Этюд в Елисейских тонах

Из всех любезно предоставленных органов Эммануэль Макрон лучше всего трахал, безусловно, мозги: отношения с президентом, к моему разочарованию, включали в себя не только туфли от Луи Виттон, но и его бесконечные отчёты-командировки-военные сборы, безупречный дипломатический имидж и безукоризненную точность абсолютно во всём. Макрон был умопомрачительно требовательным к другим, но ещё больше — к себе, поэтому даже если бы ему добавили двадцать пятый час в сутки, это не особо бы помогло, потому что в реалиях сегодняшнего дня он немедленно занял бы его очередным звонком Путину, Зеленскому или какому-нибудь условному Шольцу. Мы в начале лета не виделись почти. Нет, конечно, я всё так же исправно отчитывалась ему по своей деятельности в стенах Елисейского дворца, но вот чтобы просто посидеть у меня дома, обнимаясь, целуясь и совершая друг с другом разного характера развратные действия… На это времени катастрофически не хватало. Я всё уговаривала себя, что у нас тут вообще-то не время отдаваться низменным желаниям: в Европе случилось первое за много лет наводнение, всё так же лютовал коронавирус, а на центральных улицах Парижа без конца бунтовали беженцы. Ещё я стабильно напоминала себе, что его самая большая любовь — это вовсе не я, а во-о-он тот пакет санкций против Венесуэлы, исправленную версию которого он прямо при мне по телефону требовал показать уже в тридцатый раз. В какой-то определённый момент всё это перестало помогать. И вот тогда я начала залипать на его голос, слегка курчавые волосы и губы, даже когда его просто мотали по телеку; потом начала представлять себе всякие грязные вещи за ужином в Елисейском дворце… Но Эль был совершенно непреклонен и придерживался первой заповеди советских лётчиков — «первым делом самолёты, ну а девушки потом». Это всё вызывало во мне навязчивую идею выкрасть его с очередного совещания G7, повалить на пол и нависнуть с абсолютно беззастенчивым, простигосподи, вопросом: «ну что, как ебать тебя будем?» — Чуть выше подбородок, — очередной портрет ещё был на стадии разработки, поэтому я заставляла Бриджит без конца позировать мне, дабы создать что-нибудь воистину виртуозное, — и левее… Нет, наоборот. Не… Ай, ладно уж. — Деточка моя, — Макрон тягостно вздохнула, и в тот момент я её отлично понимала, — ты хоть отдыхаешь? Всё ещё замечательно выглядишь, но какая-то замученная. — Покой нам только снится, — небрежно брошенный альбом с очередным незадавшимся скетчем заскользил по гладкой поверхности стола и укатился с него куда-то восвояси, — пашу, как папа Карло с этой биеннале проклятой… Нет, не подумайте, это огромная честь, что-то мне подсказывает, что всё это в лучшем случае на бесценном опыте и остановится. — Ну-ка, не говори глупостей, — женщина нежданно-негаданно ухватила меня за плечи, — с твоим внутренним гением там никто не сравнится, готова поспорить, принесёшь нашей стране славную победу, зря ты себя ругаешь, дорогуша. — Да причём тут, — я отвела глаза в сторону, рассматривая очередную золотую завитушку на обоях, — просто это объективно не мой уровень на сегодняшний день… Вы не забывайте, что искусство — это сфера специфическая, сегодня мировое сообщество не на стороне реализма, как бы печально от этого не было. Мне нужно что-то свежее, а свежее к презентации я при всём желании не подготовлю… Ещё и за политический контекст по головушке никто не погладит. — А что там за контекст у тебя? Не думаю, что исторические события без активной пропаганды особую роль сыграют, ты же никого не агитируешь. — Ой, ну конечно, — я страдальчески подпёрла щёку ладонью и в смятении закачала головой, — у нас во всём пропаганду и оскорбления видят, даже там, где их близко нет… Всегда так было, всегда так будет. Нет, в принципе, я могу попробовать отвезти туда несколько последних портретов, это будет неплохим предвыборным пиар-ходом… — Понять никак не могу, тебя разве кто-нибудь укусит, если ты просто съездишь туда и лишний раз появишься на людях? Мало ли кто туда приедет, инвесторы лишними не бывают. Нет, конечно, нам совершенно не в тягость обеспечивать тебя всем необходимым, но… Сама понимаешь, это вопрос твоего личностного развития. Первая леди пересела на обитый красным вельветом диван, совсем близко, настолько, что даже напряжно как-то стало, а потом и вовсе обняла меня за талию, опуская голову на грудь. Жёванный крот, у вас это семейное что ли? За все части тела по поводу и без меня хватать. — Ты ведь не против, если я чуть-чуть побуду в твоих объятиях? Ох, так иной раз не хватает от детей и внуков тепла, совсем от рук отбились… Внучка