Этюд в Елисейских тонах

Время тянулось мучительно долго, и мне уже казалось, что эта пытка ожиданием никогда не закончится, потому что никаких сподвижек не наблюдалось, даже намёков на них не было, но всё же испытывать на себе праведный гнев протестующих персов от слова совсем не хотелось, поэтому все пассажиры, включая громогласных индийских ядерщиков, мирно ожидали очередного объявления, тихонько бормоча что-то на своих родных языках, коих на борту насчитывалось целых четыре штуки — французский, японский, шведский и хинди. — Шведский забавный… Язык сломать можно, а они ещё так быстро на нём разговаривают. Всё это время мы с Саозиг трепались на какие-то далёкие от окружающей нас реальности вещи, потому что мусолить тему жизненной несправедливости не хотелось или даже скорее не моглось, настолько тяжёлой она была для обывателя, нежданно-негаданно попавшего в политическую среду, где важные дядьки в дорогих костюмах каждый день решают судьбу планеты. — Да уж, скандинавские языки вообще штука уморительная, я в детстве пыталась выучить финский, но быстро остыла, потому что не особо давалось. А ты на каких языках разговариваешь вообще? — Ну-у-у… В Париж я приехала с «голым» английским, французский уже по ходу учёбы выучила, а так я с детства на трасянке говорила, потому что дед русскоговорящий, а бабушке больше белорусский греет… Но с переездом в Петербург адаптировалась к нормальному русскому, потому что все эти языковые помеси звучат очень нелепо. — Трас… Что? Справедливости ради, слово это действительно звучало совершенно по-дурацки, ровно как и какой-нибудь «суржик», а уж для иностранца и подавно, поэтому я тоже не сдержала весёлой усмешки от безуспешных попыток француженки выговорить его. — Трасянка. Это помесь русского с белорусским, у нас в селе в основном все на ней говорили, потому что старшее поколение, как правило, малообразованное, а младшее от них всякое цепляет, и переучить потом очень сложно, а в «приличном» обществе она считается дурным тоном. Типо… Либо ты говоришь на русском, либо на белорусском, иначе запишут в колхозники. — Как-то категорично очень… Получается, твоя эта тра-что-то там это диалект русского или белорусского? Сколько у вас слов непонятных, с ума сойти можно… Ещё есть смешное такое, тоже что-то про восточнославянские языки… Но я не вспомню. — Суржик? Это почти то же самое, но уже русско-украинский и, кажется, с примесью польского… Он, кстати, более распространён, чем трасянка, но оно и неудивительно, население-то во сколько раз больше… В общем, да, забавных слов очень много, но в этом и прелесть нашей языковой группы. Нашу лингвистическую дискуссию прервало внезапное и довольно громкое появление президента, на которого все присутствующие, за редким исключением, весьма красочно отреагировали — одни что-то радостно заулюлюкали, точно толпа малолетних фанаток, другие, напротив, с новой силой забубнили о том, что уже никаких сил нет ждать. — Как Ваши дела, коллеги? — вопрос этот был скорее риторическим, поэтому никто на него даже отвечать не стал, зато Саозиг уже навострила фотоаппарат, чтобы заснять какой-нибудь драматичный кадр, когда только расчехлиться успела, — такой неприятный эксцесс получился, но я уже связался с нашим посольством, всё обязательно разрешится в ближайшее время… Но ничего, добрый знак, я считаю. — С ума сойти можно, насколько добрый, — один из двух индусов саркастично покачал головой, зачем-то натягивая доселе опущенную на подбородок маску под самые глаза, будто Макрон источал какую-то особую, известную только ему заразу, от которой непременно нужно спрятаться как можно дальше, пока не случилось страшное, — протестующие арабы, Господин Президент, это определённо предел наших мечтаний. — Это персы, господин Ахуджа, — лицо Эммануэля на мгновение напряглось, и только самый внимательный наблюдатель смог бы подчеркнуть нараставшее внутри президента раздражение, потому что привычная лучезарная улыбка быстро скрыла все его внешние проявления, — не