Этюд в Елисейских тонах

— Идея о том, что человек создан по образу Божьему, ведёт не только к мысли о равенстве Бога и человека или даже к мысли о независимости, — Эммануэль туда-сюда глазами водил, наблюдая за мной, расхаживающей по кухне в одной его парадно-выходной рубашке, — из этой идеи вытекает центральное для гуманизма убеждение: в каждом человеке заключается всё человечество. — В общем, — я закинула спагетти в большую кастрюлю, немного помешала силиконовой лопаткой, а потом плюхнулась к ушедшему в философскую лирику политику на колени лицом к нему, — все профессии важны, все профессии нужны. И вот дальше рассуждения на религиозную тему прозвучали бы совсем уж неуместно. Признаться честно, с подросткового возраста я твёрдо была убеждена в том, что религия даёт человеку внутренний стержень, государству — отличный механизм воздействия, а церкви — способ заработка на этом самом стержне, не больше и не меньше. Только вот после того, как моя девичья честь была принесена в жертву богу лжи и гормонов, в голову всё чаще приходила навязчивая мысль заглянуть в собор Александра Невского, что расположился совсем недалеко от Триумфальной арки. И ещё желательно, чтобы этот визит не был обусловлен очередным пленэром на совершенно неинтересную мне тему. Только страшно было неимоверно, а ещё неловко как-то… Может, это было своеобразным выражением подсознательного желания спастись от внутреннего отвращения к самой себе из-за всего происходящего вокруг, а может ещё какая мишура — этого мне знать и по сей день не дано. — Слушай, а, — я сделала задумчивую паузу, отводя глаза куда-то в сторону, — тебе в какие края? Может, подкинешь меня до Триумфальной арки? — Хм, — Макрон задумчиво прищурил свои хитрющие голубые глаза, — если покормишь меня чем-то вку… Погодите-ка, это же твоя прямая обязанность. — Э, — я уже было вспыхнула от возмущения, но быстро смекнула, что мой mr. President придумал очередную гениальную шутку, — это почему ещё? — Потому что, согласно Женевской Конвенции, каждый пленный должен быть снабжён питьевой водой и пищей в достаточном количестве, а также необходимой одеждой и медицинской помощью, — он состроил страдальческую мину и откинул отросшую переднюю прядь, — рубашку ты у меня уже отжала, а я, юная леди, уже больше месяца в заложниках у этих очаровательных ног. — Ой, ну, — от такой милоты я мгновенно расплылась в мягкой улыбке и опустила ладонь к себе на щёчку, чувствуя, как приливает к ней кровь, — уговорил, но без рубашки как-нибудь уж перебьёшься, она мне больше идёт. — Ну даже и не знаю, — Эммануэль звонко хлопнул меня по правой ягодице, а потом крепко и совершенно недвусмысленно сжал её своей широкой ладонью, — она, безусловно, тебе к лицу, но без рубашки ты мне нравишься ещё больше, куколка моя. У Макрона был нескончаемый запас красивых, забавных и иногда кринжовых прозвищ для меня, но иногда вместо умиления тараканы, табунами шатающиеся по извилинам моего куриного мозга, подбрасывали мысли о том, что вот сейчас он вернётся домой и точно так же всякими «цветочками», «куколками», «лапочками» и «кошечками» будет называть Бриджит. И причём окажется совершенно прав, потому что она его законная супруга, а я та, чью судьбу мне пророчили учителя в школе, когда слышали мои «голубые мечты» о профессии, связанной с живописью. Я стала содержанкой женатого дяденьки в два раза старше и, что самое отвратительное, ни капельки об этом не жалела. Стеснялась? Возможно. Ругалась на себя? Вполне. Испытывала чувство вины перед Бриджит? Безусловно! Но уж точно не жалела. — Если куколка будет ходить по квартире без рубашки, твои макароны для Макрона по элитному белорусскому рецепту слипнутся и превратятся в чуть менее элитные пельмени. Пусти, чумной, — содержимое сковороды, накрытое прозрачной крышкой, угрожающе зашипело, но президент нашей славной ядерной державы был непреклонен, — сам же умрёшь от инфаркта жопы, если там подгорит что-нибудь. Когда мне таки удалось вырваться из его мёртвой хватки, предстоящее чудо-блюдо благополучно было спасено, возможно даже в последний момент, и я уже в спокойном ритме продолжила процесс приготовления своего кулинарного шедевра: слила лишнюю воду, смешала обжаренный фарш и спагетти, а потом щедро