Этюд в Елисейских тонах

— Не переживай так, — Эммануэль улыбался так виновато и печально, что хотелось схватить его за лацканы пиджака и трясти до тех пор, пока эта самая вина из его глаз не пропадёт, потому что она тут была совершенно не к месту, — не хотел говорить тебе, знал, что будешь смотреть с такой жалостью, будто мне в гроб ложиться не сегодня, так завтра. Прохладные пальцы опустились на мою щёку, поглаживая её с таким ласковым трепетом, будто это не я десять минут назад обвиняла его во всех своих бедах, и вот тогда я в очередной раз за это чёртово утро не сдержала слёз.  — Душа моя, — ладонь скользнула под растрёпанные светлые волосы, и Макрон аккуратно, словно боялся спугнуть, коснулся влажной щеки губами, — я хотел как лучше, а получилось… Получилось как обычно, сама видишь. Эль всегда очень много шутил. Шутил о работе и своей старости, шутил о моей паранойе, шутил о Ле Пен и Путине, но так, как он обычно шутит, нормальные люди обычно бьют наотмашь, ломая челюсти и выбивая зубы. И смешно, и, мать твою, очень больно. — Это ведь… Не лечится? Помню, ещё во времена учёбы в санкт-петербургском художественном университете как-то откосила от скучнейших пар по «технологии живописных материалов» и в компании ребят из студенческого актива поехала на благотворительный форум, организованный столичным фондом помощи лицам с двигательными проблемами, и отдельное внимание на одном из многочисленных брифингов уделялось именно этому заболеванию. Если честно, я очень плохо на тот момент понимала, в чём вообще заключался этот недуг, помнила только, что он никак не связан со старческим склерозом и рассеянностью внимания, поэтому озвученный Эммануэлем диагноз казался чем-то настолько страшным, будто ему действительно без году неделю жить осталось. — Нет, — президент тяжко вздохнул, отрываясь от моего засыпанного мягкими, успокаивающими поцелуями лица, — но можно поддерживать состояние ремиссии по несколько лет подряд. Это не так страшно, как звучит, если углубиться в тему. «Не так страшно, как звучит» — эта фраза отдавалась в голове гулким эхом, и мне от неё стало только больнее, потому что под этим его взглядом побитой нерадивым хозяином собаки я не верила ни единому слову. — Буду жить долго, но плохо, — Макрон без конца шутил свои дебильные шутки и всячески пытался меня приободрить, будто из нас двоих я только что призналась в том, что смертельно больна, — а теперь расскажи мне, что там у тебя на кухне. Эммануэль хлопнул себя по ноге, и мне не потребовалось какого-то особого вербального приглашения, чтобы перебазироваться с мягкого дивана на уже ставшие за три месяца родными колени, по которым я, чего греха таить, безумно соскучилась. Несмотря на всю злость и обиду на весь белый свет, скопившуюся во мне за последний месяц, мне очень не хватало этой ласки, без которой меня время от времени ломало, как героиновую наркоманку. Героиновые наркоманы, кстати, долго не живут, точно как и отношения с женатыми мужчинами на порядок старше, но это уже вопрос вторичный, лирический даже, а тогда я молча сидела у него на коленях, жалась всем телом и с трудом сдерживала порывы в очередной раз разрыдаться в слегка помятый после перелёта пиджак. — Я очень соскучился по тебе, — невесомый поцелуй опустился на острую косточку ключицы, и место, которого коснулись влажные мужские губы, будто воспылало жарким огнём, — и безумно рад, что встретил тебя сразу после перелёта. Подарок судьбы какой-то, не находишь? — Расскажи мне, — в горле засел отвратительный ком, напоминавший плотную ватную подушку, в которую натыкали иголок, — про… Это из-за него у тебя голова болит?.. — Голова у меня болит из-за того, что один французский президент встаёт в четыре утра и кофе пьёт вёдрами, — Эль плавно поглаживал меня по волосам, и я, признаться честно, даже несмотря на говённость сложившейся ситуации, под этими прикосновениями таяла, точно поджаренный на костре зефир, — но… Отчасти. А что рассказывать? В жизни и не такое случается, просто теперь нужно