старшая чёрту подобна стала, гормоны подростковые в голову бьют. Вроде внешне уже такая мадам, а по мозгам ребёнок, и ведь не докажешь… — А сколько ей? — я таки преодолела отчего-то подступивший к горлу ком и приобняла женщину одной рукой, — а, шестнадцать исполнилось на днях, помню. Ну, самый сложный возраст, дальше попроще будет. Помню, у меня все одноклассники фигню творили неимоверную, а я пока три раза в неделю в художку за сто километров от своего села Кукуево доеду, никаких сил уже не останется. А жаль, если честно, лучше подурить в молодости, чем потом в сознательном возрасте страдать. — Ой, милая моя, говоришь так, будто ты уже мне ровесница, а то и старше, у тебя сейчас лучший возраст на свете. Знала бы ты, как же быстро летит эта жизнь! У меня ещё юношеская дурь не успела выветриться, а уже старческий маразм подступает… Кстати о юношеской дури, ты не хочешь на следующей неделе составить нам компанию в поездке в Барселону? Погуляешь, поплаваешь, футбол посмотришь, если захочешь. Там просто божественное побережье, может, даже вдохновишься на что-нибудь, что положит к твоим ногам всех судей на биеннале… В общем, ты поняла мой посыл, тебе явно нужно проветриться, а то скоро засохнешь от того, насколько у нас в Париже душно. — Я? — помню, смотрела тогда на свои руки: кожа, залитая солнцем — бледный фаянс с прожилками синих вен, дрожащие пальцы, и я отчего-то особенно сильно занервничала, а воздух, точно невкусный сироп от кашля, залился в лёгкие вместе с сухим ветерком, — да я как-то… Даже не знаю, работы полно, диссертацией заниматься нужно, да и… Это семейная поездка, наверное. Мне тогда в очередной раз захотелось треснуть хорошенько по наглой своей роже за этот вопиющий факт лицемерия. Сижу, такая вся невинная овечка, как будто не я уже второй месяц перед её мужем ноги раздвигаю. Перед тем самым мужем, что, видимо, уже постепенно начал терять ко мне интерес. — Ой, семейная, скажешь ещё, — Бриджит небрежно отмахнулась, сморщив лоб в не особо довольной гримасе, — мы там без тебя скиснем, уже все к тебе привыкли. Ты вот неделю к нам не приезжала, как-то даже пусто на душе было. Ладненько, ты подумай хорошенько, когда ещё появится такая возможность? Эммануэль будет играть в составе благотворительной команды на товарищеском матче, это великолепие стоит узреть в живую. Женщина весело захохотала, и я тоже не сдержала улыбки, представив президента, бегающего по футбольному полю в очаровательных спортивных шортах, а потом, как обычно, обнимающегося со всем сущим, чтобы желтушники в очередной раз написали тысячу статей о его мнимом «гействе». — Я сейчас поняла, что за всё время, что живу в Европе была на море один раз, с пленэром в Ницце… Не доводилось как-то, если честно. — Ну вот видишь! Сама судьба говорит тебе, что пора отдохнуть или, как минимум, сменить обстановку. В общем, решено, собираешь свои вещички, берёшь лучший купальник… И мчишь с нами! В ответ я только пожала плечами и отправилась на поиски обиженного жизнью альбома. *** Церковный свод, украшенный шатровой крестово-купольной композицией, что олицетворял Христа и четырех евангелистов, возвышался над окружающими храм зданиями, стены, возведённые из тесаного бело-желтого камня, сияли чистотой в свете закатного парижского солнца. На переднем фронтоне блестела яркая мозаичная композиция, кажется, руки Бейдемана — всё это мы долго и нудно проходили на истории искусства ещё в незапамятные времена. Настенная живопись, выложенные разноцветной мозаикой фрески и рукописные иконы… Все они украшали храм изнутри, а через витражные окна отдельными лучами проникал солнечный свет, падая на руки замысловатыми тенями. В самом центре возвышался знаменитый двухъярусный иконостас, сверкали серебряные подсвечники, дымили лампадки — за историю своего существования парижский собор Александра Невского собрал целую коллекцию драгоценной утвари и разномастных церковных предметов, которая со временем стала бесценной. Историк говорил, что их приобретали за счёт пожертвований, принимали в дар от состоятельных покровителей, организаций и обычных неравнодушных людей. Не знаю, каким образом поборола все свои сомнения и загоны, но вот, спустя стопицот миллионов лет хождений вокруг да около, я наконец стояла в центре огромного зала, где каждый шаг отражался от стен звонким эхом, и… Абсолютно не понимала, что делать дальше, поэтому так и ходила дурочкой от одной иконы к другой, в попытках духовно обогатиться. — Девочка, дочка… — я вдруг почувствовала, как кто-то настойчиво начал хватать меня за руки, сбивчиво умоляя скрипучим голосом, — беда… Беда