бахнула туда несколько ложек густой томатной пасты насыщенного красного цвета. — Выглядит необычно, но пахнет вкусно. Это какое-то национальное блюдо или ты сама придумала? — Это, можно сказать, семейный рецепт. Дед по молодости, в советские времена ещё, на Урал в экспедиции ходил геологом, вот оттуда и притащил в свою деревню под Гомелем два экспоната: бабушку и сей чудесный рецепт. Я, кстати, от обоих просто без ума была, каждую неделю умоляла приготовить мне «макароны по-дедовски», очень забавное название, правда? — Милота какая, — Эммануэль потёрся носом о мой затылок, — долго ещё? Я голодный, как волк, ещё чуть-чуть — съем тебя саму. Эммануэль был человеком до ужаса тактильным, поэтому каждый раз, когда мы оставались наедине, он лип ко мне, точно пиявка на сеансе гирудотерапии: если я занималась чем-то в вертикальном положении — без конца обнимал и зарывался носом в волосы, когда сидела — гладил по коленям, укладывался на них головой, закидывал мои ноги на свои, а уж если выпадал шанс поваляться вместе хоть полчасика… Тут, наверное, можно комментарии опустить. В общем-то, ни для кого макроновская любвеобильность секретом не была, потому что весь мир с радостью наблюдал за тем, как «фриковатый красавчик-француз» хватал за коленки Дональда Трампа, целовался с Ангелой Меркель, а ещё обнимался с Владимиром Владимировичем, пожирая его полным вожделения взглядом. Но все эти «сопливые нежности», которых я так старалась избегать всю свою жизнь, покорили меня куда сильнее, чем ожидалось: рядом с ним я всё время чувствовала себя ребёнком, которому показывают что-то сокровенное и очень личное, словно посвящают во взрослые тайны. — Подавишься, котик, — я легонько хлопнула его ладонью по макушке, даже не удосужившись обернуться, потому что процесс перемешивания требовал особого внимания, дабы все макароны не вывалились куда-нибудь на пол, — сейчас уже можно, но лучше подождать, чтобы всё пропиталось, вкуснее будет. — Ну, тогда у меня не остаётся иного выхода, — в следующее мгновение я почувствовала, как мужские руки кольцом сдавили меня в районе талии, без особых усилий отрывая от земли и разворачивая в пространстве на сто восемьдесят градусов, — придётся идти на радикальные меры. Эль, несмотря на всю свою природную эмоциональность, всегда вёл себя уверенно и спокойно, никому ничего не доказывая — это, наверное, профессиональный отпечаток, который накладывает на человека госслужба. Разгорячённая кожа коснулась прохладной, слегка шершавой поверхности, а я, признаться честно, как-то упустила момент, когда успела переместиться из железной президентской хватки на многострадальный обеденный стол, которому на тот момент ещё предстояло повидать вагон и маленькую тележку разного характера происшествий. — Ну и способы у тебя, — пока Эль нетерпеливо расстёгивал пуговки на моей (своей) рубашке, я весело хохотнула, мягко коснулась губами его кадыка, а руки потянулись к пряжке ремня, чтобы хоть как-то инициативу проявить, — голод утолять… Пряжка наконец поддалась, и Эммануэль облегченно выдохнул, потому что ему в своих блистательных президентских штанах явно уже стало тесновато. И это вот грозный руководитель третьей ядерной державы мира? А впрочем, колени от него и правда дрожали, но только не от страха. Макрон целовал нежно и многообещающе, слегка надавливая на плечи, чтобы уложить меня лопатками на холодное дерево. И что бы сказали многострадальные «жёлтые жилеты», увидь они, как горячо ненавистный ими президент хватает своего непосредственного сотрудника за соски и до невозможности сладко касается их языком? Выпали бы в осадок молча, причём от зависти. Когда наше развратное деяние подошло к концу, лежавший на подоконнике телефон подло зажужжал, и тогда выявился ещё один досадный недостаток Эммануэля Макрона: если речь заходила обо мне, этот чумовоз безоговорочно и безвозвратно терял всё своё умение врать и придумывать отговорки. — Мы с мадемуазель Ниной всё утро ловили мышь в её студии, ничего не знаю. Авторитетно заявил своему пресс-секретарю президент, обнимая меня свободной рукой, и по его интонации сразу стало ясно, что месье Гриво прекрасно понял, какую именно мышь мы там ловили. Если он не великий глухой, конечно. — Макароны-то есть будем?