятно одновременно. А потом связные мысли окончательно исчезли, оставив меня лишь судорожно цепляться за его плечи, задыхаясь, касаясь губами шеи, напрочь позабыв обо всем окружающем мире, сосредоточившим сейчас всю свою важность в горячем теле, вжимающим меня в мягкие простыни. Не знаю, сколько времени прошло, но потихоньку возвращавшаяся реальность отдавала теплом, а ещё природнившимся запахом парфюма с перечной мятой и цитрусом, и я неохотно приоткрыла глаза, искоса поглядывая на упавшего рядом Эммануэля, который тут же поймал мой взгляд и притянул ближе к себе, не говоря ни слова. Когда мы оба вернулись в чувства, очень сильно захотелось подышать свежим воздухом и, в то же время, отравить лёгкие очередной дозой никотиновых смол с химозным привкусом ментола, поэтому я замоталась в одеяло и убежала на балкон, откуда дул соблазнительный ночной ветерок. Эммануэль присоединился ко мне чуть позже, уже одетый и даже причёсанный, настоящий француз. Обнял меня со спины, опустил голову на плечо и мягенько чмокнул в щёку, и я не сдержала ласковой улыбки. — Расскажешь, как так получилось, что ты дымишь с малолетства? Облачко дыма, расплываясь, поднялось к небу и быстро рассеялась благодаря лёгкому ветерку. Я проследила за ним отсутствующим взглядом, и, очевидно, Эль подумал, что я его не услышала, поэтому уже открыл рот, чтобы продублировать вопрос. — Ни… — Я слышу-слышу. Ну, как помягче сказать, — я на несколько секунд задумалась, взвешивая в голове все «за», «против» и стоит ли вообще портить замечательную ночь тяготами прошлого, — отец заставлял самокрутки крутить. Сигареты-то денег стоят, а так самого трезвого на улицу зашлют, он бычков наберёт, потом меня рядом посадят и учат, чтобы потом, когда сами никакущие, я им «помочь» могла. Потом и сама закурила, как съехала… Никотиновое голодание и всё такое. Во-о-от. В горле тогда встал неприятный комок, но не от накатывающих слёз: виной тому были терзающие меня сомнения, стоит ли вообще кому-то изливать душу на тему того, что уже сто лет назад прошло, ещё и портить этим свой «ангельский» образ в глазах не последнего мужчины в моей жизни. — Ох, — Макрон прижался крепче, настолько, что я едва не выронила из рук почти целую сигарету, — мне очень жаль, милая. Если тебе тяжело об этом говорить, я не заставляю. — Да нормально, иногда выговориться полезно. Я как-то, если честно, воспринимаю это как должное уже… Ну типо, было и было, — я пожала плечами, делая очередную затяжку, — иногда, конечно, грустно бывает, но не более. Мы с тобой никогда вопросы семьи не поднимали, надо нам это безобразие исправить. Ты первый. — Отличная идея, психологи говорят, что разговоры о семье помогают обозначить личные границы в отношениях, — кажется, в тот момент мы смотрели примерно в одну точку на горизонте, я потом ещё долго представляла, как это выглядело со стороны и даже набросала приличный скетч, который планировала написать на холсте, — но, мне кажется, ты ничего интересного не услышишь. Двадцать первого декабря тысяча девятьсот семьдесят седьмого года в славном городе Амьене, ровно через день после принятия Вьетнама в ООН, у двух докторов медицинских наук, доселе не знавших горя, родился будущий президент Франции. Но фактически меня, кстати, воспитывала бабушка, умнейшая женщина, была директором колледжа, в котором мы с Бриджит познакомились. Она скончалась в начале моего президентского срока, и если есть источник моих убеждений и политических взглядов… То это она однозначно. Думаю, историю знакомства с Бриджит ты уже из каждого утюга послушала, так что опустим. Первая вышка в Нантер-ля-Дефанс, вторая в Национальной школе администрации, какой-то период работал на кафедре… Четыре года нудной работы финансовым инспектором, потом постепенно добрался до генсека в банке Ротшильдов. Что там ещё было… А, потом опять министерство экономики при Олланде, потом выборы в семнадцатом году. И, вот, я здесь, обнимаю очаровательную