переживайте так, протестная деятельность населения — это первый шаг к принятию ими демократических ценностей. Правда, Нина? — Спорное заявление, учитывая, что они топят против нашего «демократического» присутствия здесь, — я не осмелилась произнести это в полный голос, потому что могучая кучка дядек в дорогущих костюмах непременно подняла бы меня на смех, мол, гляньте на эту святую простоту, — но Вам, Господин Президент, лучше знать. — Да, мне определённо лучше знать, — судя по пробивавшейся сквозь беспечную улыбку нервозности, дела действительно обстояли достаточно печально, и моя язвительность только масла в огонь подливала, — господа, могу я пригласить Вас выпить кофейку с печеньем в переговорке? Места на всех хватит, не стесняйтесь. Постепенно и дипломаты, и без конца бубнившие учёные таки поддались на президентские уговоры, а нам с Саозиг и вовсе особого приглашения не требовалось, ей, по крайней мере, уж точно, потому что такова доля фотографа — следуешь за Макроном тенью, куда бы его не занесла нелёгкая, и порой задачей это становилось практически невыполнимой, потому что иногда молодому и активному лидеру взбредало в голову носиться по площадке электровеником и напрочь рушить этим свой образ сурового владыки мира. Эта самая загадочная бортовая переговорка, способная уместить в себе делегацию из пятнадцати человек, оказалась вытянутой, но оттого очень узкой комнатушкой с длинным столом и несчётным количеством стульев, между каждым из которых при желании можно втиснуть ещё по одному. — Если кому-то жарко — пульт от кондиционера у меня, — Эммануэль уселся во главе стола и, воровато оглянувшись по сторонам, кивком указал мне сесть рядом с ним, на углу, — у каждого под столом своя кнопочка для вызова стюардов, так что не стесняйтесь лишний раз ей воспользоваться. Абстрагировавшись от президентского щебетания в тщетных попытках разрядить повисшее в салоне напряжение, я, как и было приказано, села по правую руку и продолжила всё также молча наблюдать за суетящимися «попутчиками», которые так и нарывались на грубость со стороны французского лидера. Справедливости ради, его вины в происходящем не было, потому что кто вообще мог предположить подобное? Случилось и случилось, чего бубнить-то теперь? — Как самочувствие? В своей глубокой задумчивости я даже не сразу поняла, что Макрон наконец обратился ко мне, поэтому сначала никак не отреагировала, и чуть со стула не свалилась, когда почувствовала на бедре прохладную мужскую ладонь. — Не пугайся, — в разгоревшейся между учёными и дипломатами дискуссии шёпот президента едва различался, хоть и сидели мы настолько близко, что он без малейшего труда дотягивался до моих ног с таким невозмутимым видом, что со стороны и не заподозришь, — ты бледненькая. Всё хорошо? — Просто замечательно, — недолго думая, я совершенно бесцеремонно смахнула его руку со своего колена, потому что вдруг почувствовала редкостное отвращение ко всему происходящему, — помирились? — О чём ты? — С женой помирились? Это его издевательское спокойствие отдавалось внутри меня раздражительными вибрациями, и мне тогда очень хотелось сбежать подальше от этой несчастной переговорки, чтобы спрятаться под плюшевый плед, под которым дремала большую часть полёта, а лучше вообще отмотать время назад и сразу отказаться от этой уже успевшей осточертеть за первые свои часы поездки. — Помирились. Ничего страшного, нормальное явление… Тебя тревожит что-то? — По-моему, это не лучшее место для разговоров по душам… Я пойду, наверное, — только я начала подниматься с места, меня тут же ухватили за запястье, поэтому пришлось сесть обратно, — что? Всё нормально, правда. — У меня для тебя небольшой подарок есть, — Маню ладонь мою отпускать не спешил, поэтому я бесконечно озиралась по сторонам, кабы кто из присутствующих зевак чего не подумал, — хотел оставить до вечера, но что-то как-то нас выгружать не спешат… Может, хоть так я твоё прощение выслужу? — Вы, Господин Президент, если хотите выслужить моё