Этюд в Елисейских тонах

— А, — я с огромным трудом заставила себя издать хотя бы один звук, потому что на горле будто сомкнулись чьи-то отвратительно костлявые пальцы, лившие меня возможности вдохнуть или выдохнуть, — ты… Уезжал? — А тебя не предупредили что ли? Эти испанцы когда-нибудь доведут меня до ручки… То не заткнёшь, то, наоборот, слова не вытянешь из них. — Да, конечно, — в ту же минуту я почувствовала, как от напряжения задёргались зрачки, — всякое бывает… Да. — Я что сказать-то хотел… Мне ещё пару дней здесь торчать точно, помимо марокканцев этих несчастных ещё огромная куча дел. Если есть желание, можешь ко мне в Мадрид прилететь, поселим тебя в посо… — А можно, — не успел Эммануэль договорить, я судорожно выдохнула в трубку и прервала его на полуслове, — можно мне домой?.. До аэропорта я добралась на такси, ни с кем даже не попрощавшись, просто молча забрала из отеля скромные пожитки и слилась восвояси. На этот раз я регистрировалась уже не из правительственного терминала, и вместо президентского джета на взлётно-посадочной полосе меня встречал самый обычный Аэробус с растянувшейся по всей длине надписью «Air France». — Вы в порядке, мисс? — рыжеволосая стюардесса аккуратно, едва ощутимо, подхватила меня под спину, очевидно, испугавшись, что я рухну прямо посреди коридора, — я могу проводить Вас на место. — Всё хорошо, спасибо, — кадры вокруг менялись, точно в замедленной съёмке, а мир будто потерял все свои цвета и в мгновение стал тусклым и жухлым, как берёзовый лист в конце ноября, — я… Просто задумалась. — Уважаемые пассажиры! Наш самолёт, выполняющий рейс Барселона-Париж, начинает снижение и заходит на посадку в международный аэропорт Шарль-де-Голль. Просьба пристегнуть ремни безопасности и привести спинки ваших кресел в вертикальное положение! Когда экипаж летательного аппарата объявил о полной остановке, пассажиры спешно засобирались: со всех сторон защёлкали замки, кто-то доставал ручную кладь с верхних полок, кто-то собирал разбежавшихся по салону детей, а кто-то и вовсе двинулся к выходу. Мир, безусловно, не крутился вокруг меня и моих личных проблем, а жизнь продолжалась. *** Тёплый свет расползся по выцветшим обоям у самого потолка, в застоявшейся за неделю без посетителей квартире было очень тихо, пахло пылью, бумагой и сухой землёй из цветочных горшков, а за плотно закрытыми окнами размеренно шумела столица: в Париже не было так жарко, как в южных регионах Европы, но духота стояла просто неимоверная. Очень хотелось спрятаться в какой-нибудь тёмный подвал, подальше от всего живого, и не выходить оттуда до тех пор, пока не станет чуть легче дышать. Из разбитой по пути домой коленки сочилась кровь, беспощадно пачкая собой светлую ткань новых спортивных треников, но особого дискомфорта от этого я не чувствовала, поэтому до самой ночи так и пролежала на диване, крепко прижав к себе синтепоновую подушку с дурацким вышитым на ней медведем. Ощущение было такое, будто тебя привязали к рельсам и потом пустили по ним товарняк: он проехался всей своей сотней многотонных вагонов, но всё равно не убил, и вот ты лежишь на земле, измолотый, смотришь вверх, но вместо неба видишь только грязно-белый потолок. — Привет, бабуль, — в определённый момент ко мне пришла мысль о том, что неплохо было бы позвонить старикам, а то совсем про них забыла с этими дворцовыми интригами, — ну, как у вас дела там? В ответ с небольшим подвисанием из-за сомнительной скорости деревенского интернета послышался встревоженный бабушкин голос. Судя по всему, я своим поздним звонком её разбудила, дурная моя голова. — Прывітанне, унучка! Што здарылася? — Нет-нет, ничего не случилось, просто так набрала… — Час бачыла? Напалохала мяне, дурная! Мы з дзедам спім ужо даўно, яму заўтра на працу з раніцы, трэба выспацца. — А, извини, пожалуйста, — на языке откуда-то появилась отвратительная горечь, слова будто в горле застряли, а мысли в голове путались, точно тонкие вязальные нитки, — я тогда… Завтра позвоню, хорошо? — Звані-звані, а то ўжо забыліся, як голас гучыць. Добрай ночы, унучка. Остро хотелось поделиться с самым дорогим человеком всем тем, что на душе лежало, рассказать, как мне страшно и одиноко в этой чёртовой Европе, но я в очередной раз решила промолчать, потому что… Ну просто потому что. Взамен в голову пришла другая гениальная мысль, которая тут же воплотилась в жизнь с помощью одного короткого сообщения в «iMessage». Едва ли прошло двадцать минут, когда висящую в квартире тишину разорвал противный звук дверного звонка, и это чисто физически не мог быть тот, кого я сама пригласила. Волей-не волей пришлось оторвать голову