Этюд в Елисейских тонах

— Идиотки кусок, ты какого Дьявола там забыла? Как ты вообще туда попала? Единственное, что я слышала — это отдалённые грязные ругательства, состоявшие из сумасшедшей смеси экспрессивного испанского с обывательским английским. Кажется, я даже протрезвела от такого внезапного поворота событий, и в голове постепенно начала складываться общая картина происходящего: в прошлом году, во время белорусских «репрессий» в отношении не состоявшихся революционеров, именно испанское правительство во главе с доном Санчесом крайне оперативно предоставило Насте политическое убежище. Не Литва. Не Польша. Не какая-нибудь близлежащая страна, а именно Испания, которая относительно Беларуси просто у чёрта на рогах находится. — Чего ты на меня крысишься, как будто я в СНГ уехала? Велика разница, Мадрид, Париж, — Дубровская пренебрежительно скривилась, — всё равно вы все тут в одной связке, никому до меня дела нет. И вообще, я культурно отдыхаю с подругой детства! Не доводи до греха. — Ты идиотка или притворяешься? Ещё скажи, что в отеле под своим именем регистрировалась… Погоди, а как ты вообще туда попала?! На ковре-самолёте границу перелетела? — Прекрати на меня обзываться! Ты премьер-министр или свинья вьетнамская? В смысле как попала… Двенадцать часов на поезде, и вот, я в городе любви! Слушай, тут все такие зануды, ты не представляешь… — Значит так, путешественница недоделанная, — кажется, с каждой минутой этого бессмысленного разговора Педро злился всё больше, и каким бы отвратительным типом он не был в целом, конкретно в тот момент я отлично его понимала, — берёшь сейчас свою подругу детства и молишься, чтобы у неё была хоть какая-то жилплощадь, желательно подальше от центра. Телефон выключаешь сейчас же, вещи из гостиницы… Ай, что я с тобой, пьянью, вообще разговариваю, подругу свою давай. Настя вскинула руки в капитулирующем жесте, и телефон с грохотом упал на барную стойку, и забрала я его уже самостоятельно, потому что мою горемычную собутыльницу, к удивлению, развезло на порядок сильнее. Но несмотря на общий неприятный бэкграунд ситуации, однозначно надо было видеть, в какой гримасе исказилось лицо испанского заговорщика, когда до него наконец дошло, кто именно является этой загадочной школьной подругой. — Ну, привет, — Санчес, наверное, был последним человеком в списке тех, кому мне хотелось звонить в полпервого ночи, но ситуация складывалась не лучшим образом, и кто-то должен был её спасти, — давно не слышались. — Удивительное совпадение, — премьер восстановил бдительность минуты через две и таки расплылся в своей мерзотной улыбке на пол-лица, — как Ваши дела, дорогая? — Мои дела — замечательно, а вот у Насти, если судить по Вашей бурной реакции, есть спектр проблем. Объясните? — Очень рад, что у Вас всё замечательно, но вынужден в очередной раз обратиться за помощью. Донья Дубровская вероломно нарушила визовый режим, и я пока не особо понимаю, как она это сделала… Но Вам сейчас нужно крайне оперативно забрать её к себе под крыло, желательно, чтобы никто об этом не знал. Организуете? — Ммм, — я показательно подпёрла щёку свободной ладонью и состроила театрально-скучающую мину, — а что мне за это будет? — Вам… Давайте обсудим это, как только наш скромный красноволосый объект вернётся в объятия Испании? Мы, конечно, очень сильно ждём её обратно… Но ещё больше её ждёт Служба Безопасности Беларуси и в некотором роде Интерпол. Чисто по-человечески прошу, потом обязательно сойдёмся в цене вопроса… — Ладно уж, ловлю на слове, — помогать придурочному испанцу хотелось в последнюю очередь, но на кону, похоже, действительно стояла свобода моей бедовой оппозиционерки, — я отключу её телефон на время, мой адрес Вы знаете. Adiós, amigo! На том я бесцеремонно