внимательнее следить за здоровьем. Говорю же, жить буду долго, но… — Насколько? — Что? — вопрос, наверное, оказался прямым до неприличия, но искать способы смягчить его мне не хотелось или, скорее, даже не моглось, — а… Достаточно. Улыбается. А достаточно — это сколько? Разве можно прожить «достаточно» долгую жизнь? Разве бывает «достаточно» прожитых лет, чтобы со спокойной душой и чистой совестью уйти на тот свет, даже не задумываясь, что неплохо было бы закончить ещё парочку дел на этом? Эти бессмысленные вопросы роились в голове, точно пчёлы в лесном улье, и мне бы прогнать их чёртовой матери, так ведь покусают ещё больше, чем если бы просто своим отдельным этносом жили. — Давай договоримся, — Макрон легонько надавил ладонью на мой затылок, сначала поцеловал в лоб, а затем прижался к нему своим, — постарайся смотреть на меня точно так же, как и до этого. Чем больше ты будешь меня жалеть — тем хуже сделаешь, сама понимаешь. Всё хорошо, мир не рухнул, ядерная война не случилась, никто не подавился ириской насмерть, хотя, если честно, Хасан на обратном пути пытался. — Я… Я не смотрю с жалостью, просто, — у меня даже каких-то адекватных слов не находилось, потому что все они застревали где-то между височной извилиной и речевым аппаратом, а наружу выходили лишь нелепые обрывки фраз, — просто не понимаю, почему жизнь такая… Несправедливая что ли? Почему болеешь ты, а не какой-нибудь злодей-диктатор Ким Чен Ын… Глупо звучит, наверное. — Ты никогда не задумывалась, насколько «удача» забавная штука? Легко её принять, если она на твоей стороне, но если нет — тут же почему-то начинаешь звать это явление несправедливостью и вероломством, — Эль теперь отчего-то уже не выглядел столь растерянным и виноватым, во взгляде его серо-голубых глаз поселилось какое-то доселе невиданное печальное умиротворение, — постарайся смотреть на мир сквозь призму того, что это не с тобой жизнь несправедлива — это просто кому-то другому в этот раз повезло. Конкретно в тот момент мой заранее убитый горем мозг никак не хотел анализировать и воспринимать какую-то информацию, потому содержание этой философской мысли дошло до меня далеко не сразу. Только потом, оставшись наедине со своими мыслями, я ни раз задумывалась о том, что есть в них доля правды: на любое событие, будь то последние туфли на распродаже, которые соседка по общаге увела прямо у тебя из-под носа, или победа вражеской армии в каком-нибудь абстрактном сражении, мы смотрим исключительно со своей колокольни, и обязательно сетуем на жизненную несправедливость, вместо того, чтобы просто принять тот факт, что удача сейчас на чужой стороне — скоро она переменно перейдёт к тебе, точно мячик во время игры в «горячую картошку». — Так что на кухне-то? Маню заправил мою растрёпанную светлую прядь за правое ухо, и я почему-то слегка подвисла от осознания того факта, что вот он, президент Франции, наконец-то, спустя полторы недели телефонных разговоров, сидит передо мной и вместо того, чтобы радоваться долгожданной встрече, вытирает с щёк крокодильи слёзы. — Ничего, — не знаю, сколько времени прошло прежде, чем я начала растирать и без того расплывшуюся тушь тыльными сторонами ладоней по всему лицу и пачкать ей пальцы, но загруженная печальными новостями голова наконец начала проясняться, — это я так… — Точно всё хорошо? — Эммануэль расплылся в своей дурацкой, но немыслимо сильно любимой мной улыбке, — если тебя что-то тревожит, лучше решить эту проблему на берегу. Решить проблему на берегу… Наверное, мою проблему можно было бы решить на берегу, расскажи я о ней в самом начале, как только покинула барселонскую резиденцию Бурбонов, а когда уже столько воды утекло… Я о многом хотела поговорить, но знала, что ему будет больно, и именно поэтому я зарыла это в себе — пусть лучше больно будет мне. Признаться честно, я до последнего надеялась, что со временем Педро сам отвалится от меня, точно кусок грязи с автомобильной шины, и теперь уже, с высоты своего сегодняшнего жизненного опыта, я очень хорошо