от подушки и выглянуть на свет божий; вдруг там пришёл какой-нибудь маньяк, который наконец прирежет меня, чтобы не мучилась больше? Но, к моему, на тот момент, несчастью, в подъезде не оказалось ни одной живой души, зато, в лучших традициях средней паршивости кино, на правом краю придверного коврика лежала небольшая коробка, замотанная в пупырчатую плёнку. Не знаю, чем думала тогда, но какой-то совершенно детский интерес завладел скудными остатками здравого смысла, и я без задней мысли затащила неизвестного происхождения посылку внутрь. — Дожила, — коробка оказалась вполне увесистой, содержимое её заманчиво побрякивало, что говорило о наличии чего-то мелкого внутри, — будем надеяться, что это посылка от тайного поклонника. Сто слоёв упаковки зашуршали под пальцами, и если «пупырка» из верхних слоёв сдалась без боя, то от плотно примотанного скотчем целлофана загадочный ларчик пришлось освобождать с помощью кухонного ножа, и вот тогда уже на свет божий явился шершавый картон с выцветшей символикой «Почты России». А чего не Белпочта сразу, интересно? — Ну-с, удиви меня, ящик Пандоры. Кто бы мог подумать, что этот фразеологизм окажется просто чистейшей воды правдой? Как только верхняя часть коробки поднялась с характерным хрустом, взору моему представилась куча разномастных брелочков, магнитов, пара керамических кружек, а снизу даже выглядывало что-то тканевое. Сначала я прикола не выкупила, обрадовалась даже в какой-то мере, мол, очень забавная сборная солянка от какого-нибудь подписчика из инсты… А потом до меня наконец дошло, что все эти безделушки были «украшены» моими, мать их, фотографиями, снятыми исподтишка: на квадратном магните я беспечно катаюсь по супермаркету на тележке, на полукруглом брелке по зебре перебегаю дорогу к Академии, а на средних размеров кружке вовсе сижу в машине, ожидая своей очереди в Мак-Авто. Следующий звонок в дверь раздался уже около двенадцати ночи или скорее даже в первом часу: в этот раз на пороге стояло курчавое нечто, по самые уши закутавшееся в тёмно-зелёный шарф. Длинное пальто скрывало все его долговязые телеса по самые щиколотки, из-под коричневых «оксфордов» торчали носки с совершенно неуместной надписью «déteste l'école», а в руках у ночного гостя был бумажный пакет, из которого заманчиво выглядывали вытянутые горлышки бутылок. — Долго тебя ждать? — Феликс бесцеремонно протиснулся внутрь, попутно вручив мне шуршащий на весь подъезд груз, — ну рассказывай, символ французского футбола, как докатилась до жизни такой? Буаселье выглядел настолько недовольным, насколько это вообще возможно, но судя по тому, как быстро он принёс свою задницу с другого конца города, он по меньшей мере желал с кем-то свои негодования разделить. — А поздороваться? Вот она, парижская аристократия, — я лишь закатила глаза и потянулась ладонью к дверной ручке, беспощадно убегающей в далёкие подъездные дали, — дверь бы хоть за собой закрыл, позорище. — Ой, а давно мы такие воспитанные стали? Чья бы корова вообще мычала. Опустив весь свой бубнёж, Феликс таки сжалился и захлопнул дверь с таким грохотом, что находись мы где-нибудь в Мюнхене, соседи бы точно уже вызывали наряд за столь вероломное нарушение режима тишины. — Ну давай, круши исторические постройки, ты же богатый у нас сильно. — Историческая постройка две Мировые войны пережила, ничего ей не станется. Предлагаю Вам уклюкаться в сопли, госпожа Латышкевич. Настроение дерьмо, если честно. Спустя пару мгновений мы уже расположились на кухне, где за последние месяцы случилось столько вещей разной степени развратности, что время от времени накатывало такое отвращение, будто я здесь вообще сторонним зрителем была. Первую бутылку мы уделали даже без задней мысли о закуске и при этом не проронили ни слова, только периодически тяжко вздыхали и морщились, как два заправских алкоголика, но желудок мой требовал хлеба и… И, желательно, что-нибудь повещественнее зрелищ, уж с ними в моей жизни напряжёнки не наблюдалось. — Ты с ним спишь? Феликс опустил голову на деревянную столешницу и запустил тонкие пальцы в копну кучерявых волос у себя на голове. Выглядел мой дорогой коллега из ряда вон плохо, и это с учётом того, что здоровьем он в принципе не блистал: под усеянными красными прожилками сосудов глазами расплылись огромные синяки, лицо осунулось ещё больше обычного, а кожа приобрела зеленоватый подтон. — А тебя ебёт? Получилось, наверное, жуть как бесцеремонно, но отвечать что-то другое у меня не было ни желания, ни жизненного ресурса, поэтому дальше я просто молча потянулась к висящему левее полки шкафчику, дабы найти там что-нибудь съестное. — Есть багет