сбросила звонок, даже не дав оппоненту договорить, и устремила свой крайне недовольный взгляд в сторону уже окончательно поплывшей беглянки. — Вставай, страна огромная, — ни в одном из четырёх известных мне языков не нашлось нужных слов для описания этой откровенно патовой ситуации, — нагулялись. Ты нахрена без документов сюда поехала? — В смысле нахрена, — звезда кинорежиссуры оторвала голову от зеркальной поверхности барной стойки, — мне нужно было воочию узреть, насколько реально дать взятку на границе и проскочить в соседнюю страну зайцем… Как видишь, вполне реально, денег, кстати, взяли не так много, даже в кредит не пришлось лезть. Короче, ты должна меня понять! — Нет, дорогая редакция, я тебя не понимаю… Потому что одно дело проскочить через границу обычному человеку, а совершенно другое — тому, кто находится в международном розыске. Ты хоть иногда головой пользуйся, она тебе на что дана вообще? — Ой, ещё одна, — Дубровская закатила глаза и предприняла попытку спрыгнуть с высокого стула, но вместо этого с грохотом свалилась на пол, — да ёб! Это всё из-за вашей повсеместной духоты… — Это всё из-за того, что кто-то слишком много пьёт, — недолго думая, я таки отправилась спасать растянувшуюся в весьма компрометирующей позе подругу, — поднимайся, поедем ко мне, пока не хватились. Заодно расскажешь мне, что это за тебя так впрягается испанское правительство. *** До квартиры мы добрались исключительно с божьей помощью, потому что тащить на себе практически бесчувственное тело аж на четвёртый этаж оказалось задачей не самой простой — мне иной раз самой-то тяжеловато было туда забираться после хорошей попойки, а тут ещё и с грузом. — Я тебя очень прошу, — пока я безуспешно пыталась отыскать в набитом разным добром шоппере связку ключей, Настя тихонько ожидала меня под дверью, потому что сразу была оповещена о строгом режиме тишины, нарушение которого чревато вызовом правоохранительных органов, — внутри квартиры тоже не шуми особо, здесь звукоизоляция отвратительная. — Я как мышка, — Дубровская прищурилась и приложила к губам указательный палец, а потом знатно приложилась затылком о деревянную входную дверь, — ай… У вас тут все такие агрессивные? — Поднимайся, — когда ключи наконец были найдены, я быстренько зазвенела ими в скважине, а потом начала поднимать подругу на ноги, — сейчас спа-а-атеньки ляжешь, всё хорошо будет… Я и сама на ногах не особо крепко стояла, поэтому двигалась вперёд на чистом энтузиазме, из нежелания быть повязанной за подельничество по статье о незаконном пребывании в стране. Когда мы наконец оказались внутри моей скромной обители, я облегчённо выдохнула и отпустила Дубровскую в свободное плавание, потому что теперь ей точно особой опасности не грозило. — Ни-и-ин… Нинка, — Настя без конца пыталась расстегнуть трясущимися пальцами ремешки своих немыслимо дорогих туфель, но всё безуспешно, — Нин, будь человеком, расстегни, пожалуйста… — Господи, как ты вообще до своих лет дожила? — я присела на корточки рядом с растянувшейся вдоль шкафа политической беженки и принялась освобождать её от брендовой обувки, — а туфли правда очень красивые, не зря все малолетние тиктокерши в восторге. Здорово, когда ты такая кнопка и можешь носить каблуки любой высоты… — Женщина любого роста может носить такую обувь, какую только захочет… У тебя патриархальное мышление, сразу видно, что не смотрела мою «Персону», а очень зря, между прочим… Она так-то почти окупилась, хочу тебе сказать. — Верю-верю, — я вскинула руки в капитулирующем жесте и плюхнулась на задницу, потому что потеряла равновесие, — крепко же тебе из-за «Кровавой лужи» досталось… Оно разве того стоило? Столь зловещее и не слишком загадочное название носил скандально известный художественный фильм, в своё