понимаю одну простую вещь — одной из самых больших проблем наших и без того дурацких отношений были именно многочисленные недомолвки и, как следствие, нежелание решать проблемы вместе, как это положено делать взрослым людям. — Да, порядок, — глаза пришлось отвести в сторону, потому что так бессовестно врать человеку, искренне желавшему мне помочь, было самой настоящей пыткой, — как твоя голова? — Моя голова соскучилась по твоим пальцам в волосах, — мягкие губы внезапно, даже как-то резко, опустились на скулу, затем скользнули выше, обхватили мочку уха, оставляя на ней влажный след, и от этой нехитрой последовательности по телу пробежалась волна тёплых мурашек, — я очень сильно люблю тебя, la meilleure partie de moi. А мы ведь и впрямь любили друг друга, в этом никто никогда не сомневался. Просто так и не выяснили, как жить вместе, не причиняя друг другу эту невыносимую, острую, душераздирающую боль. — И я тебя, — голос вдруг стал каким-то писклявым и надрывистым, потому что от столь неожиданной напористости я растеряла последние способности к связной речи, — очень. Каждое его прикосновение к голой коже вызывало внутри меня целый фейерверк, потому что я охренеть как соскучилась по этим его чёртовым-дурацким рукам, по влажным прикосновениям тёплых губ и вообще по всему, что связано с президентом Пятой республики, поэтому дальше всё происходило точно в тумане. Когда я оказалась в горизонтальном положении, и отросшие курчавые пряди, слегка выгоревшие ближе к макушке, коснулись разгорячённых, беспощадно испачканных поплывшей косметикой щёк, сердце забилось с двойной силой от осознания того, насколько грязно мы выглядим со стороны: вот он, растрёпанный, в рубашке с закатанными по локти рукавами, бессовестно висит надо мной в своём собственном рабочем кабинете, и нам обоим за это ни чуточки не стыдно. — Хочу тебя, — каждое его слово отдавалось в голове дико пульсирующей кровью, и мне тогда показалось, что температура вдруг взлетела градусов до пятидесяти по цельсию, — прямо на этом диване. От всей этой горячей развратности происходящего перехватило дыхание, поэтому единственное, что я смогла сделать — это податься навстречу, утянуть обратно в поцелуй, яростный в своей животной жадности, и позволить сначала коснуться разгорячённой кожи под толстой тканью жёлтого худи, а после и вовсе избавиться от него за ненадобностью. Когда ласки стали совсем уж откровенными, изо рта невольно вырвался тихий вздох: мужские губы коснулись межгрудной ложбинки, язык медленно скользнул чуть выше кружевной линии белья. — Громче. Это какое-то сумасшествие, потому что мы, чёрт возьми, в самом сердце Елисейского дворца, и вот-вот уже начнут сотрудники стягиваться на свои рабочие места, но этот затуманенный желанием взгляд его серо-голубых глаз в совокупности с опускающимися всё ниже ладонями заставил задрожать всем телом, разом забывая и про президентскую резиденцию, и про снующих туда-сюда горничных, и вообще про всё на свете. Вроде бы так много всего сказать хотелось, а слов подходящих никак не находилось… Это, верно, безумие накрыло нас двоих с головой, и теперь уже точно не выбраться, потому что если попытаешься отойти в сторону — непременно упадёшь в пропасть, точно сбитый над Атлантикой советский лётчик. Спутанные волосы, полоумный жар желания и судорожное сбитое дыхание… От волнения сердце стучало так, будто выпрыгнуть хотело, и каждая мышца была натянута до самого своего предела, но когда мужские пальцы скользнули по животу вниз, под резинку серых спортивных штанов, меня будто молнией ударило, и некогда восхитительно приятное чувство возбуждения сменилось диким, просто животным страхом, какого я не испытывала даже в ту ночь, когда впервые легла с ним в одну постель. — Стой, — на горле будто сомкнулись чьи-то костлявые пальцы, и от этого отвратительного чувства всепоглощающей паники хотелось рвать волосы на в голове, а лёгкие жгло, будто воздух вдруг отравили концентрированным хлором, — п-подожди, пожалуйста… Организм будто всеми