Этюд в Елисейских тонах

Домой меня отпустили следующим же утром, попутно выписав тонну-другую витаминов, травяных успокоительных и ещё лёгких спазмолитиков до кучи. Настроение моё менялось со скоростью света, хотя бы потому что абсолютно каждую чёртову минуту я мусолила в голове происходящее, в попытках хоть отдалённо понять, что делать дальше. Благо, время на размышления ещё оставалось, хоть и рассусоливать в моей ситуации не стоило, по понятным причинам. — Да, здравствуйте, Дмитрий Анатольевич, — отпуск мой уже как два дня подошёл к концу, поэтому встревоженные клиенты разрывали телефон своими звонками, — портрет Вашей супруги давно готов, уже упаковываю и везу лично в руки Вашему сотруднику из посольства, не переживайте. Прошу прощения, если заставила тревожиться. Зажав телефон между ухом и плечом, я на турбо скорости обматывала очередным слоем скотча покрытую пупырчатой плёнкой картонную коробку, что скрывала в себе большое полотно с изображением светловолосой красавицы — жены небезызвестного кремлёвского политика. — Нет-нет, всё будет в лучшем виде, я уже не в первый раз отправляю свои работы за рубеж. «Major» отличная транспортная компания, ещё ни разу не подводили, — плотно закрытая дверь минорно скрипнула, и по спине пробежался прохладный сквозной ветерок, — повисите минуточку. Чем могу помо… От неожиданности я разогнула шею, и телефон с грохотом упал на деревянный пол, проскользил по нему некоторое расстояние и благополучно скрылся под столом. В дверном проёме, облокотившись левым плечом о косяк, расположился крайне вымотанного вида Эммануэль, и стоило нам встретиться взглядами, сердце моё ушло в пятки. — Ну, привет. В голосе так много укора, что в нём, наверное, при желании и захлебнуться можно. — Привет, — я проглотила ком, уже ставший за последние дни родным, и слегка попятилась назад, как загнанное в угол травоядное, — убивать будешь?.. За секунду Макрон оказался рядом со мной, сжал челюсть своими ледяными пальцами, с характерным глухим звуком впечатывая меня в стол. И вот тогда он напугал меня уже по-настоящему: тянущая тревога взорвалась, рассыпая по телу стадо липких мурашек. Отступить назад невозможно, поэтому я лишь в оцепенении замерла на месте: больно не было, скорее обидно, а разумом завладело смутное сомнение, что меня и мои выходки французский политик в то мгновение ненавидел больше всего на свете. Самое страшное — это мгновение перед ударом. — Убери от меня свои блядские руки, — я замолчала, вероятно, очень бледная, потому что нахамила разгневанному президенту и даже не собиралась забирать слова обратно, — тебя не учили, что сначала вопрос задают, а потом руки распускают? Хватка его тут же ослабла, Эммануэль как ошпаренный отскочил в сторону, а сама я опустилась на корточки, потому что обессилившие от страха ноги никак меня держать не хотели. Перед глазами, как в сломанном телевизоре, замелькали детские воспоминания: вот пьяный отец в очередной раз хватает за волосы точно такую же выпившую мать, вот я, с двумя белыми бантиками на голове, встреваю между ними, за что получаю незамедлительную оплеуху, да такую, что из глаз искры летят. Всё это казалось таким далёким и чужим, будто вовсе не со мной случалось, но отвратительная боль обиды за ту маленькую беззащитную девочку не отпускала даже спустя года. И вот сейчас, будучи уже взрослым, мало-мальски состоявшимся в жизни человеком, я снова почувствовала тот страх, подлой змеёй таившийся где-то в глубине. — Нина, — Макрон вдруг опустился рядом, но трогать меня не спешил, да и вообще, во мгновенно поменявшемся взгляде читалась такая растерянность, будто это не он только что убить меня был готов, — девочка моя, прости меня, пожалуйста. Я… Не знаю, что на меня нашло, просто… «Прости меня, пожалуйста, Нина» — это всё равно, что пластырь наложить на открытый перелом. Никаких упрёков и никаких слёзных причитаний. Меня, вероятно, выдавали только дрожащие пальцы и больше ничего. Ну, ещё, наверное, взгляд оголтелый, с каким загнанная в мыло антилопа встречает смерть от лап хозяина львиного прайда. — Я… Переживал очень, что случилось? Ты так быстро уехала, потом все эти звонки, сообщения… Я же чуть с ума не сошёл в этом чёртовом Мадриде, ещё и Педро сказал, что ты даже с ним не попрощалась, молча вещи собрала и уехала. Мне не хотелось и не моглось отвечать на все эти бессмысленные вопросы, поэтому я просто плюхнулась на задницу, прижала колени к груди и мрачным взглядом уставилась в пыльное пространство под батареей. Потом свалила со стола забитый разным хламом шоппер, вытянула из него сложенную в трое ленту из трёх фотокарточек и бесцеремонно бросила её президенту прямо в лицо. Очень тогда надеялась, что он сильно доволен собой. Замучил меня вопросами, довёл до точки и до известной истины. И что теперь с этой истиной делать, сожрать её без хлеба? Не уверена, насколько долго мы вот так вот молча просидели по разным углам, но в определённый момент Эммануэль практически сгрёб меня в охапку и выволок в студию, на относительно свежий воздух. Не сказать, что я имела что-то против: ещё секунда в пыльном картинохранилище — и поросла бы мхом, как местные офисные секретарши.   — Здесь должно быть какое-то другое объяснение, правда, — я истерически гыгыкнула куда-то в скрытое белой рубашкой плечо, постепенно осознавая, что несу полнейшую околесицу, — какое-нибудь странное Южно-Африканское заболевание с признаками беременности…   Объятия поджигали изнутри, как пропитанный керосином факел, и мне уже начинало казаться, что воздух был вперемешку с ядом. От него мутилось сознание, становилось вязким и плавким, как тёплый летний день ближе к своему закату.   — Дурочка моя, — Макрон без конца гладил меня по волосам, тёрся о них поросшей мелкой щетиной щекой, легко касался губами, — ещё нам с тобой до полного счастья Южно-Африканских заболеваний не хватало.   Он как-то слишком беспечно и весело для всей неоднозначности этой ситуации усмехнулся, и вот это уже действительно взбесило. Но возмущаться не было ни сил, ни желания, поэтому лишь тяжко вздохнула, прижимаясь ещё крепче. Несмотря на все жизненные тяготы, я очень сильно соскучилась по его теплу, по терпкому запаху цитрусов и перечной мяты, да и вообще по всему, что касалось президента пятой республики. Кроме некоторых аспектов, безусловно.   — Нин, — Эммануэль аккуратно обхватил мои щёки ладонями и встретился со мной взглядом своих слегка потерянных глаз, — тебе встречалось такое чувство, когда чего-то очень боишься, но, вместе с тем, хочешь этого больше всего на свете? — Каждый день.