прощение, — тут уж я перешла на совсем тихий шёпот и даже чуть-чуть приблизилась в Эммануэлю, чтобы он точно меня услышал, — верни мне мою, прости Господи, одежду… Это отвратительно и вообще ни разу не смешно, честно. — А, я уже и думать забыл про это, — Макрон ехидно хохотнул, чем незамедлительно заставил меня закатить глаза куда-то в мозг, — пока господа тут спорят между собой, предлагаю потихоньку сбежать отсюда и уединиться. — Не забудь Бриджит сразу пригласить к нам, чтобы без сюрпризов, — я предприняла вторую попытку встать, и эта уже увенчалась успехом, — минут через пять выходи после меня. Показательно вильнув бедром, я быстро, как мышка, скользнула мимо не на шутку разбушевавшихся дипломатов и наконец вернулась в коридор, показавшийся после узенькой комнатушки просто невероятно просторным, так что на душе сразу стало спокойнее, да и даже дышать как-то легче, потому что даже несмотря на исправно работающий кондиционер из-за большого скопления людей в таком маленьком пространстве было неимоверно душно. Эммануэль выполз следом через несколько минут, и мы молча двинулись в сторону уже знакомого мне кабинета, дверь которого, украшенная золотой табличкой с тиснёной каллиграфической надписью «M. le Président», расположилась в противоположном конце коридора. — Обижаешься на меня? — как только мы оказались внутри, Макрон щёлкнул дверным замком за моей спиной и аккуратно, точно боялся сломать меня одним небрежным движением, прижал к себе, — извини, мне, наверное, не стоило вас двоих с собой брать, но… — У тебя постоянно какие-то «но», — не успел он договорить, я без особых усилий выкрутилась из объятий, прижалась к закрытой двери спиной и отвела глаза в сторону, в попытках сдержать в очередной раз накатившие от обиды слёзы, — и я не слепая, я не умственно-отсталая… И если тебе кажется, что я не могу сложить два плюс два — ты очень сильно ошибаешься. Можешь «внучке» своей спасибо сказать, она мне о тебе и твоих способах решения семейных проблем достаточно поведала. — Внучка? — Эммануэль слегка нахмурился, не сводя с меня внимательного взгляда своих серо-голубых глаз, — а, Бриджит рассказывала мне ту нелепую историю с обезьянником… Где ты её нашла вообще? — Сама нашлась, — от бессилья хотелось сползти по стенке вниз, свернуться в комок и разрыдаться, но бесконечный поток обвинений рвался наружу, точно беспокойная горная река, — я больше так не могу. Это невозможно, жить постоянно как на пороховой бочке, ждать чуда какого-то… Мне двадцать три года, а я уже стала запасным аэродромом для сорокалетнего женатого политика, просто предел мечтаний, безусловно! — Ну что за глупости, иди ко мне, — Макрон сделал шаг вперёд и протянул ладони в мою сторону, но я в ответ лишь сильнее вжалась в гладкую пластиковую поверхность и выставила руки вперёд в сдерживающем жесте, — никакой ты не запасной аэродром, просто сейчас очень сложный период, и как только он разрешится — мы с тобой снова начнём проводить столько же времени, сколько и раньше. — Тебе не надоело самого себя обманывать? Ладно я, дура малолетняя, сколько угодно можно лапшу на уши вешать, но… Это разве приятно? Тебе самому хоть какое-то удовольствие доставляет всё происходящее? — Мне доставляет тот факт, что у меня есть ты. Этого разве недостаточно для счастья? — Конечно, стартовый набор самой счастливой женщины на свете, — я поочерёдно начала загибать пальцы, — шкериться от твоей жены, на постоянной основе врать ей в глаза, не выходить на улицу вместе, не держаться за руки прилюдно… И этот список можно до бесконечности продолжать, определённо хватит для полного счастья, да! — Нин, — Эммануэль вскинул руки в капитулирующем жесте, и взгляд его вдруг стал таким виноватым, что мне на мгновение стало стыдно за своё поведение, но шквал негодования закрывал собой абсолютно все эмоции, — послушай меня, пожалуйста. — Давай, расскажи мне про свою самую важную на свете работу, про то, как важно сохранить образ порядочного семьянина в глазах избирателей… Я же этого