Этюд в Елисейских тонах

Осознание того, что я явно сболтнула лишнего, пришло не сразу, но когда затуманенное сознание наконец прояснилось — готова поспорить, лицо моё от нелепости ситуации тут же покрылось багровыми пятнами, потому что перед глазами буквально вся жизнь пролетела. Идиотка, когда же ты научишься следить за своим языком? Уж кому-кому, а не тебе рассказывать Первой леди про супружескую неверность, позорница. — Что? К моему удивлению, лицо Бриджит вдруг побледнело пуще прежнего, а розовая папка с документами, лежавшая доселе в её руках, с характерным грохотом упала на покрытый замысловатыми узорами паркет. — Да так, — я с трудом преодолела образовавшийся в горле ком и продолжила уже без былой уверенности, — думаю, те синие туфли ему тоже пришлись по вкусу. — Я поняла к чему ты клонишь, — после очередной паузы, в течение которой мы обе панически переглядывались, мадам Макрон подняла упавшую на пол папку и, ещё разок пролистав её содержимое, протянула в мою сторону, — держи. На ватных ногах я сделала три шага вперёд, дрожащими пальцами вцепилась в документы и, как ошпаренная, дёрнулась в сторону, потому что даже представить не могла, что же меня ждёт дальше: Бриджит либо поведётся на мою провокацию, либо вышвырнет меня с работы, как вшивого котёнка. Собственно, вполне справедливо, потому что из нас двоих когнитивных функций не наблюдалось именно у меня, раз уж додумалась ляпнуть такое. — А, — я уткнулась взглядом в яркую обложку с моей фамилией, аккуратно выведенной тонким маркером в уголке, и уже было подумала, что по классике жанра там окажется целая гора компромата от какого-нибудь частного детектива, нанятого Первого леди для расследования адюльтера, — что это? — Это материалы от креативщиков, почитаешь — примерно в курс дела войдёшь, — бдительность госпожа Макрон явно восстановила быстрее меня, поэтому теперь выглядела так, будто нашего неловкого разговора про Феликса и не было, и от такого резкого перехода у меня окончательно взорвался мозг, — мы посоветовались и пришли к выводу, что тебе таки стоит попробовать себя на более приближенном к жизни поприще. — А, арт-менеджмент, точно, — под пластиковой обложкой действительно оказалось огромное количество документов с отчётами, разными схемами, таблицами и диаграммами, — ознакомлюсь обязательно. — Хорошо, можешь идти, — обстановка менее напряжённой упорно становиться не хотела, хоть и уже очевидно было, что Бриджит спустила ситуацию на тормозах и, по крайней мере, сегодня её ворошить точно не планировала, — будь повнимательнее, Нина. — Всего доброго, мадам. При первой же возможности я юркнула за дверь, в пустой коридор, тишину которого нарушало только тяжёлое дыхание поджидавшего под дверью пса, который, кажется, был крайне возмущён тем фактом, что его не взяли с собой. На душе было противно настолько, что описать сложно, потому что с одной стороны я переживала на тему того, что не уследила за собственным языком, а с другой никак не могла выбросить из головы уже вторую за день щекотливую находку… Верить упорно не хотелось, но всё складывалось таким образом, что только умственно-отсталый не заметит связи между чёртовой обгоревшей ложкой, зип-пакетом с белым порошком и кучей шприцов в автомобиле, которым пользуется только он, и от этого у меня очень сильно щемило в груди, потому что подобные увлечения никогда ни к чему хорошему не приводили. — Собака, — если честно, я толком и не знала, куда сейчас идти, потому что по-хорошему уже нужно как-то решать вопрос с незаконным нахождением Насти в стране, а резиденция президента к этому ну никак не располагала, поэтому я просто бездумно двигалась по хорошо знакомым коридорам в сопровождении самого главного здешнего охранника, — какой-то ты сегодня больно активный, дружище. Чёрный собакен, весело размахивая своим крючковатым хвостом, настойчиво бежал следом и отклоняться от маршрута не планировал, и я таки не сдержалась: бесцеремонно плюхнулась на задницу неподалёку от огромного окна с тяжёлыми портьерными шторами и, обхватив собачью морду руками, прижалась к ней собственной щекой. — Эх, а ещё «жизнь собачья», говорят, — собачья