Этюд в Елисейских тонах

Тяжелее всего было в первый день. Он тянулся особо долго, тяжело и в целом мучительно: утро началось с дичайшей похмельной боли, а вечер закончился глухими рыданиями в подушку. Феликс удалился ещё до моего пробуждения, ничего удивительного в этом не было, обычно во время наших совместных пьянок он цеплял себе в «Тиндере» какую-нибудь личность сомнительной социальной ответственности и сливался с ней (или с ним) восвояси; наверное, в этот раз он поступил точно так же. Во всяком случае, знать мне этого было не дано. Дальше, когда все слёзы уже были выплаканы, а добрая половина кружек, имевшихся в доме, оказалась перебитой потерявшими всякую дееспособность руками, в каком-то смысле стало легче. Наверное, потому что на бесконечные самокопания уже не осталось никаких сил, а ещё привыкшее к подвижному образу жизни тело требовало свежего воздуха и хоть какой-то физической активности. Макрон же всё это время торчал в своём ненаглядном Мадриде, решал самые важные вопросы на свете, в компании других дядек в строгих костюмах крутил на х… кхм… кончиках пальцев земной шар; в общем занимался всем тем, чем им положено в этих своих Парламентах. Однако тяготы светской жизни не мешали моему телефону разрываться от звонков — я не брала трубку, сколько бы Эммануэль с Бриджит мне не трезвонили, потому что банально не знала, что этим двоим рассказать. За всё начало рабочей недели я ни разу не появилась в студии, даже галеристы, мой хлеб и кров, отправились известной дорогой, ибо не до них было совершенно. То ли дело вместо обеспечения своего светлого будущего и снабжения богатых тётенек и дяденек продуктами культурной сферы, целыми днями валяться на кровати, играла в игры на телефоне и без конца смотрела дурацкие телешоу типо украинской «Коханы». Вишенкой на торте моей чёрной полосы стала свалившаяся с неба хворь. В одно утро к уже ставшей привычной головной боли присоединилась ощутимо повышенная температура, бесконечная тошнота, отвратительно горькая рвота, а ещё поясница буквально отваливалась, будто по ней хорошенько треснули сковородкой, чугунной такой, советского производства. По началу были мысли о том, что всему виной очередной рецидив железодефицитной анемии, спровоцированный тем, что с момента возвращения из Испании я ела только химозную дрянь, которую безбожно заливала разной крепости алкоголем, однако с каждым часом становилось всё паршивее, температура упорно падать не хотела, раздражённое желчью горло нестерпимо саднило, ещё и желудок из-за рвоты разболелся, поэтому в конце концов я собрала остатки здравомыслия в кулак, таки набрала три спасительные цифры, и через добрые полчаса уже раздался звонок в дверь. — Здравствуйте, мадемуазель, — на пороге стоял дуэт из двух невысоких медработников, по уши замотанных в белые «скафандры», что не позволяло даже идентифицировать их половую принадлежность, — вызывали? Наденьте маску, будьте добры. — Вызывала, — я коротко кивнула, морщась от режущего глаза света, бившего из подъездного окна прямо в лицо, — а, да, конечно… В кармане ближайшей куртки я нащупала не первой свежести маску, нацепила её на лицо и наконец пропустила работников скорой внутрь. Далее последовали традиционные процедуры, всевозможные базовые расспросы, щупанья, тыканья и прочие прелести жизни больного человека. Кстати, за три года жизни во Франции к услугам местной неотложки я обращалась впервые, поэтому даже несмотря на скверное самочувствие было довольно интересно наблюдать за их действиями. В принципе, отличались они от СНГшных только отсутствием хамства и работы на отвали, но такое и в Петербурге частенько встречалось, поэтому особой разницы обнаружено не было. — Что ж, мадемуазель, — «старший по званию» отложил использованный шприц в свой рыженький чемоданчик и поднял скрытое защитными очками лицо, — налицо у Вас неопределённый воспалительный процесс в малом тазу, похоже на правосторонний санпильгоофорит. Желательно госпитализироваться и сразу определить спектр проблем, но Вы имеете право отказаться и обратиться в клинику самостоятельно.  — Звучит не очень, — я тяжко вздохнула и перевернулась на бок, буравя взглядом потрёпанную жизнью монстеру, страдальчески выглядывавшую из-за спин медиков своими жухлыми от недостатка воды листьями, — санпиль-что-то там… Ладно уж, давайте седлаться. — Шутите? Это правильно, ничего страшного в этом нет, очень распространённое явление: стресс, переохлаждение, последствия коронавируса, всё что угодно. Лечится в условиях стационара на раз-два. — Спасибо-спасибо, — вколотый ранее обезбол постепенно начал своё действие, и я сравнительно прытко поднялась с кровати, — скоро вернусь, не скучайте, мистер-доктор. *** Государственный госпиталь Питье-Сальпетриер, считавшийся одним из крупнейших, а по совместительству ещё и наиболее старинных медцентров Франции, помимо богатейшей истории славился ещё и своими гигантскими размерами, из-за которых его шутливо называли «городом в городе». А ещё помнится, в этих светлых стенах в своё время трудился сам Зигмунд Фрейд. Конечно, пребыванием в столь шикарных условиях я целиком и полностью была обязана славному руководителю Пятой республики, в своё время подбившему меня оформить какую-то крутейшую страховку за миллион денег в месяц: она включала в себя медицинское обслуживание в лучших столичных клиниках, независимо от тяжести недуга. Именно по этой причине я сейчас не ютилась в коновальне где-нибудь на окраине восемнадцатого округа, а спокойно ожидала дальнейших указаний в просторной палате со всеми благами цивилизации. — Здравствуйте, мадемуазель, — после короткого стука дверь распахнулась, и в помещении образовался энергичного вида долговязый мужчина в традиционно-белоснежном медицинском халате, — я доктор Эймерик Леруа, профессор кафедры акушерства и гинекологии, Ваш покорный слуга. Как мы себя чувствуем? Док присел на предварительно выдвинутый из угла стул и уткнулся во вдоль и поперёк расписанный печатными буквами лист бумаги, прикреплённый к пластиковому планшету. — Здравствуйте, доктор Эймерик Леруа, профессор кафедры акушерства и гинекологии, — признаться честно, пока меня определяли в этот дворец здравия и врачевания, силами местной бюрократии боли ушли куда-то на второй план и притупились, прежней оставалась только тошнота, давящая противным комком в нижней части горла, — сейчас просто тошнит и поясницу тянет. Когда скорую вызывала, температура около тридцати восьми, рвота с самого утра… Диалог наш длился не так долго, врач мне достался крайне положительный: он ни коим образом не нарушал общеизвестных этических границ, но общение с ним казалось лёгким, будто разговариваешь с хорошо знакомым специалистом, у которого ты наблюдаешься не первый год. Сначала Леруа повторил примерно те же махинации, что и сотрудники скорой, что-то бормотал на своём медицинском, задавал какие-то базовые вопросы. Через некоторое время мы переместились в уже специализированный кабинет, что находился в другом конце длинного светлого коридора, где и прошёл уже полноценный осмотр, в ходе которого, собственного, ничего нового и интересного для среднестатистической женщины репродуктивного возраста не произошло. — Что я могу сказать… Безусловно, не может не радовать тот факт, что Вы чувствуете себя на порядок лучше. Мне тут прислали результаты анализов, с учётом с небольших изменений формы, объёма и консистенции матки, навскидку, три-четыре недели беременности. Мир вокруг дёрнулся и замер, словно подмерзая по краям, и на миг меня будто проглотил кромешный мрак, а когда я из него вынырнула, очутилась словно под слоем толстого грязного стекла, из-под которого выкачали весь воздух — не вдохнуть, не выдохнуть. Отдалённо, словно сквозь толщу воды, слышался смешанный с писком в ушах голос врача. Когда я проснулась в кабинете испанского премьера с абсолютно пустой головой, мне казалось, что хуже уже быть точно не может. Оказалось, показалось. Кабинет казался окутанным туманной поволокой, я лишь отдалённо слышала что-то про тонус матки, токсикоз и поддерживающую терапию, но общей сути улавливала. Зато почему-то очень хорошо помню, как молча сжимала бледными пальцами скользкую ткань полосатых пижамных штанов, а ещё отвратительный звук тикающих на стене часов.   — Мадемуазель, Вам нехорошо? — гинеколог поднялся со своего места и аккуратно обхватил меня ладонями за плечи, таким нехитрым образом пытаясь вернуть «с небес на землю», — не стоит так переживать раньше времени, беременность — это не приговор.   