Этюд в Елисейских тонах

— Это бред какой-то, — я как-то не подумавши потянулась в сторону загадочного пакета, но тут же получила хлёсткий удар по запястью, — я… У меня даже гостей не бывает здесь толком… По всему телу прошёлся холодок, и от затылка вниз по позвоночнику стайкой юрких муравьёв рассыпались мурашки. Страшно было неимоверно, потому что я совершенно не понимала, что в этой ситуации делать, как себя вести и куда бежать, а вот Настя, кажется, с подобным не в первый раз сталкивалась, судя по тому, сколь уверенно она принялась шерстить остальные полки. — Слушай меня внимательно, — Дубровская вытащила из холодильника пожелтевший от времени ящик и бесцеремонно вывалила всё его содержимое на пол, — нам сейчас в кратчайшие сроки нужно перевернуть всю квартиру с ног на ноги, потому что чёрт его знает, сколько тебе ещё подобных подарков понатыкали. Все ящики, коробки, полки — вываливай всё и проверяй так, чтобы муха дохлая не завалялась. — Я всё равно не понимаю, что это за говно, — я никак не могла вывести себя из ступора, пока красноволосая бестия с крейсерской скоростью перебирала сваленные в кучу фрукты, — кому вообще это нужно? Я же не оппозиционерка какая, чтобы… — Не оппозиционерка, дорогая моя, но твоё положение в данной ситуации ещё хуже. Ты мне можешь без конца плести свои басни, но приближённые к политикам девочки часто под стрелу попадают, тут концов теперь не сыщешь… Нам сейчас главное все нычки найти и избавиться от них оперативно, пока менты не наведались. — В смысле менты, — я наконец спохватилась и чисто по рандому начала вытряхивать содержимое многочисленных кухонных ящиков, — откуда они здесь возьмутся? Думаешь… — Я не думаю, я очень хорошо знаю. Я, по-твоему, из Рашки дёру так резво от жизни хорошей дала? Нихрена подобного, тоже вовремя подсуетилась, благо умные люди подсказали… Иначе бы давно уже мотала срок где-нибудь в исправительной колонии УФСИН по двести двадцать восьмой УК РФ. — Господи, чтоб я всю эту политоту так забыла, как сейчас помню! — из цветного ящика вывалилась целая гора разномастных пакетиков с душистыми приправами, среди которых ничего примечательного не наблюдалось, — что теперь делать с этим добром? — Содержимое в толчок вывалим, упаковку в отдельный пакет какой-нибудь, чтобы в случае чего можно было в окно выбросить побыстрее. Удивительно, но даже несмотря на разбушевавшуюся в самом начале сего воистину киношного процесса панику, мы действовали как отлаженный механизм: в четыре руки, точно бывалые собаки-ищейки, проверили каждый закуток моей квартиры, потому что найденного в холодильнике с лихвой тянуло на лишение гражданства, а то лет на десять строгого режима в ближайшей колонии. Жилплощадь в остальном оказалась кристально чистой, ни в одной распотрошённой подушке не нашлось ни намёка на что-то хоть сколько-то противозаконное; только летали белоснежные перья, да гонимый сухим сквозняком сероватый синтепон метался по полу из угла в угол — всё это создавало какую-то безумную атмосферу американского боевика, в котором мы по удивительному стечению обстоятельств оказались главными героями. — Фух, — я вытерла взмокший от бесконечной беготни лоб и прижалась спиной к прохладной кирпичной стене, небрежно выкрашенной в нежно-персиковый цвет, — сколько ещё эта чёртова Европа будет расчёсывать мне нервы? Жила себе, не тужила… Нет, нужно было связаться не пойми с кем, чтобы потом вот таким заниматься… — Нервы она будет расчёсывать тебе до тех пор, пока, — Настя завалилась в кресло напротив и, запрокинув голову назад, обхватила раскрасневшиеся щёки ладонями, — пока не съедешь, наверное. А может… Может, просто стоит попробовать поменять сферу деятельность на что-то более нейтральное? — Никуда уже с подводной лодки не денешься. Неужто ты постоянно так живёшь? Как на пороховой бочке… Это же с ума сойдёшь от такого нервного напряжения постоянного. — Знаешь, со временем подобный образ жизни уже в привычку входит, потому что адреналин… Он не хуже наркоты тебя на свою иглу подсаживает. Тут главное головы не терять и помнить, что есть в этой жизни