леди и ещё немножко президентствую. Твоя очередь. Ненадолго повисло молчание, потому что стало слегка неловко. Вот они, доярка из Хацапетовки и буквально, мать его, президент Франции, ещё и первоначально выходец из интеллигентных кругов родом. — Эх, врачи и педагоги, вот это комбо у тебя… А мои в запое по жизни были, сколько себя помню. Никто не работал, только пенсия по инвалидности, это евро сто на двоих, иногда ещё на рынке бычками торговали, но это редко. Пьянки, гулянки, драки, деньги все пропивали, жрать нечего… Помню, в тёплое время рыбы много было, а зимой оладушки жарила на воде, — я на мгновение зависла, глядя на догорающую в руках сигарету, которая вот-вот грозилась обжечь мне пальцы, — ну, типо муку с водой и солью мешала и на сковородке жарила. А как-то мука закончилась, отец собаку на мясо к макаронам пустил… Ладно, я уже что-то перегибаю, наверное. — Давай договоримся, — Эль выглядел очень расстроенным и слегка с дуба рухнувшим, но оно и неудивительно, я бы тоже удивилась, услышь подобное от близкого человека, — мне, признаться честно, уже сейчас невыносимо больно слушать это. Но рассказывай ровно столько, сколько тебе требуется. И часто в ваших краях такое?.. — Ещё одно высказывание, дискредитирующее меня по национальному признаку — не буду тебе ничего рассказывать, — я беспечно показала Эммануэлю язык, в попытках скрыть свои внутренние сомнения насчёт правильности происходящего, — но меня опека забрала достаточно рано, я ещё в школу не пошла даже. Отец тогда в очередной раз мать лупить начал, а я, спасательница Малибу малолетняя, заступиться попыталась, ну он меня по голове и огрел. Честно, мало что помню из тех времён, дед рассказывал, что я тогда несколько дней в реанимации пролежала, потом они меня к себе в Беларусь забрали, отца посадили через какое-то время, до сих пор срок мотает вроде, а маму просто прав лишили. Я к ней очень вернуться хотела, но бабушка с дедушкой против были, оно и правильно, наверное. Лет в двенадцать я её потом впервые увидела, помню, так рада была… Она мне всё клялась и божилась, что работать начнёт и скоро все вместе жить будем, но обещанного три года ждут. В общем, снова запила, а там через месяц и печень отказала… Снова повисло молчание, нарушаемое лишь тихим и каким-то судорожным дыханием. Признаться честно, я сама от себя в шоках-в кошмарах была, потому что наконец решилась поговорить об этом с кем-то, кроме специалиста соответствующего профиля. Видимо, психотерапия таки дала свои плоды, и зря я ругалась на отсутствие ощутимого результата. Однако стоило мне предпринять попытку продолжить, голос отчего-то оборвался, на горле будто сомкнулись чьи-то костлявые пальцы, а глаза нежданно-негаданно заволокла влажная пелена. На душе отвратительно заскребли кошки, а ещё отчего-то стало безумно стыдно. Наверное, всё же, время ни капельки не лечит. Время не зашивает раны, оно просто закрывает их сверху марлевой повязкой новых впечатлений, новых ощущений, жизненного опыта. Время — плохой доктор, оно заставляет забыть о боли старых ран, нанося всё новые и новые. Так и ползём по жизни, как её израненные солдаты, и чем больше наш жизненный опыт — тем больше количество на скорую руку наложенных повязок. Но иногда, зацепившись за что-то, эта повязка слетает, и свежий воздух попадает в рану, даря ей новую боль. А ещё новую жизнь. Три поцелуя в макушку и один в скулу. Понятия не имею, сколько тогда было времени, но рассвет уже заводился где-то за многочисленными парижскими высотками, и Эль ещё долго вытирал эти дурацкие слёзы с моих бледных, почти алебастровых щёк с сильными оттенками сливочного и фарфора, как когда-то выразился мой мастер из Академии. Но в голове тогда отпечаталась одна-единственная фраза: — Je prendrai toute ta douleur, aussi loin que tu aies, je te protégerai malgré tout. Никогда не понимала, почему это называют всего лишь разбитым сердцем, когда по ощущениям все кости тоже переломаны.