Страшно было неимоверно, даже несмотря на все уговоры мистера-доктора и пожилой медсестры в светло-розовом костюме. Казалось, что жизнь моя вот-вот прервётся, будто зародыш размером с горошинку чёрного перца — это какая-то страшная болезнь, которая вот-вот сожрёт меня изнутри, поэтому тело билось мелкой дрожью, а в подкорке всё сидела надежда на то, что всё это какая-то дурацкая ошибка, над которой через пару дней я буду смеяться, как умалишённая. Судьба ко мне, конечно, благосклонной так и не оказалась, но в тот период я наконец поняла, что все мои жизненные сценарии — фигня на постном масле, поэтому впредь зареклась жить если не сегодняшним днём, то исключительно обозримым будущим. Слишком уж много в нашей жизни непредвиденных обстоятельств, которые могут заставить развернуться на девяносто, а то и на все сто восемьдесят градусов. Когда я более-менее вернулась в чувства и собрала всю волю в кулак, врач повторно высказал все свои предположения, что касались сегодняшнего неприятного инцидента.   — Сразу хочу оговориться, чтобы Вы не пугались, — Леруа ненавязчиво опустил свою худощавую ладонь поверх моей, — гипертонус матки не относят к клиническим диагнозам. Это не болезнь, а симптом, который может говорить о каких-то сложностях с протеканием беременности, и то не всегда. Чаще всего это последствия стресса, потому что из-за него в крови возрастает количество адреналина и кортизола, которые угнетают гормон беременности — прогестерон. — А, — слова застревали в горле, кололись, словно розовые шипы, а ещё на вкус горчили, — что мне делать?..   Вопрос прозвучал настолько глупо, что сотрудники элитного медцентра, наверное, уже засомневались, не пятнадцатилетняя ли я школьница, которая боится о своём «прекрасном» положении рассказать матери, потому что та непременно закатит скандал и будет очень громко ругаться. Матери у меня, конечно, не было, но зато был президент. А у президента, как и полагается, была Первая леди. Стоит ли говорить о том, что в этом тандеме нет, никогда не было и не будет места мне и моим «производным»?   — Меньше переживать, хорошо кушать, побольше спать и гулять на свежем воздухе, — медик лишь растянулся в доброжелательной улыбке, — но первым делом мы с Вами сходим на УЗИ, а потом уже всё остальное. — Хорошо.   Ничего хорошего, на самом деле, но в скором времени сидевшая в уголке медсестра провела меня в очередной кабинет; этот был на порядок меньше, узкий и вытянутый, с минимальным количеством мебели, но зато по центру, прямо под окном, стоял аппарат с большим плоским экраном, очевидно, предназначенный для ультразвуковых исследований. Практически с порога хозяйка сего заведения пригласила меня прилечь, спорить я с ней не стала, так что к началу процедуры мы приступили вполне оперативно.   —  Это… Вон та точечка?.. — Эта точечка — почти пятимиллиметровое плодное яйцо, — приятного вида женщина, проводившая исследование, чуть надавила на датчик, и, хотя какой-то неимоверной болезненности это действие не взывало, я тихо шикнула от неожиданного дискомфорта, — поздравляю, беременность маточная, четыре недели и два дня, если судить по размерам. Вижу незначительный тонус, но ничего страшного нет, доктор Леруа сам проконсультирует Вас по этому вопросу.   Четыре недели и два дня. Что-то глухо ёкнуло внутри, краешки мира на секунду смазались, и я тяжело перевела дыхание. Непонятной природы жар разгорался в районе груди, вокруг сердца, нестерпимо жёг, но всё никак не доходил до рук: они так и оставались совершенно ледяными, будто только что с мороза, а ещё кончики пальцев покалывало от волнения. Надо собраться, нельзя так.   — Можете вытираться. Распечатать Вам пару снимков? Они в любом случае сохранятся в личном кабинете Вашей страховой компании, но, как по мне, традиционная бумажная версия куда ценнее. — Да, давайте, — я оторвала кусок бумажного полотенца, вытерла залитое липким гелем пузо и неспешно приняла сидячее положение, — лишним не будет, наверное. — Совершенно верно, мадемуазель, — из принтера вылезла узкая полоска из трёх фотографий примерно одинакового содержания, на которых, в общем-то, мало что понятно было, — любуйтесь и не болейте. Приходите к нам ещё! Бабушка всегда говорила, что я с самого детства была спесивой до невозможного, поэтому, на свою же погибель, проблемы решала обычно пинками. Но если вся жизнь — это одна большая проблема, что с ней ещё делать? Только и можно к чёрту на куличики послать, охотно и с садистским таким удовольствием.