вещи, которые всё же не стоит пробовать на себе. Слушай, а… Очень странно, что пакет всего один. Ты не думала, что кто-то из вхожих в твой дом может употреблять на постоянной основе? — Я не знаю, — признаться честно, я уже давно потеряла нить повествования, потому что жизнь в последнее время очень сильно походила на бред сумасшедшего, — я так устала от всех этих скандалов и интриг… Всем вокруг что-то от меня нужно, будто я королева британская, а не просто кисточкой повозить пришла по долгу службы. — Добро пожаловать в Ад, тут только голос подашь — сразу в котле сварят, дорогуша. В политике нет людей, нет чувств, есть только идеи и интересы, поэтому здесь не убивают людей, просто устраняют препятствия, только и всего. Это всё очень страшно звучит, наверное, но по-другому уж никак не получится, потому что так сотнями лет складывалось — ты либо ходишь по правилам сильных мира сего, либо навсегда уходишь с их игральной доски. Только цвет фигур, наверное, выбрать можешь… Это если повезёт. — Неприятное чувство, когда тебе кажется, что где-то в чем-то тебя наёбывают, но тебе этого наёбщика как будто жалко, как будто он и не очень-то виноват, и всё само так происходит… Отчётливо помню то отвратительно горькое чувство, с которым размышляла о том, что пора бы уже хоть часть происходящей трешанины разделить с Эммануэлем, потому что ему, наверное, лучше знать, как вести себя в подобных ситуациях. А ещё где-то под потолком летала муха, которая противно жужжала и время от времени билась в балконное стекло. И это всё какая-то глупость: когда вокруг происходит столько всего мрачного, дурацкого и банально непонятного, невольно перестаёшь соображать, а сознание будто коркой из запёкшейся крови покрывается, точно содранная кожа на коленке. — Не вешать нос, — Настя выглядела на удивление спокойной, только слегка тоскливым взглядом своих серо-зелёных глаз рассматривала потолок, покрытый замысловатым узором из трещин, — жизнь — полная безнадёга, а нам в этой безнадёге ещё свой срок мотать. Срок мотать… Так себе утешение, если честно. Слово — оно, конечно, не воробей, но резануло ли тогда просто по ушам или сразу, без лишних прелюдий, по сердцу, сказать очень сложно, особенно с высоты прошедшего времени. И… Справедливости ради, честнее и не сформулировать, потому что разве ж можно эту бесконечную череду всесторонних подлянок жизнью назвать? — Ты не задумывалась никогда, насколько концепция уборки странная, именно как процесс? Получается, ты убираешь старую грязь, чтобы освободить место для новой… — Слушай, а интересное умозаключение, надо записать куда-нибудь, — с неизвестной мне целью Настя похлопала себя по несуществующим карманам шёлкового халата, не подходившего ей ни по одному из параметров, — кстати, ты не встречала мой телефон? Наверное, вчера похерила… Обидно, блин. — В сумке у меня, но включать его не разрешают. Я во всех этих тонкостях шпиёнских не сильна, но как-то отследить можно, наверное, если хватятся. — Хреново, — Дубровская с тяжёлым вздохом подкинула левой рукой покоившийся на подлокотнике пульт, и тот с характерным грохотом упал на скрипучий дощатый пол, — да ёж… Извини, надеюсь, я ничего не сломала. — Давай новости что ли посмотрим, а то вдруг тебя там правда уже в международный розыск подали, — недолго думая, я подобрала пульт и раскатившиеся по разным углам батарейки, собрала всё это добро в единую конструкцию, а потом наконец щёлкнула заветную красную кнопку, — удиви нас, France-2. Небольшая настенная плазма тихонько пискнула, и тёмный экран сменился кадрами из всемирно известной картины Бернардо Бертолуччи, что в своё время и соблазнила меня на подачу документов в магистратуру парижской художественной академии. Именно поэтому я даже позволила себе засмотреться на беззаботно бегущую по Лувру Еву Грей, и сердце защемило от внезапно наступившей ностальгии по затерявшейся в совершенно чужой стране девочке без знания национального языка, зато с нелепым красным беретом на белокурой макушке. — Ой, а я помню, как ты меня на летних каникулах в тихушку от Коммунэры Ильиничны заставляла этих