никогда ещё не слышала, — я уже даже не сдерживала слёз, методично билась затылком о многострадальную дверь и буквально на крик перешла, будто Макрон от этого предпримет хотя бы одну попытку по-настоящему услышать меня, — только не забудь на этот раз поведать, почему нельзя было сохранить этот образ в реальности, а не только для красивой картинки? Я больше не могу скакать перед вами всеми, как цирковая собака… Это отвратительно, сколько раз ты говорил мне, что вы просто «соседи», но при этом почему-то про меня рассказывать ну никак нельзя. Неувязочка какая-то получается, правда? — Господи, — из самозабвенных рыданий меня выдернула неожиданно сменившаяся интонация, и я наконец посмотрела в сторону Эммануэля, который вдруг отшатнулся назад и ухватился дрожащими пальцами за стол, едва не валясь с ног, — какое же всё чёрное… — Что? — я сначала и не сообразила, что происходит, а когда дошло — мигом бросилась к нему, чтобы подхватить под плечо, потому что президент всем своим видом подсказывал, что ещё чуть-чуть — и он непременно свалится вниз, — что случилось? То есть… Что мне сделать? Дальше всё было как в тумане — не помню, как дотащила его до ближайшего кресла, но так страшно мне, наверное, ещё никогда не было, потому что подобных припадков мне видеть ещё не доводилось, хоть и изрядно начиталась всякого про то, как протекает его недуг, как его лечить и что в случае «чего» делать. Только вот все знания вдруг улетучились из головы, точно их никогда там и не было, поэтому я лишь плюхнулась перед ним прямо на пол, больно ударившись коленками о твёрдое покрытие, и принялась размахивать перед лицом кипой доселе валявшихся на столе документов, пока наконец не додумалась о том, что если кнопка вызова стюардов есть в переговорке — значит здесь она и подавно должна быть. — Сейчас-сейчас, — бумажки полетели в сторону, и я в две руки принялась исследовать внутреннюю поверхность столешницы, пока наконец не обнаружила на краю заветную кнопку, — иии… Всё, сейчас… Дверь! Сиди здесь, никуда не уходи. По пути к выходу умудрилась запутаться в собственной юбке и в очередной раз разбить в кровь коленку, но это всё мелочи жизни в сравнении с тем, что я, умница-красавица, своими психами буквально довела французского лидера до припадка, и совершенно не понимала, что с этим делать. — Господин Президент, — оперативно образовавшаяся в кабинете бортпроводница, не успев толком пройти внутрь, начала чеканить положенную протоколом речь, — чем могу по… Боже мой, снова? Мадемуазель, отойдите, пожалуйста, в сторону и не паникуйте. Я отскочила в сторону, как ошпаренная, и от этого её спокойного «снова» почему-то волосы на затылке встали дыбом, и всё тело вдруг судорожно передёрнуло. Стюардесса же, в свою очередь, протиснулась между мной и креслом, где в полуобморочном состоянии продолжал что-то бредить себе под нос Эммануэль, затем выудила из нижнего ящика небольшую металлическую коробочку, а дальше я уже не помню, потому что у самой перед глазами поплыло и не прояснялось до того момента, пока эта же самая спасательница не потрепала меня за плечо. — Мадемуазель, Вы в порядке? Не беспокойтесь, всё самое страшное уже позади. — Я, — если уж обратили внимание на меня, значит здоровью президента действительно ничего уже не угрожает, так что от внезапно накатившего облегчения я с трудом сдерживала эмоции, — да, в полном… — Спасибо, Альбертин, — голос Эммануэля звучал хрипло, но уже не так замогильно, как в начале приступа, — Вы можете идти… Мне действительно намного лучше. Когда стюардесса откланялась, я уже перестала терпеть, подползла к нему и, уткнувшись носом в колени, разрыдалась ещё пуще прежнего, потому что насколько бы сильно я не обижалась на наши дебильные отношения, каждый раз, когда ему что-то по-настоящему угрожало — я делила и впитывала всю эту чёртову боль в себя, потому что иначе никак. Ведь он всегда был и остаётся по сей день неотъемлемой частью меня. Самой нежной, но оттого до невыносимости болезненно-чувствительной.