чёрствый, арахисовая паста… О! Сердце приятно ёкнуло, потому что на глаза попалась единственная за сегодняшний говённый день радость. Макрон, кстати, мягко говоря, не одобрял настолько плебейского и резко пахнущего дешёвыми китайскими специями, которые, может, вообще наполовину яд, каким можно коней травить. Но тогда Макрона на горизонте не наблюдалось, мне было жутко лень готовить что-то адекватное в полпервого ночи, и вообще, его спросить забыли, именно поэтому я со зловещим ехидством открыла цветастую коробочку с пластом лапши, маленькой пластмассовой вилкой и тремя пакетиками внутри, а потом залила кипятком и накрыла это зловещее варево тарелкой. По истечении пятой минуты я наконец сняла её, и резкий, по-своему романтичный запах вырвался наружу, доведя тем самым мой полуночный голод до максимума. — Фу, гадость какая, — Феликс сморщился в привычной ему манере и отодвинулся от моего котла с китайским зельем сомнительного происхождения подальше, — я влюбился, кажется. — Круто, а меня испанский премьер выебал. Длинные макаронины соблазнительно скользили с зубчиков обратно в тарелку, а на дорогущий худак капал пропитанный химозными специями бульон. Говяжий… Просто подарок судьбы, хоть даже и мясом там не веяло, одни только соевые шарики и вкусовые добавки, но зато можно сказать, что это полноценный веганский ужин. — Неплохой уикенд получился, — Буаселье с характерным хлопком откупорил очередную бутылку, дрожащими руками небрежно разлил содержимое по кружкам, а когда собрался стеклотару в сторону убрать, взглядом зацепился за отодвинутую к стене коробку с «дарами» неизвестного происхождения, — это ещё что за идолопоклонничество? Художник подцепил указательным пальцем один из многочисленных брелков с залитой толстым слоем эпоксидной смолы фотографией. — Хотела бы я знать ответ на этот вопрос, — запустив в рот очередную порцию китайской отравы, я не без доли отвращения глянула на плоды творчества какого-то извращенца, — под дверь кто-то подкинул. С днём психопатов меня, получается. — С одной стороны — извращение, — Феликс продолжил перебирать содержимое фанатского «подкидыша», — а с другой… Я даже завидую, если честно. Подумать только, раскрутилась до такой степени, что какой-то несчастный так заморочился, ну это же чистый восторг. Кружечку у тебя отжать что ли, будет портрет подруги дней моих суровых на кухне стоять… Хотя, нет, в интерьер не впишется, я передумал. Буаселье без конца распинался, почему сумасшедший поклонник — это очень даже круто, а я всё сидела и думала о том, что наш дурацкий, просто наглухо отбитый мир по большей части безумен. Там, где не безумен — зол. А где не зол и не безумен — там просто глуп. Никаких шансов. Никакого выбора. Крепись и жди своего конца, крайне желательно, чтобы молча. — Нет, ты точно больной ублюдок, — к полтретьему ночи мы уже окончательно и безоговорочно окосели, поэтому чуть ли не насмерть сцепились в дебатах на тему утырка, подкинувшего мне столь неожиданный презент, — как вообще можно восхищаться подобной парашей? — Да ты просто дальше своего носа не видишь, пигалица, — Феликс хлопнул худощавой ладонью по столу, от чего почти пустая бутылка из-под вина завалилась на бок, покатилась в сторону края и с характерным грохотом свалилась на пол, — ну вот… Из-за тебя остатки роскоши разлил, дурацкая русская… — Мать твоя русская, — я проводила бутылку пренебрежительным взглядом, а потом замахнулась в сторону своего рыжеволосого собутыльника крепко сжатым кулаком, — я из Беларуси, сколько говорить можно?! — Про мать лишнее было... Ладно-ладно, не бей только. Знаешь, что я тебе хочу сказать? — Буаселье перевалился через стол и суровым раскосым взглядом заглянул мне в глаза с таким презрением, точно собрался проводить допрос с пристрастием, — а познакомь меня со своим работодателем поближе. — Чего? — я на мгновение зависла, а потом не сдержала откровенно-издевательского хохота, — ой, умора… Может, сразу на свидание его к тебе пригласить? — Всё тебе хихоньки-хахоньки, нужен мне сильно этот твой плешивый, — художник обиженно откинулся обратно на спинку стула и едва не свалился назад, потому что сделал это слишком резко, — у меня вопросы масштабов государственных… Между прочим, жена его плотно занимается развитием культурной сферы, а мне смерть просто как нужно обтяпать одно дельце в Минкульте. Чувствуешь связь, дорогуша? — Чувствуешь, — теперь уже я в театрально заигрывающем жесте перевалилась через стол, — а что мне за это будет?   Буаселье на мгновение задумался, а после подыграл своими светло-рыжими бровями и искривился в какой-то даже зловещей ухмылке.   — Развод и девичья фамилия.