время подвергнутый жесточайшей критике белорусским правительством. Сам батько тогда призвал мировых дистрибьюторов отказаться от распространения фильма и показа его в кинотеатрах под предлогом того, что «эта лента не имеет ничего общего с реальностью, она лишь демонстрирует больную фантазию автора сценария», но вместо этого на фестивале независимого кино в минувшем году он даже получил приз зрительских симпатий… И всё это замечательно, но мне картина и впрямь показалась крайне утрированной, поэтому все первоначальные риски выглядели в моих глазах ну крайне нецелесообразными, это буквально игра в русскую рулетку, лишённая какого-либо смысла. — Дорогуша, знала бы ты, сколько мне за эту «Лужу» отвалили, — Дубровская весело присвистнула и двумя пальцами показала соответствующий жест, — тут и мать родную продашь, особенно когда со всех сторон прессуют просто за то, что хочешь хоть какую-то правду показывать. — А какая разница тогда… В любом случае же правды не получается, нет? — Мы существуем в мире капитализма, здесь если жить захочешь — волей-неволей прогнёшься под тех, у кого денег побольше. Там с этим фильмом в целом очень долгая и мутная история, оно тебе не надо, Нин. У меня иной раз так душа болит от осознания того, насколько глубоко прогнил наш мир… Так что рвала бы ты когти от этой всей политики, пока не поздно. — Поздно, — я как-то невесело усмехнулась, обхватывая сцепленными руками согнутую в колене ногу, — уже поздно, Насть. — Ну, тогда бери от такой жизни по максимуму. Зачем мучиться понапрасну, если уже вляпался? Эта нехитрая фраза ещё надолго засядет в моей голове, потому что в ней, как потом окажется, действительно скрывалась простая истина современного мира — бери от жизни всё, никому не верь и поменьше думай о моральных принципах. И с этой простой истиной я так и не смогла свыкнуться, сколько бы раз не обжигалась о человеческую беспринципность в борьбе за власть, просто потому что силы характера не хватило удержаться на плаву. А в прочем, наверное, оно и к лучшему… Должен же хоть кто-то сохранить в себе последнее человеческое в этом разодранном до костей мире, даже если он совсем скоро неуклюже и глупо лопнет, выпустив наружу всю накопившуюся с годами гниль — это такой своего рода акт суицида получится. *** Я не особо помню, чем закончились наши пьяные философские посиделки на покрытом старым плинтусом полу, но проснулась я от казавшегося невыносимо громким щебета птиц за окном и сразу же пожалела о выпитом вчера алкоголе: первый рвотный позыв не заставил себя долго ждать, потому что стоило мне сдвинуться с места — перед глазами полетели вертолёты, а желудок сковал отвратительный болезненный спазм. Настя же безмятежно сопела на противоположном от меня краю кровати и благополучно пускала слюни в подушку, поэтому передвигаться из спальни до белого друга я старалась максимально тихо и аккуратно, дабы ненароком не разбудить свою новоиспечённую квартирантку. — У меня очень много вопросов, на которые я хочу знать ответы, — параллельно с приготовлением антипохмельного зелья я решила сразу же связаться с одним из виновников намечающегося торжества, чтобы узнать, какого же хрена происходит и когда это всё закончится, — но могу ограничиться узким кругом наиболее важных. — И Вам доброго утра, донья Нина, — на этот раз я даже фейс-тайм не соизволила включить, потому что много чести, так что из трубки раздавался лишь донельзя энергичный голос с ярко-выраженным испанским акцентом, — как Ваше самочувствие? Звучите не слишком бодро, но оно и неудивительно. Маню не заргуается, что Вы так пьёте безбожно? — Без испанских заговорщиков разберёмся, — я скорее рефлекторно скривилась в язвительной улыбке, — давайте ближе к сути, пожалуйста. Долго мне её у себя держать? Я не