тебе… — А? Позади меня стояла бабушка, уже совсем старая: сгорбленная, всё лицо в морщинах и волосы седые, а глаза — внимательные, блестящие от слез. Я таких в Париже ещё не видела, всегда казалось, что они только в постсоветском пространстве обитают, а здесь только весёлые, молодые душой женщины в длинных пальто и с мелкой собачкой на поводке. — Вот перестанешь жар на руках чувствовать — пропала ты, дочка… Я замерла на секунду, а потом вздрогнула, будто током ударило. Ладонь вся в застывшем воске была, а пламя пальцы до мерзких волдырей обожгло — я и не заметила даже. — А я, — я с невиданной жадностью вдохнула остро пахнущий ладаном воздух, и длинная церковная свеча, судорожно вздрогнув, потухла, — а я, бабуль, уже перестала… — Эх, — старушка сокрушенно схватилась за голову, — пропала… Не верит в тебя больше Бог! *** — Нина, — сквозь мутную дымку тревожного сна я почувствовала, как холодные пальцы коснулись лба, а потом сменились мягкими губами, — открывай глазки, это всего лишь страшный сон. — А? — я совершенно неэстетично приоткрыла правый глаз, и мир вокруг неприятно запульсировал, отдаваясь тупой болью в затылке, — а, сон… Когда чёткость зрения мало-мальски вернулась, перед глазами вместо размытого пятна образовался слегка с дуба рухнувшего вида Макрон: он сидел на краешке кровати, растрёпанный, с нелепо болтающимся на шее галстуком, и в свете пробивающихся сквозь тяжёлые шторы лучей солнца выглядел в некоторой мере зловеще. Но это пока не поднял на меня свои несчастные голубые глаза — такие, как у побитых собак обычно бывают. — Ты как себя чувствуешь сейчас? Зачем пугаешь меня так? — Не шуми, пожалуйста, — я ухватилась за продолжавший болеть затылок и сморщилась, переворачиваясь лицом в подушку, — голове больно… Постепенно в памяти начала складываться цельная картинка произошедшего: вот в попытках подбить на поездку в Барселону меня тискает за бока Бриджит, вот я ищу под столом улетевший куда-то альбом, а потом… А потом падаю ничком в кафельный пол, просто потому что голова адово закружилась и затошнило неимоверно сильно. Штош, бывают в жизни огорчения. Тем более, я тогда постоянно пила кофе смешанный с колой, не спала ночами, рисуя и играя в телефон, а когда спала, снилась всякая лютая дрянь и после пробуждения казалось, что по тебе трактор случайно проехался. — Бледная стала, как плесень. Голодовку объявить решила? Голос его тогда звучал столь раздражительно, будто я государственную измену совершила, а не в обычный обморок плюхнулась. — Я не специально, — от слов Эммануэля почему-то заскребли кошки на душе, в носу отвратительно защипало, и я снова повернулась на бок, обнимая соседнюю подушку, — ничего не как плесень. Я всегда так выгляжу. — Нин, — он обхватил собственную коленку сцепленными в замок ладонями и поднял глаза в потолок, — я понимаю, что тебе очень сильно не хватает моего внимания, но это же не повод голодом себя морить, правильно? Бриджит на тебя настучала, раньше ты никогда от обедов-ужинов с ней не отказывалась, а сейчас можешь по десять часов подряд работать, головы не поднимая, и это только здесь, у всех на виду. — Да причём тут, — я поджала согнутые в коленях ноги, — я ем, просто… Просто работы много, ну и… Я, если честно, слегка тревожно себя чувствую. Сны всякие снятся, а ещё… Я без конца мяла ставшую подобием антистресса подушку, пытаясь подобрать нужные слова, чтобы Эль не принял меня за сумасшедшего параноика. — Прости меня, пожалуйста, хорошая моя, — президент, даже не дав мне договорить, тягостно вздохнул и прилёг рядом, поверх тяжёлого пухового одеяла, — мне не стоило начинать на тебя ругаться. Я правда очень сильно испугался, когда увидел тебя в таком состоянии… Сильно плохо сейчас? От такого резкого поворота событий мой едва очухавшийся ото сна мозг даже забыл о том, что ему жизненно необходимо пытать меня очередным приступом головной боли. Скорость, с которой Макрон переобулся из злого недовольного папочки в ласкового котёночка, просто поражала, поэтому я даже растерялась. — Ничего смертельного в обмороках нет, подумаешь… Перетрудилась, — когда Эль прямо в одежде залез ко мне под одеяло и крепко прижал к себе, зарываясь носом в растрёпанные светлые волосы, я попыталась свести всё в шутку, — это всё временные сложности… Ох… Резкий запах мужских духов ударил в нос, и тошнота с новой силой подступила к горлу, заставив сначала согнуться пополам, а после вскочить с кровати и двинуться по известному адресу, обниматься с белым другом, попутно благодаря господа за персональную уборную в каждой комнате этого трижды проклятого Елисейского дворца.