своих «Мечтателей» смотреть… Только бабка за порог — она свою порнографию французскую по видику смотреть. — Ага, — я с ехидной улыбкой закатила глаза и цокнула языком, — ты меня так пристыдить хочешь? Из нас двоих не я подобную порнографию теперь снимаю, дорогуша. — Никакой порнографии, — Дубровская театрально пригрозила мне пальцем, — закон имеет меня абсолютно бесплатно. Давай мотай уже, потом свою нуднятину посмотришь. — Отличный фильм, что тебе всё не нравится? — последовательно замелькали развлекательные каналы, за ними музыкальные, а потом и кабельные новостные пошли, — не думаю, что тебя там мотают абсолютно по всем каналам, но вдруг… Погуглим, если что. — Стой, вот этот оставь… Отмотаешь назад? Внимание нерадивой беглянки привлекла темноволосая ведущая, из цветастой студии вещавшая о почившем в среднем возрасте миллиардере. Ну… Это грустно, наверное, но какая разница, кто там из этих совершенно далёких от нас толстосумов отправился на тот свет? Людям свойственно умирать каждый день, и какими бы крутыми холдингами они не владели, сколько бы нулей не насчитывал их годовой заработок — от судьбы не убежишь. — В Швейцарии в возрасте пятидесяти семи лет скончался барон Бенджамин де Ротшильд, — чем дольше молодая обозревательница своим размеренным тоном вещала с экрана телевизора, тем серьёзнее становилась Настя, — потомок основателя династии Майера Амшеля в седьмом поколении, возглавлявший семейную группу компаний «Edmond de Rothschild Group». Как сообщила супруга покойного банкира, баронесса Ариан де Ротшильд, причиной смерти стала острая сердечная недостаточность. — Ты в порядке? — А? — Дубровская тряхнула своей красной головой, и некогда собранные в лёгкую гульку волосы рассыпались по скрытым шёлковой тканью плечам небрежными окрашенными прядями, — да просто не каждый день умирают Ротшильды, вот и удивилась. Готова поспорить, дедуля твой уже рассказывает всему селу, что «теперь-то Омериге и баксу точно кирдык». — А, ну тут ты права, безусловно, — я хохотнула, потому что в голове уже сложилась картина жарких дебатов между лучшими житковичскими специалистами в сфере экономики, социологии, политологии, конспирологии и вообще всего, чего только можно, — в этом году столько всего произошло, что даже домой ехать страшно… Как представлю все эти дискуссии про «Гейропу», в дрожь бросает сразу. — Часто бываешь там? — собеседница всеми силами пыталась скрыть нарастающее волнение, но бледные пальцы, без конца поправлявшие волосы и полы короткого халата, выдавали её с головой, — у меня ощущение, что целая вечность уже прошла, как мы все разъехались. Мать-то в Анкаре сейчас живёт, одна бабка осталась на родине, сколько не уговаривай её, упёрлась лбом и всё… Чума на лыжах. — Ну да, — я не стала вытягивать причины столь неоднозначной реакции клещами, только смотрела нарочито подозрительным взглядом, в ответ на который Эммануэль, кстати, обычно поднимал руки в капитулирующем жесте и шутил свои шутки про чекистку, засланную к нему из кремлёвских недр, — я сколько за границей живу, мои даже в России ни разу не были, на всё один ответ «што мы там не бачылі, унуча?»… Помню, я когда помладше была, дед меня в Прибалтику брал с собой на какую-то конференцию, вот счастья-то было… — Классе во втором это было, мы тебе все завидовали, потому что этих ваших заграниц никогда не видели, — когда Настя наконец столкнулась со мной взглядом, она тяжко вздохнула и демонстративно развернулась в противоположную сторону, — ну что ты всё на меня смотришь, как на врага народа… Посмотрела бы хоть видео всякие конспирологические, тебя вообще не посвящают в эти тайны мадридского, простите за каламбур, двора? — Владыка мира помер, — я лишь развела руками и как-то равнодушно вскинула брови, — Кондрашка хватил, бывает такое. В какие тайны меня посвящать должны? Я шут придворный, никто в моём обществе вопросы масонских лож не поднимает. — Ох, детка, ты вроде художник, а кругозор… Ну нельзя же в таком вакууме существовать по жизни, это душно, грустно и неправильно. — А что тогда правильно? — напряжение постепенно