шерсть приятно щекотала разгорячённую стрессом кожу, и я очень хорошо помню тот приятный запах собачьего шампуня, напоминающий душистое кокосовое масло, — человечьей-то поди поживи. Немо был не только отлично воспитанным, но и достаточно флегматичным от природы зверем: он не бегал по дворцу целыми днями, не грыз чужие ботинки и ни разу на моей памяти не рыкнул в сторону человека, да и вообще казался мне всесторонне замечательным, хотя, признаться честно, особой любви к братьям нашим меньшим я со времён жизни в родительском доме не питала — слишком уже болезненными казались воспоминания о том, как от безысходности отец не нашёл ничего умнее, чем сожрать собственного пса с макаронами, когда можно было просто бычков наловить на ближайшем черноморском пляже, до которого рукой подать. — Ты такой ласковый пёс, — Немо навалился на меня всем своим солидным весом и перевернулся пузо вверх, очень толсто намекая, что пора бы уже от объятий перейти к наиболее приятному для него способу времяпрепровождения, — кто такой хороший мальчик? — Я? Знакомый голос, разнёсшийся по пустынному коридору точно гром среди ясного неба, заставил меня вздрогнуть от неожиданности, а доселе крутившегося у меня на коленях собакена вскочить и кинуться приветствовать хозяина. И мне бы тоже броситься Макрону на шею и разреветься от бессилья и навалившихся со всех сторон проблем, но я лишь поджала колени к груди и обхватила их руками, не в силах выдавить из себя хотя бы слово. — Ты вроде не собирался на этой неделе возвращаться. Мы созванивались в обед минувшего дня, и он с совершенно бессовестными глазами, абсолютно не краснея, рассказывал мне про съезды НАТО, совбезы и международные саммиты, на которых, если верить новостным сводкам, присутствовало несчётное количество политиков, в их числе даже сам Си Цзиньпин нашёлся, кто угодно, но не молодой и энергичный президент Франции, обычно окружённый камерами со всех сторон. — Политика — стихия непредсказуемая, — Эммануэль сделал несколько шагов вперёд и медленно присел рядом со мной на корточки, — как ты, моя хорошая? — Порядок, — в носу защипало от какой-то непонятной обиды, и я поджала губы, дабы сдержать подступившие к глазам слёзы, — жизнь, правда, в последнее время похожа на бред… И наши отношения, кажется, тому причина. Его серо-голубые глаза почти физически ощутимо резали меня, точно плазморез тонкий лист металла, и мне тогда хотелось орать, судорожно хватая его за руки: я люблю тебя, я любую цену заплачу, чтобы просто быть рядом, как приятное дополнение, но именно от этого мне больно, точно от колото-резанной раны. — Пожалуйста, — остатки самообладания под его растерянно-виноватым взглядом окончательно улетучились, и я, уткнувшись лицом в колени, тихо всхлипнула, больше не в силах сдерживать слёзы, — скажи мне хоть слово правды, тебя же не было ни в каком грёбанном Вашингтоне? Вместо ответа последовал лишь тяжёлый вздох, и я вот тогда я по-настоящему убедилась, что в этот раз не прогадала и не опростоволосилась, потому что когда кого-то очень сильно любишь подобные вещи замечаешь сразу: всё тот же серый костюм, всё те же помятые после перелёта лацканы светлой рубашки, всё те же слегка небрежные кудри, а в глазах тяжёлая, как свинцовые предгрозовые тучи, вина. Это, наверное, много чего может значить, особенно когда речь идёт о человеке, на плечах которого лежит целая ядерная держава… Вообще, если задуматься и слегка отойти от темы душевных терзаний, работёнка у него откровенно так себе, потому что ответственности нереальное количество, а персонального профита ноль, разве что след в истории свой оставить, но стоит ли оно того? — Маленькая моя, — Эммануэль легонько коснулся губами моей макушки, и от этого жеста вниз по спине пробежалось стадо крупных мурашек, — поднимайся, давай поговорим в другом месте? — Просто ответь мне, — каждое слово давалось с огромным усилием, потому что всё сильнее хотелось завалиться на бок и сорваться в дикие рыдания, — ты был там? Вместо ответа Макрон сгрёб меня в охапку и через «не хочу» поднял на совсем уж обессилевшие ноги, и я даже сопротивляться не стала, когда он