силами кричал о том, что нужно бросать всё, защищаться и бежать подальше, и я вдруг поймала себя на том, что Эммануэль, раскрасневшийся и возбуждённый, скорее воспринимает мои слова как заигрывания… И от этого становилось ещё страшнее, поэтому я просто хватала ртом воздух, точно выброшенная на сушу рыба, конечности будто судорогой свело, а перед глазами замелькали, точно в ламповом советском телевизоре, воспоминания месячной давности — больничные стены, искажённое анестезией восприятие, отвратительный запах чего-то горелого… И пробирка. Пробирка с набором клеток, остановившимся в развитии в самом начале своего формирования, но от этого ни чуточки легче не становилось. И вроде психотерапия и антидепрессанты помогли, и вроде ситуацию отпустила, а оно всё равно болело тогда и болит по сей день. Это ведь нечестно совсем. — Нина, — не знаю, как много времени прошло прежде, чем вернулась в реальность, но факт того, что я нашла себя свернувшейся в клубок на полу, говорил о том, что всё наконец закончилось, и теперь о пережитом ужасе напоминал только отбитый бок и ощущение собственной крови во рту, вероятно, от прокушенной в припадке щеки, — слышишь меня? Всё хорошо. Макрон сидел рядом, растерянный и очень напуганный, но отвечать на его вопросы не было ни сил, ни желания, поэтому я лишь молча кивнула головой. Каждый раз, когда паника отступает, и мир возвращается на круги своя, на смену истерическому желанию брыкаться и биться головой на стену приходит омерзительное чувство пустоты, будто внутри образовалась чёрная дыра, которая засасывает в себя все существующие эмоции, хорошие и плохие. — Я в Цюрихе с хорошим психотерапевтом познакомился, — Макрон аккуратно, будто боялся спугнуть, лёг рядом, прямо на пол, и опустил ладонь на мою голую спину чуть ниже застёжки бюстгальтера, — давай попробуем? В моменты, когда мы начинали говорить о моих тараканах, казалось, что вместо положенного юным дамам ветра в моей голове расплывался вязкий мазут, в котором, если дотронешься, обязательно увязнешь, а когда вырвешься — ещё очень долго будешь отмывать испачканные в нём руки. — Давай, — тело до сих пор била мелкая дрожь, отчасти из-за того, что холодный паркетный пол очень неприятно соприкасался с разгорячённой кожей, поэтому я подвинулась ближе и обхватила Эммаунэля руками, прижимаясь к нему так же крепко, как утопающий хватается за своего спасителя, — не злишься? — Не злюсь, — Эль с тяжёлым вздохом уткнулся носом в мою макушку, — просто очень сильно переживаю. Трекер на запястье завибрировал, оповещая меня о том, что стрелка часов уже преодолела отметку в половину восьмого, а это значит, что пора бы уже собрать свои манатки и намотать сопли на кулак, потому что скоро во дворец наплывёт толпа сотрудников, горничные начнут суетиться по хозяйству, а ещё я совсем забыла про свою многострадальную подругу, которую бросили на произвол судьбы в президентской резиденции, и будет очень неприятно, если Педро прознает про наши ночные похождения. — Собираться нужно, — я с божьей помощью приподнялась на разнывшимся с психу локтях и очень обрадовалась, когда за этим действием не последовало привычного приступа головокружения, — я там… Не одна приехала. — Кажется, Камил в серебряной гостиной была в компании какой-то мадемуазель, — Эммануэль встал на ноги, следом помог мне подняться, а потом двинулся в сторону своего рабочего стола и тут же принялся искать что-то в ящиках, — могу предположить, твоя. — Да, скорее всего, — я, не зная куда себя деть от стыда за очередной припадок, случившийся ну максимально не к месту, перевалилась с пятки на носок и сцепила руки в замок за спиной, — а… Я пойду? — Не торопись, — Эль наконец отвлёкся от своих поисковых работ и кивнул в сторону кресла, на котором, если задуматься, каждый день вершится судьба страны, — присядь пока. Как оказалось, целью переворачивания на уши горы супер-ультра-мега важных документов и прочих обитателей президентского рабочего места была пачка влажных салфеток, которыми Макрон, недолго