сказать, что против, но будет неловко, если ко мне сейчас ввалится дюжина спецназовцев и повяжет обеих. — Я активно работаю над этим вопросом, Нина. Тем более, я бы не спешил говорить об этом по телефону, а то чем чёрт не шутит… Понимаете к чему я, да? — Слушайте, а Вы хоть что-нибудь, дон Санчес, в этой жизни умеете, кроме того, как молодых девочек шантажировать? — из фазы ягнячьего молчания и ангельского терпения я перешла в фазу агрессивно-наступательную, потому что терпеть эти издевательства уже сил никаких не было, — говорили бы хоть прямым текстом, я уже не могу Ваши загадки гадать без конца. — А я много чего умею, просто не люблю хвастаться, — Педро сохранял своё привычное, воистину блядское ехидство и на провокации никоим образом не поддавался, — всего доброго, донья Нина. Будем на связи, как только решу вопрос конфиденциального вывоза Анастасии за границу — обязательно сообщу, это вопрос пары дней в худшем случае. Из динамика послышались короткие гудки, и я грязно выругалась куда-то себе под нос не то от досады от очередного разговора ни о чём, не то от пульсирующей в висках похмельной боли, а может и всё вместе. Настроение с утра было просто отвратительное, потому что с бодуна и так плохо неимоверно, так ещё и очередная проблема в лице красноволосой бестии в спальне нарисовалась, и что-то мне уже тогда подсказывало, что так просто я от этой эпопеи не отделаюсь. — Силы небесные, с кем я связалась? — от очередного осознания собственного бессилья я спрятала лицо в ладонях и опустилась на ближайший к окну стул, — кто ж вас всех на мою голову послал? — Доброго полудня, — в самый разгар моих самобичеваний из спальни выползла распухшая аки китайский пчеловод Настя, — ты чё тут сама с собой беседуешь? — И тебе не хворать, — я убрала ладони от лица и перевела свой замученный взгляд на вчерашнюю собутыльницу, — да знаешь, хочется иногда с умным человеком поговорить… — Есть пожрать чего-нибудь? Я голодная, как тварь, — Дубровская бесцеремонно распахнула скрипучую дверь слегка пожелтевшего от времени холодильника, — надеюсь, ты не против, если я похозяйничаю тут? Кстати, сутенёр наш не звонил тебе? — Всё моё — твоё, но только кроме денег, мне ещё коммуналку платить. Сутенёру звонила сама, ничего конкретного не сказал, — я закинула ноги на подоконник и прикрыла глаза, дабы хоть как-то спастись от режущей боли в висках, — откуда ты его знаешь вообще? Максимально скользкий тип. — Скользкий или нет, — госпожа режиссёрша в попытках найти что-то съестное уже чуть ли не с головой скрылась в полупустом холодильнике, — в Испании влиятельнее него ещё поискать нужно человека, а у меня есть определённый спектр напрягов. Язык мой — враг мой, сама понимаешь. — Понимаю, — я с тяжёлым вздохом обхватила свои горячие щёки пальцами и потянула их куда-то вниз, — ты с самого детства такая склочная… Помню, бабушка постоянно бузила на тему того, что я должна за тобой следить лучше, потому что голова одна на двоих. — Да уж, Коммунэра Ильинична иной раз жару давала, помню как… — Дубровская вдруг прервалась на полуслове, а потом медленно, точно героиня дешёвого фильма ужасов, обернулась в мою сторону, — слушай, а… Прости мне мою прямоту, но ты торчишь что ли? — Чего? — сначала я только вопросительно изогнула бровь, а после не удержалась и таки решила самостоятельно проверить, что же стало причиной столь странного вопроса, — это же…? Из самых глубин холодильника на меня выглядывали некогда надёжно спрятанные за столетней банкой греческого йогурта обгоревшая столовая ложка и прозрачный зип-пакет, знатно напичканный неизвестного происхождения порошком, и что-то мне подсказывало, что предназначен он был далеко не для стирки белья. — Да, детка, прости за каламбур, но похоже, ты кому-то крупно насолила…