нарастало, потому что мы обе в очередной раз упёрлись лбом абсолютно на ровном месте и не желали уступать, — Игоря Прокопенко и прочих конспирологов слушать? Мне от этого жить легче станет что ли? — Причём тут Прокопенко вообще, опять у тебя всё прямо, как палка… Уже собирающегося пойти на взлёт от подгорающей задницы скорпиона прервал на полуслове противно визжащий дверной звонок, и, готова поклясться, у меня тогда сердце ушло в пятки от страха. Примерно с минуту я не осмеливалась даже с места подняться, потому что пыталась как-то морально подготовиться к первому в своей жизни «шмону» со стороны французского наркоконтроля… Почему именно французского? Потому что бандитский Петербург и студенческая общага творческого ВУЗа, вот почему. — Ладно, пошла, пока дверь не выломали, — с тяжёлым вздохом я на ватных ногах двинулась в сторону двери и, потоптавшись немного у порога, глянула в небольшой мутный глазок, но никого на лестничной клетке не оказалось, — никого… Для сущей верности я таки решилась выглянуть наружу, потому что чем чёрт не шутит, пока Бог спит: недалеко от лестницы, отодвинутая в сторону открывшейся дверью, валялась растрёпанная охапка странных красных цветов, поверх иссушенных стеблей которых лежал конверт неизвестного мне содержания, облепленный огромным количеством разноцветных марок с чем-то округлым внутри. Хватило ли у меня мозгов не трогать это? Нет, не хватило, но как только конверт оказался в руках, до меня дошла одна простая истина — внутри него было что-то отвратительно тёплое и влажное, от чего бумага уже пошла волнами и начала по швам расползаться, поэтому я сразу же брезгливо отбросила его в сторону. Лучше бы, мать вашу, толпа силовиков под дверью стояла, честное слово, потому что из этого чертового конверта вывалилась жирная чёрная крыса, и я, недолго думая, заорала так громко, что у самой уши заложило, а потом всё слилось в какую-то сумасшедшую замыленную мазню, в которой я ничего кроме собственного сердцебиения не различала. Заскрипели соседские двери, на лестничную клетку постепенно выползли перепуганные старушки, перед глазами бесконечно мельтешила Настя, тщетно пытавшаяся меня успокоить, а я, судя по тому, как активно пятилась назад, судорожно пыталась слиться со стеной, лишь бы подальше от этого кромешного ужаса скрыться. — Да угомонись ты, господи! — в себя я пришла лишь после хлёсткой пощёчины, от которой лицо загорелось диким пламенем, но зато сознание прояснилось от этой животной паники, — всех бабок распугала… Что случилось-то?! — Там, — попытки выдавить из себя что-то более-менее складное успехом не увенчались, потому что из-за сбитого напрочь дыхания я ртом воздух хватала, точно выброшенная на сушу рыба, — там… На фоне сокрушались на своём родном языке встревоженные пенсионерки, которые, очевидно, уже нашли причину моего припадка и теперь скучковались вокруг неё, хватаясь за щеки и выразительно охая, мол, кто же мог такую злостную пакость сделать? — Ну-ка вставай, — Дубровская подхватила меня под плечо и буквально взвалила на себя в попытках затащить обратно в квартиру, — внутри будем разбираться. Что ж нежная-то такая, как ты до сих пор не померла в этом лягушатнике за столько лет? — Я так не могу больше, — когда я наконец набрала полную грудь воздуха и сделала полноценный выдох, из глаз уже скорее от бессилия потекли редкие слезинки, — это невозможно… Что я такого плохого сделала? Что мне сделать, чтобы от меня отстали? — Ну-ну-ну, — нежданно-негаданно Настя обхватила мою голову руками и прижала к своей груди, мягко поглаживая по волосам, — не принимай это так близко к сердцу, придурочных поклонников рано или поздно встречает абсолютно каждая мало-мальски популярная девушка, это всё легко решается парой звонков куда нужно… Не принимай близко к сердцу… Наверное, всё же, быть живым человеком и оставаться при этом в здравом уме — нереально, невыносимо страшно и больно. Именно поэтому все вокруг сумасшедшие, и мне тоже хорошо бы взяться за ум, поскорее с него сойти и никогда больше не возвращаться, а то в этом чёртовом мегаполисе по-другому не принято.