думая, принялся оттирать с моего лица остатки расплывшейся косметики, и было в этом жесте что-то такое, от чего на душе становилось спокойнее, и даже какое-то тепло расплывалось от щёк к пальцам рук. — Ничего не болит? — судя по усилившемуся давлению, тушь поддавалась с трудом, так-то оно и не удивительно ни разу, это всё-таки отечественная «Belita», а не все эти ваши люкс, но в середине процесса Макрон почему-то завис, что-то внимательно разглядывая, — у тебя такие красивые веснушки. Никогда не замечал. — Веснушки, — щёки будто огнём обожгло, и я почувствовала, как к ним прилилась кровь, а сердце приятно пропустило удар, — я на оупен-эйре была на днях, вот и повыскакивали. — Молодец, что не сидишь дома, — президент отложил в сторону очередную салфетку и опустил свои прохладные пальцы на мою щёку, аккуратно поглаживая, — ты ведь молоденькая совсем, гуляй себе да гуляй. — А, — расчёсанные бесконечными неприятностями нервы уже настолько сдавали, что я абсолютно в любой фразе, даже самой беспечной и бестолковой, искала какой-то подвох, — намекаешь на что-то? — Нет, — Маню беззаботно «пунькнул» меня пальцем по носу, и поднялся с корточек, вытягиваясь в полный рост, — просто завидую чуточку. Идём? На том мы наконец покинули президентский офис, в приёмном которого уже дежурила на положенном месте Селин — рыжеволосая секретарша, которая с первых же дней работы в Елисейском дворце произвела впечатление энергичной и крайне харизматичной женщины, способной болтать часами на пролёт, дай только повод, а ещё она готовила просто божественное печенье, что среди французов считалось чем-то из мира фантастики, потому что «а чо в смысле не все покупают выпечку в магазине???». — Bon matin, месье Макрон, — скрипнувшая дверь заставила её вздрогнуть, едва не испачкав щёку насыщенно-красной матовой помадой, — о, Нина! Здравствуй, дорогая. Селин подскочила с места и смачно чмокнула меня в щёку, будто и не было рядом президента, перед которым следовало бы вести себя как-нибудь посдержаннее. — Вот, — девушка подцепила со стола ту самую розовую папку, которую я с дуру оставила где-то в коридоре, — ты потеряла. Прошу прощения, сэр, не думала, что Вы уже на месте, звонил господин Ротш… — Я подойду чуть позже, — Макрон буквально на полуслове прервал дотошную болтушку, дабы та не вывалила мне все его рабочие секреты, — и ты обязательно введёшь меня в курс дела, Селин. Распрощавшись с одной из многочисленных сотрудниц дворца, мы двинулись в сторону обозначенной ранее «серебряной» гостиной, ни словом за всю дорогу не обмолвившись. Как и предполагалось, Настю мы нашли в компании Камил: обе безмятежно дремали на маленьком диванчике приглушённого синевато-серого цвета, и мне очень не хотелось этой идиллии мешать, напротив — я бы с радостью присоединилась, потому что почти сутки без сна уже давали о себе знать. — Я не сплю, — Дубровская дёрнулась и приоткрыла один глаз, болезненно щурясь от светящего прямо в лицо солнца, — всё под контролем… Ой! Господин Президент… — О, — прошло примерно полминуты, и Макрон, доселе внимательно всматривавшийся в черты лица моей горемычной подруги, как-то подозрительно засиял и протянул ей ладонь в приветственном жесте, — Антонина? — Анастасия… Судя по виду, Настя от такой реакции выпала в осадок не меньше моего, но руку в ответ таки протянула, предварительно поднявшись на измученные люксовыми «копытами» ноги. — Точно-точно, прошу прощения. Берёзина? — Дубровская… — Ох, да, — руководитель Пятой республики неловко хлопнул себя по лбу, — эти русские фамилии сведут меня с ума… «Россия будущего»? — А? Ааа, — резко сменившееся выражение её лица дало мне понять, что Дубровская наконец поняла, о чём же всё-таки идёт речь, — «Беларуская дэмакратычная апазіцыя». И вот в тот момент в моей голове точно ударила в тарелки дурацкая обезьяна из Симпсонов, потому что матрица явно дала какой-то сбой, если мою бывшую одноклассницу сейчас вот так вот просто узнал французский президент, хоть и перепутав при этом всё, что только можно.