бесцеремонно подхватил меня под колени и оторвал от земли, потому что единственным моим желанием тогда было выйти куда-нибудь в чисто-поле и заорать так громко, чтобы уши от собственного крика заложило. — Что у тебя случилось? Эммануэль мягко, насколько это возможно сделать с безвольным, как тряпка, телом, опустил меня на многострадальный красный диван в своём кабинете, а я и не знала, что ответить на этот до смешного простой вопрос, потому что случилось у меня, кажется, природное слабоумие, от которого и появлялись все проблемы в моей жизни. — Нин, — президент обхватил мою подрагивающую ладонь двумя своими и аккуратно прикоснулся к ней губами, — скажи хоть что-нибудь уже. Бриджит? Камил? Кто-то ещё? — Враньё твоё беспросветное, — желание биться в истерике постепенно сменялось нарастающей злостью от обиды и непонимания, поэтому руку я выдернула и тут же принялась ей вытирать мокрые, вероятно залитые расплывшейся тушью, глаза, — я… Я понимаю, что я тебе непонятно кто, но зачем это всё? Почему нельзя по нормальному? Ответ я, безусловно, ещё тогда знала, но признавать упорно не хотела — отношения, которые начались благодаря лжи, не могут нести в себе ни капли правды и справедливости, потому что ну… На обмане счастья не построишь. — Покажи запястья, — стоило Макрону открыть рот, чтобы ответить хоть что-то на мои бестолковые сотрясания воздуха, я таки решилась действовать радикально, потому что если не сейчас, то никогда, — пожалуйста. Эммануэль поменялся в лице сильнее и побледнел ещё сильнее, чем было и даже шарахнулся от меня на противоположный край дивана, будто дотронулся до чего-то горячего, но отступать я была не намерена — если уж начала, то надо довести дело до конца, поэтому сама совершенно бесцеремонно схватила его за обе руки, потянула к себе и… Увидела абсолютно чистые запястья, на которых и следа от уколов не наблюдалось. — Ну? Кадык на его шее судорожно дёрнулся, и я даже услышала тихий облегчённый вздох, будто он и сам до последнего не верил, что его не поймают с поличным, и именно этот факт не дал мне успокоиться, поэтому пришлось рубашку выше локтя закатать, и вот тогда уже мне представилось то, чего я боялась больше всего — покрытая тёмно-синими, лиловыми и желтоватыми синяками кожа. — Это… Твоё у меня на кухне было? — А что было у тебя на кухне? — Хватит уже, — от напряжения я уже и не знала, куда себя деть, поэтому просто закрыла лицо руками и откинула голову назад, — ты понимаешь, что от этой гадости кони дохнут, придурочный? Ответа я всё так же не услышала, только почувствовала, как он поднялся с дивана и, судя по звуку, двинулся куда-то в сторону большого витражного окна, свет от которого разбегался по всей комнате множеством солнечных зайчиков и вообще с утра пораньше выглядел как-то особенно, но мне тогда было как-то не до них, потому что объявившаяся проблема затмевала собой всё хорошее вокруг, да и всё плохое, кстати, тоже. — Бусинка моя, — Эммануэль вернулся обратно уже с открытым ноутбуком в руках, и выглядел он совсем не президентом Франции, а скорее побитой собакой, смотревшей на меня с такой растерянностью и грустью, что мне даже как-то стыдно стало от своей напористости, — я… Был в Швейцарии. Только не перебивай меня, пожалуйста. Я, затаив дыхание, молча следила за движениями мужских пальцев по тачпаду, а подвинуться ближе осмелилась только после того, как Макрон сам подозвал меня коротким похлопыванием по вельветовой обивке. — Смотри, — на плоском экране серебристого макбука светились чёрно-белые снимки, содержание которых обывателю понять было ну очень сложно, — видишь белые пятнышки вот здесь? — Вижу, — на каждой проекции действительно отчётливо виднелись слегка расплывчатые белые очертания, и я неуверенно кивнула головой, — а… Что это? — Это рассеянный склероз, Нина. В кабинете повисла звенящая тишина, нарушаемая одним только шумом ветра за окном, и я очень хорошо помню, как смотрела на него глазами, полными слёз, и как тогда тянуло то ли дать ему подзатыльник, то ли прижать к груди и никогда больше не отпускать. Почему от этой его улыбки, чёрт возьми, больно так, будто нож под ребро загнали?